Речь и самораскрытие
- ставя дополнительные уточняющие вопросы якобы для уяснения частных позиций, пополнения информации;
- начав своё сообщение «издалека », с чего-то, имеющее отдалённое отношение к обсуждаемому вопросу;
- с помощью создания искусственной паузы.
Виртуозы переговоров тем и отличаются от остальных, что в напряжённой обстановке способны во имя заполнения паузы произносить блестящие, гладко отшлифованные речи… ни о чём.
К уловке оттягивания возражения прибегают не уверенные в своей правоте, теряющиеся в присутствии высокого начальства и в атмосфере серьёзных переговоров люди. Приём также даёт временную передышку утомившимся, растерявшимся из-за психической напряжённости деловой беседы, сомневающимся не выдать своего отчаянного состояния невербальными сигналами: не суетиться, не жестикулировать сверх меры, не ускорять речь, не изменять тональность высказывания и т. п.
Вернёмся к рассмотрению корректных приёмов убеждения партнёра. Если путём достижения компромисса договориться не удаётся, можно обратиться к другим приёмам и уловкам.
Ссылка на удачные доводы партнёров – предоставление им инициативы.
Приём вписывается в известные тактические рекомендации «не доказывай лишнего», «переложи на другого бремя доказательств». Вполне лояльный приём, если учесть, как мало среди нас желающих принять ответственное решение, особенно в критической ситуации.
В менее масштабных межличностных столкновениям применение приёма выглядит примерно так:
- Подсудимый, почему вы отказываетесь от последнего слова?
- Думаю, это лишнее, господин судья. Всё, что нужно было сказать, изложил мой адвокат, а всё, чего говорить не стоило, сказал прокурор.
Упреждающая аргументация – перехват инициативы.
В данном случае речь идёт не о самостоятельном тактическом приёме, а о лояльной уловке. Аргумент заменяется неким «вопросом на засыпку », отвечая на который оппонент с опозданием обнаруживает несостоятельность своих контрдоводов (ещё до того, как намеревается пустить их в ход).
Пришёл к Фёдору его приятель, он же – давний должник. Помялся на пороге и начал:
- Старик, я к тебе с просьбой…
Фёдор, не будь дураком, сообразил, что за сим последует просьба дать ещё денег, и пустился на хитрость:
- Вася, у меня к тебе такое предложение: что бы ты ни просил, я всё исполню, но у меня встречная просьба – сперва ты исполни мою, а потом я твою. Идёт?
- Да друг сердечный. Ради тебя я на всё готов, - опрометчиво согласился Василий.
- Тогда слушай. Я тебя умоляю: не проси больше у меня в долг…
Коммуникативные качества речи
Понимание норм литературного языка не имеет пока желаемого и нужного единообразия. И это касается не только вопроса о том, что такое норма, но и вопроса о том, все ли структурные уровни языка имеют норму, а если да, то чем эта норма специфична на каждом уровне.
В частности, совсем неясно, имеет ли норму лексический и лексико-семантический уровень литературного языка. Одни авторы такую норму предполагают и говорят о ней, другие — предпочитают о ней промолчать. Есть и такие, кто в ее существовании сомневается. К числу сомневающихся должен отнести себя и автор этой книги.
Но если так, норма воспринимается и применяется в результате действия речевого автоматизма; если норма усвоена, нет колебаний в выборе языкового варианта — есть «правильно» и «неправильно», «так говорят» и «так не говорят». Все это хорошо применимо к произнесению фонем и их вариантов, к месту ударения в слове, к образованию форм слова и самих слов, к построению предложений и к типам интонирования. Однако все это не применимо или применимо с какими-то сложными оговорками и сомнениями к употреблению в речи слов и их значений.
Выбор слова и его значения для введения в речь регулируется скорее не нормой, а целесообразностью. Об этом, между прочим, убедительно говорит авторское редактирование текста. Пушкин и Л. Толстой, Чехов и Маяковский в большинстве случаев заменяли одно слово другим, а другое — третьим и четвертым не потому, что первое слово было неправильно: оно было неточно или неуместно, не вступая в противоречие с указаниями толковых словарей и грамматическими предписаниями. В использовании лексики и лексической семантики речевой автоматизм не срабатывает или оказывается недостаточным. Требуется соотнести речь и с языком, и с сознанием, и с действительностью, и с условиями общения для того, чтобы найти единственно нужное размещение единственно нужных слов (по убеждению Л. Толстого).
Было бы очень просто читать студентам доступные и понятные лекции, вести действенную пропаганду, создавать образцовые художественные тексты, если бы выбором и применением слов и их значений управляла норма. Но она всем этим не управляет. И поэтому остается неясным, что называют лексической нормой ее защитники.
Требует обновленного осмысления старое различение выразительных и изобразительных средств языка (или речи?). По смыслу терминов получается, что одни — «выражают», другие — «изображают»; одни как будто соотнесены с сознанием, другие — с миром вещей. Антитезы, повторы, анафоры — выражают, эпитеты, метафоры, метонимии — изображают.
Но ведь в речи функции выражения и функции изображения очень часто объединяются, сливаются и их носителями оказываются одни и те же средства языка. «Ты как отзвук забытого гимна в моей черной и дикой судьбе» (А. Блок) — какие слова и их сочетания «выражают», а какие «изображают»?
Деление средств языка на изобразительные и выразительные воспринимается в наше время как очень традиционное и едва ли оправдываемое фактами. И вместе с тем это деление хочется как-то принять и сохранить — может быть, с большими теоретическими поправками.
Напрашивается, например, попытка «изобразительность» отдать лексике и семантике, а «выразительность» — синтаксису. Но ведь и слова не только «изображают», но и «выражают»; коммуникативное качество выразительности создается своеобразием организации в речи средств языка, включая и лексику, и ее семантику.
Может быть, следует принять термин «изобразительно-выразительные средства языка», уже известный современной науке? Этот термин не требует обязательного разграничения «изобразительности» и «выразительности» и позволяет строить типологию изобразительно-выразительных средств уже на прочной базе языковой структуры (лексические изобразительно-выразительные средства, словообразовательные, морфологические, синтаксические, интонационные, фонемно-акцентологические). При этом не упускалась бы возможность замечать изменение «силы» выразительности (или изобразительности) при переходе от одного структурно-языкового типа изобразительно-выразительных средств языка к другому. Таким образом, удалось бы сохранить традиционную идею изобразительности лексики и выразительности синтаксиса, придав ей более гибкое и более верное осмысление и применение-
Как же изобразительно-выразительные средства языка используются речью для формирования и функционирования ее коммуникативного качества — выразительности? Может ли быть выразительной речь, если в ней нет изобразительно-выразительных средств языка? Если принять во внимание то, что изобразительно-выразительные средства применяются, как правило, и, прежде всего в речи художественной, поставленный ранее вопрос можно переформулировать: может ли быть выразительной нехудожественная речь (публицистическая, научная, деловая)?
Но на этот вопрос ответ подсказывается нашим речевым опытом: да, и публицистическая, и научная, и даже деловая речь может быть в той или иной степени выразительной. Какими средствами языка и какой их организацией в структуре речи это достигается?
3. Уже упоминалось о том, что одно и то же коммуникативное качество речи может обосновываться двумя или даже тремя отношениями языковой структуры речи к неречевым структурам.
Так, точность речи зависит не только от соотношения речь — мышление, но и от соотношения речь — действительность. Чистота речи регулируется не только соотношением речь — язык, но и соотношением речь — сознание (его нравственные аспекты).
Это ставит перед учением о культуре речи вопрос, о типах или вариантах того или иного коммуникативного качества, обусловленных раздельностью или совместностью влияний, оказываемых на него отношениями речевой структуры к неречевым. Точность речи может быть предметной, понятийной, образной и смешанной. Логичность может быть предметной, понятийной, образной и смешанной. Чистота может быть структурной, понятийной и смешанной. Выразительность может быть структурной, образно-эмоциональной, понятийной и смешанной и т. д.
Понятно, что описание этих типов или вариантов коммуникативных качеств могло бы помочь более строгому пониманию возможностей практического влияния науки и преподавания на уровень речевой культуры, могло бы помочь выработке соответствующих рекомендаций.
4. В коммуникативном акте участвуют два сознания — сознание автора речи и сознание адресата. В идеале коммуникативный акт должен опираться на адекватную работу этих двух сознаний, и это должно быть обеспечено качеством речи.
Вдумаемся в своеобразие и сложность этой задачи. Как правило, автор речи выражает какую-то уже известную его сознанию, переработанную и освоенную этим сознанием информацию. Адресат должен, восприняв речь, выработать такую же информацию, обратившись, прежде всего к ее источнику, т. е. каким-то явлениям, фактам, сторонам действительной жизни. Но для того, чтобы информация, выраженная и информация «воспринятая» (а точнее, выработанная сознанием адресата под воздействием речи) оказались адекватными, необходимо: а) чтобы источник информации был у автора речи и адресата один и тот же; б) чтобы оба сознания эту информацию, идущую из одного и того же источника, одинаково ограничили в самом источнике; в) чтобы оба сознания эту информацию одинаково осмыслили и выработали к ней одинаковое отношение, одинаково ее оценили; г) чтобы оба сознания одинаково относились к языку, его знакам и их значениям. Можно предположить, что все эти условия не будут соблюдены почти никогда, поэтому информация, выраженная речью, и информация, выработанная сознанием адресата под воздействием речи, будет так или иначе различаться, ее адекватность не будет обеспечена.
Естественно, возникают вопросы, затрагивающие проблематику культуры речи. Один из них: в какой мере расхождения информации в сознании автора речи и ее адресата будут зависеть от ее структуры, а в какой — от иных, неязыковых условий (знания человека, его опыт, возраст, уровень развития, темперамент и т. д.). Как преодолеть с помощью самой речи опасность неполного понимания автора речи ее адресатом, если это неполное понимание вызвано неязыковыми условиями? Например, как преподаватель, знающий в своей области неизмеримо больше, чем студент — его слушатель, может максимально уменьшить опасность неполного или неверного понимания путем соответствующей корректировки речи?
Можно думать, что обсуждаемая здесь проблема «двух сознаний», участвующих в акте коммуникации, очень важна не столько для теории культуры речи и описания ее коммуникативных качеств, сколько для самой практики речевого общения. Ведь все области деятельности, где язык применяется в качестве профессионального оружия (художественная литература, наука, преподавание, пропаганда, публицистика и т. д.), заинтересованы в том, чтобы посредством речи сводить к минимуму различия в информации, зависящие от несовпадения работ двух сознаний.
5. Поставленные вопросы, связанные с двумя сознаниями, участвующими в акте коммуникации, своеобразно возникают и тогда, когда мы начинаем осмысливать действенность речи. Не получается ли нередко так, что речь действенна по мнению автора и мало действенна — по мнению читателя или слушателя (пусть ни тот, ни другой не использует термин «действенность»)? Автор речи, если он не имеет специальных знаний о свойствах языка и возможностях речи, не может оценить степень ее действенности; адресат это может сделать хотя бы потому, что понял то, что услышал или прочитал, либо не понял, захотел что-то изменить в своем поведении или не захотел и т. д,
Действенность речи усиливается или ослабляется не только в зависимости от того, какие средства языка и как были применены, но и в зависимости от того, для выражения какой информации они были использованы — достаточен ли был в этой информации тот ее слой, который создавался не воздействием объективного мира, а реагированием на это воздействие, его эмоциональным и эстетическим восприятием и оценкой — в сознании автора.
Но все это вопросы, которые уже возникли, однако решение их пока не вполне подготовлено, и это суживает возможности рекомендательного влияния науки на речевое поведение людей.
6. Очень сложной и малопроясненной остается проблема взаимодействия и взаимообусловленности семантики языковых знаков, вошедших в речевые цепи, и выражаемого этими цепями смысла, т. е. конкретной логической, эмоциональной и образно-эстетической информации. Во «Введении» уже было сказано о том, что следует различать значение, семантику языковых знаков и смысл текста. В 70-е годы сделана не одна попытка объяснения перехода от «смысла к тексту» путем создания различных «порождающих» моделей. Однако ни одна из этих попыток не дала обещанных результатов.
Но все же можно предположить, что суть проблемы заключена в том, что смысл текста — это выражаемая им информация о конкретной работе сознания отдельного человека в процессе отображения вполне определенных, именно этих сторон, явлений, предметов реального мира; семантика языкового знака (его значение) — это присущее ему свойство выражать и возбуждать информацию о чем-то, что отличается от него самого. Языковой знак благодаря этому свойству членит многообразие и многоразличие динамичной и постоянно меняющейся информации о конкретной работе сознания на конечное, хотя и очень большое, число обобщающих смыслы значений, которые и становятся опорой и условием возникновения и выражения все новых и новых смыслов.
Из этого пояснения очевидно, по крайней мере, то, что смысл текста и семантика языковых знаков (прежде всего слов) предполагают друг друга: семантика слова — результат отвлечения от смыслов и обобщения их; смысл текста — результат работы конкретного сознания, опирающейся на семантику слов, которая может быть представлена как некий информационный инвариант, меняющийся вариативно в смыслах текста.
Проблемы речевой культуры, в частности проблемы коммуникативных качеств речи, не могут быть полностью решены без внимания к сложным и пока во многом неясным вопросам соотношения и различия семантики языкового знака и смысла текста.
7. Неразрывность семантики знаков языка и смысла текста по-особому освещает некоторые стороны коммуникативных качеств речи. Очевидно, что такие качества речи, как точность, логичность, выразительность, действенность, уместность, не могут быть поняты, если структуру речи (со свойственной ей семантикой) взять вне ее связи со смыслом текста. Можно, видимо, говорить о взаимном воздействии семантики знаков языка на смысл и смысла на коммуникативные возможности знаков языка, их речевых цепей.
Языковая структура речи, воздействуя на сознание слушателя или читателя, получает заряд не только от языка, но и от смысла текста. Лишь теоретически можно (и нужно!) речевую структуру брать в ее отвлечении от смысла — для более полного и точного постижения ее коммуникативных свойств и особенностей. Практически же, в общении, в коммуникативном акте, структура речи работает как выражающая вполне определенный смысл текста, и в зависимости от того, какой это смысл, как он взаимодействует с речевой структурой, усиливаются или искажаются и ослабляются коммуникативные качества речи.
Можно привести только один пример. В «среднем» коммуникативные качества речи художественной окажутся более сильными по воздействию на сознание адресата, чем коммуникативные качества речи научной или деловой. Объяснение этого факта нужно искать не только в том, что художественная речь богаче по набору и использованию средств языка, но и в том, что эта речь эмоциональнее, активнее, личностное по выражаемому ею смыслу.
Заключение
Все эти соображения неизбежно приводят к выводу о том, что мы допустили бы большую ошибку, если бы забыли, что язык, по Марксу, это практическое, действительное сознание и что нет и не может быть речи самой по себе — она всегда выражает то или иное содержание, смысл, конкретную информацию, которая становится одним из условий речевой культуры.
Один из сложных вопросов, возникающих перед учеными, обдумывающими проблему «речь и сознание», — это вопрос об эстетическом восприятии речи, ее структуры сознанием. Речь может восприниматься как красивая и некрасивая. Но те состояния сознания, которые побуждают человека сказать «Как красиво!» или «Как безобразно!», — эти состояния сознания в очень большой степени зависят от господствующих социальных интересов и вкусов и в известных пределах меняются вместе с ними. Эстетические идеи и представления в классовом обществе носят классовый характер, и в обществе, свергнувшем эксплуататорские классы, эти идеи и представления социально обусловлены; поэтому они не могут быть совершенно одинаковыми у разных людей, даже если эти люди живут в государстве, способствующем усилению социальной однородности общества — стиранию классовых различий, существенных различий между городом и деревней, умственным и физическим трудом и т. д. Кроме того, нужно принять во внимание воздействие на отдельных людей созданных в прошлом эстетических ценностей и различие этих воздействий. Одним словом, люди неодинаково осознают и оценивают (разумеется, не всегда) одни и те же произведения искусства, различные эстетические стороны жизни.
Есть словесные произведения, эстетическое воздействие которых настолько сильно, что оно становится бесспорным и как бы снимает многие различия в восприятии и оценке прекрасного, существующие в обществе. Достаточно назвать в истории русской литературы и словесного, речевого творчества имена Пушкина, Л. Толстого, Чехова, Блока. Однако известно, какие страсти рождало пламенное, поэтически-ораторское слово В. Маяковского; страсти поулеглись, но деление читателей на сторонников и противников поэта осталось. Причины — прежде всего в необычности для традиционной поэзии речевой системы поэта, в необычности отбора в поэзию языковых средств и способов их речевой организации.
Учение о речевой культуре не может обойти вопрос об эстетическом восприятии речи. Он важен и для теории, и, еще больше, для практики. Чтобы наш социалистический идеал выступил «во всем его величии и во всей его прелести» (Ленин), образ героя должен отличаться жизненностью и убедительностью. Только на высоком уровне художественности произведения будят мысль и тревожат души.
Уроки писателей-классиков, требовавших от себя и других самого строгого критического отношения к слову, его эстетическим свойствам и возможностям, не утратили своего значения и сегодня. Однако много еще книг, похожих одна на другую. «Язык в таких книгах,— как отметил Г. Марков,— сугубо правильный, но бесцветный, без солей, витаминов и, не побоюсь сказать, без микробов, то есть без признаков живой материи». Для улучшения качества художественной литературы пристальное внимание писателей и критиков должно быть направлено и на речевую культуру художественной речи, в особенности на ее эстетические свойства.
Список рекомендуемой литературы
Якубинский Л.П. О диалогической речи // Избранные работы: Язык и его функционирование. М., 1986.
Голанова Е.И. Устный публичный диалог: жанр интервью // Русский язык конца XX века (1985-1995). М., 1996.
Диалогическая речь. Монологическая речь // лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.
4. Родос В.Б. Теория и практика полемики. Томск, 1989.
Русский язык в его функционировании. Уровни языка. М., 1996.
Муратов С.А. Диалог: телевизионное общение в кадре и за кадром. М., 1983.
Отт У.М. Вопрос + ответ = интервью. М., 1991.