Xreferat.com » Рефераты по культуре и искусству » В поисках жанра (Новые книги об авторской песне)

В поисках жанра (Новые книги об авторской песне)

мысли Высоцкого в песне «Конец “Охоты на волков”, или Охота с вертолетов» (1978), он приходит к выводу, что песня эта содержала смысловой поворот, заметно уводящий в сторону от произведения-претекста — созданной десятью годами раньше и уже успевшей стать классической «Охоты на волков» («Что останется от этой “Охоты”, если выяснится, что за флажки ушла вся стая? “Кровь на снегу” тут же окажется клюквенным соком...» и так далее, с. 110). Стремясь сохранить смысловую преемственность между песнями, поэт вносил поправки и добавлял мотивы, которые при автономном прослушивании более позднего произведения могут вызвать (и поначалу вызвали у автора статьи) недоумение, заронить сомнение в том, что герой второй песни — тот же самый волк.

«Волчья» тема подробно разрабатывается и в статье С.В. Свиридова «Конец ОХОТЫ. Модель, мотивы, текст», перекликающейся с предыдущей статьей и отчасти с ней созвучной. С.В. Свиридов тоже замечает поэтическое несоответствие двух «волков», но его это интересует применительно к проблеме художественного пространства, анализ которого позволяет сделать вывод: «В заключительной песне “Охоты” нет той веры в героя и веры герою, которая была в первой песне. Но поздняя вещь сложнее и трагичнее ранней, за счет тех сомнений, которые воплотились в ней...» Песня 78 года «выражает философскую рефлексию о границах человеческой свободы вообще» (с. 159), и для позднего Высоцкого это в самом деле показательно. Данная статья вошла как отдельная глава в кандидатскую диссертацию С.В. Свиридова «Структура художественного пространства в поэзии В. Высоцкого», защищенную в 2003 г. на филологическом факультете МГУ. Кстати, это уже пятая диссертация по авторской песне, защищенная тут: изучение ее здесь ценится и приветствуется

Но если вернуться к фундаментальному высоцковедению, то нужно выделить в альманахе еще одну публикацию. А.Е. Крылов вводит в научный оборот расшифровку трех телефонных разговоров Высоцкого с канадским коллекционером, поклонником барда Мишей Алленом (настоящее имя — Михаил Каценеленбоген). Звонки датируются 1976—1977 гг.: Аллен звонил из Торонто в Монреаль, где Высоцкий оказывался во время своих североамериканских поездок. Записи сохранились благодаря тому, что коллекционер подключал к телефонному аппарату магнитофон; кстати, какой неожиданный (но вполне в духе ХХ в.) публикаторский «жанр» — телефонный разговор! Пленка осталась в архиве Аллена, который после смерти коллекционера был приобретен ГКЦМ.

Несмотря на то, что на телефонном общении Высоцкого с Алленом лежит заметный отпечаток «светской беседы» (собеседники прежде не были знакомы), запись содержит любопытные, ранее неизвестные подробности творческой биографии поэта, в частности, она позволяет уточнить датировку стихотворения «Слева бесы, справа бесы...»: до сих пор его предположительно относили к 1979 г., теперь же очевидно, что оно создано в 1976-м.

С этой публикацией удачно сочетается вышедшая вслед за «Миром Высоцкого» там же, в ГКЦМ, книга Е.И. Кузнецовой [12]. Это тоже одна из тех работ, которые закладывают фундамент высоцковедения. Автор сводит под одну обложку и комментирует все известные ей прижизненные высказывания об актерских работах Высоцкого. Вопреки расхожему мнению о непризнанности Высоцкого, выясняется, что профессиональная критика оценила творчество актера довольно высоко. Кинематографическое начальство — другое дело, но речь не о нем.

«Мир Высоцкого» себя, конечно, не изжил, и обидно, что его век оказался недолог. Но кое-какие внутренние проблемы у него поднакопились, и одна из них — необходимость выйти за рамки одного только мира Высоцкого. Редакция альманаха, ощущая эту необходимость, и ранее публиковала отдельные материалы, связанные с истоками творчества Высоцкого и авторской песни в целом. Вот и в шестом выпуске помещена подготовленная Н.А. Богомоловым републикация заметки об известной песне «Бублички» из варшавской русской газеты «За свободу!» (1928), неизвестный автор которой укрылся под псевдонимом Странник. В заметке сообщается, со ссылкой на выступление некоего С.А. Лирыка в еврейской газете «Наш Пшеглонд» (интересно было бы познакомиться и с этим материалом), что мелодия «Бубличков» происходит из еврейского фольклора. Так что проблема авторства песни, уже не раз становившаяся предметом обсуждения, получает новый любопытный аспект.

Важно изучать и собственно бардовскую традицию. Рядом с Высоцким — или в стороне от него — работали другие яркие авторы, чье творчество ценно и само по себе, и как контекст поэзии Высоцкого. Не случайно в «Мире Высоцкого» изначально возникла соответствующая рубрика («Контекст»), которая обретала все больший вес, пока ей не стало тесно в альманахе и пока она не обернулась наконец изданием приложений — целых сборников, посвященных персонально другим бардам.

3

Если в качестве такого приложения к пятому выпуску альманаха (2001) в ГКЦМ был издан сборник статей о Галиче (о нем шла речь в предыдущем обзоре), то шестой сопровождается аналогичным изданием, посвященным другому классику жанра: «Окуджава. Проблемы поэтики и текстологии»[13]. Не будем останавливаться на всех материалах сборника, хотя каждый из них любопытен и мог бы стать предметом отдельного разговора. Важнее обратить внимание на новые и потому особенно перспективные направления, намеченные в книге.

Во-первых — вновь о фундаменте, то есть о текстологии. Любой филолог, пишущий ныне о поэзии Окуджавы, оказывается в двусмысленном положении: ведь пока не существует ни одного удовлетворительного издания текстов поэта. И посему быть уверенными в том, что, изучая Окуджаву, мы изучаем именно Окуджаву, именно его текст, — мы не можем. Излишне говорить, как важно выработать принципы эдиционного подхода к творчеству выдающегося барда. Первую заявку на текстологическую концепцию делает на страницах сборника А.Е. Крылов, автор развернутой, богатой материалом статьи «О задачах и особенностях текстологии произведений Окуджавы. К постановке проблемы». Главная мысль ее совершенно прозрачна: нельзя считать авторитетными источниками текста книжные и журнальные публикации поэта, ибо они проходили цензуру и автоцензуру и потому вели к сознательному искажению текста (у Галича и Высоцкого такой проблемы почти не было — ведь они практически не печатались). На концертах же Окуджава обычно исполнял подлинный вариант. Поэтому основанное на печатных источниках издание произведений Окуджавы в серии «Новая библиотека поэта» (СПб., 2001) специалисты признали неудачным, а издание, учитывающее авторские фонограммы, еще впереди.

Другое направление исследований связано с музыкальным аспектом творчества барда. Вообще в работах об авторской песне всегда преобладал и продолжает преобладать филологический подход. Это делает честь филологам, но, согласимся, искусство поющих поэтов нуждается в комплексном подходе. Музыковеды и театроведы «раскачиваются», увы, долго. И тем отраднее, что музыковедческие работы все же появляются.

В новом сборнике их две. Е.Р. Кузнецова в статье «Мелодичность как тематическая и структурная доминанта поэтики Б.Ш. Окуджавы» сначала рассматривает звуковые, музыкальные образы и ассоциации (от «сладких» материнских песен до «грохочущих» солдатских сапог), а затем анализирует мелодику самого стиха, искусство интонации в соотношении с искусством композиции. В итоге «основное свойство поэтики» барда видится автору статьи в «слиянии музыкальных и лирических приемов построения сюжета» (с. 111; речь идет, конечно, о лирическом сюжете). Работа М.В. Каманкиной «Песенный стиль Б. Окуджавы как образец авторской песни» помещена в сборнике в качестве приложения: это фрагмент искусствоведческой кандидатской диссертации об авторской песне, защищенной в 1989 г. И хотя времени с тех пор прошло немало, устаревшей работу не назовешь: ведь музыковеды все эти годы данным явлением не занимались. В статье, проиллюстрированной нотами, есть много любопытных наблюдений над музыкальными особенностями творчества барда. Комментируя авторские жанровые определения Окуджавы (вальс, марш, романс, песня и песенка), исследовательница замечает, что, скажем, в песне «Бумажный солдатик» образ героя-игрушки точно передан «с помощью кукольного, марионеточного марша, который все время, как заводной, кружится на одном месте», а песня «Не бродяги, не пропойцы...» написана «как легкая застольная песенка-вальс» (с. 242).

Есть в сборнике и работы, намечающие еще одну большую проблему — проблему творческой эволюции Окуджавы. О.М. Розенблюм обращается к его первой поэтической книге («Лирика», 1956) и, анализируя характерные для нее темы и образы, показывает, как отозвались некоторые из них (поколение, музыка, дорога...) в последующем творчестве художника. В.П. Скобелев в статье о романе «Упраздненный театр» выявляет специфику «эпической прозы лирического поэта» (роль автора-повествователя, несобственно-прямой речи и так далее), и хотя он не ставит перед собой специальной задачи сравнительного анализа этого итогового автобиографического произведения и более ранней прозы писателя, тем не менее «оглядывается» на нее, отмечая общие мотивы и ситуации.

Иногда и знакомая, казалось бы, тема может получить неожиданную свежую трактовку. Уже немало написано о московской теме в творчестве «певца Арбата», но И.Б. Ничипоров в статье «Поэтические портреты городов в лирике Булата Окуджавы» находит нестандартный ход и пишет не о каждом городе в отдельности, а о поэтическом портрете Города вообще как «уникальной художественной целостности», содержащей «мифопоэтическое обобщение эпохи срединных десятилетий ХХ века» (с. 80). При этом анализ строится на конкретном материале и учитывает (да и невозможно было бы не учитывать) своеобразие окуджавской Москвы, окуджавского Петербурга, Тбилиси...

Творчеству Окуджавы полностью посвящен еще один сборник, представляющий сложившееся в Магадане «переводческое» направление в «окуджавоведении»[14]. Он включает работы о специфике перевода на немецкий и другие языки как поэзии (Р.Р. Чайковский, С.Б. Христофорова, П. Лигенза), так и прозы художника (С.В. Киприна); есть и библиография переводов (Р.Р. Чайковский, С.В. Киприна). Нельзя не позавидовать активности основных авторов сборника (каждому из них принадлежат здесь — по отдельности и в соавторстве — четыре-пять публикаций) и общему уверенному тону как научного редактора («Место Булата Окуджавы в русской литературе уже определилось... Имя Булата Окуджавы в мировой литературе также уже сформировалось...», с. 3), так и всего авторского коллектива, полагающего, по-видимому, что именно фигура Окуджавы (не имеющего пока, повторим, ни одного текстологически выверенного издания на родном языке) является наиболее репрезентативной для изучения проблемы перевода.

Другому классику авторской песни посвящен сборник, изданный уже вне стен ГКЦМ [15]. Костяк его составили работы, написанные на основе галичеведческих докладов, прозвучавших на Научных чтениях «Окуджава — Высоцкий — Галич» и на Международной конференции «Владимир Высоцкий: взгляд из XXI века» (прошедших в ГКЦМ соответственно в 2001 и 2003 гг.). Поэтому некоторые авторы представлены в сборнике сразу двумя публикациями.

Целый раздел сборника составляют работы, посвященные скрупулезному анализу отдельных произведений. Так, две статьи А.Е. Крылова посвящены соответственно «Песне про острова», из трех известных редакций которой автор, выстраивая свои аргументы, предлагает считать основной вторую, а не третью (хотя именно третья напечатана в наиболее авторитетном на сегодня издании [16]), — и «Фантазии на русские темы...». В этой увлекательно написанной работе исследователь раскрывает имя прототипа одного из героев песни — того самого «легавого», что приехал к сторожу леспромхоза, бывшему зэку, чтобы купить у него по дешевке ценную икону. Оказывается, поэт метит в известного писателя Владимира Солоухина, успевшего к тому времени и в кремлевской охране послужить («вертухаево семя»), и проголосовать за исключение Пастернака из Союза писателей («Мы — поименно! — вспомним всех, / Кто поднял руку!..»), и выпустить повесть «Черные доски», в которой описаны его небескорыстные поездки по деревням в поисках икон. Так пополняется еще прежде обнаруженный А.Е. Крыловым ряд героев «антипосвящений» Галича (Солженицын, Евтушенко, Эльсберг) [17]. Видимо, такие намеки являются характерной особенностью творческой работы Галича — и значит, наверняка в его текстах зашифрованы еще какие-то фигуры...

В статье Л.Г. Фризмана «Декабристы глазами Александра Галича» удачно сошлись две важнейшие научные темы ее автора: исследователь из Харькова выпустил в свое время монографию «Декабристы и русская литература» (М., 1988) и книгу о Галиче «С чем рифмуется слово Истина...» (СПб., 1992) — в сущности, первую развернутую работу о поэте. Новая статья как бы дополняет и ту и другую. Нетрудно догадаться, что она посвящена песне «Петербургский романс», написанной в августе 68-го, в дни чехословацких событий. Автор статьи показывает, что поэт в поисках современных аллюзий не стремится буквально следовать ходу событий декабристского восстания: для него важнее не историческое, а нравственное содержание «выхода на площадь» (или, напротив, «невыхода» — если взять князя Трубецкого) людей, предвидевших свою последующую судьбу. Такая поэтическая интерпретация позволяет Галичу акцентировать не только сугубо современный (поэт словно напророчил демонстрацию на Красной площади 25 августа), но и универсальный смысл ситуации: «Здесь всегда по квадрату / На рассвете полки...»

Блок статей в сборнике связан с проблемой поэтической традиции в творчестве Галича — от баллад Жуковского (Ю.С. Карпухина) до лирики мастеров из поколения «серебряного века»: Блока (Н.И. Пименов — псевдоним В.Б. Альтшуллера), Маяковского (С.В. Свиридов), Пастернака (О.О. Архипочкина). Вообще каждая новая публикация такого рода лишний раз убеждает в великолепной эрудиции художника, помнившего и творчески откликавшегося на многие широко и не очень широко известные стихи предшественников. Скажем, до статьи Н.И. Пименова уже была опубликована специальная работа о блоковской традиции в поэзии Галича, но оказалось, что тема не исчерпана и не закрыта, и вот обнаруживаются не отмеченные прежде мотивы, и дается тонкий, превосходный анализ таких песен, как «Запой под Новый год», «Желание славы», «Новогодняя фантасмагория»... Сквозная тема статьи — поэт и толпа, для русской поэзии тема, конечно, не только блоковская, но для Галича, как убедительно показывает исследователь, она связана прежде всего с этим поэтом.

Третий блок статей составляют работы по поэтике Галича в целом. Здесь рассматриваются отдельные литературоведческие категории в «галичевском» преломлении. И.А. Соколова, выступившая на сей раз со статьей «Театральное начало песенной поэзии Галича», верно подмечает в творчестве своего героя не столько актерскую (как у Высоцкого), сколько драматургическую театральность и довольно подробно пишет о ее различных аспектах (мизансцена, жест, мимика и так далее). И мы готовы согласиться с автором, только порой недостает этой работе аналитической аргументации. Скажем, заявлено в статье, что собственная драматургия Галича, в сравнении с его поэзией обычно оцениваемая как литература «второго сорта», повлияла на его песенный «театр одного поэта», но тезис так и остается тезисом. А ведь тема эта — наиперспективнейшая: в пьесах Галича действительно порой встречаются мотивы и ситуации его песен.

Столь же перспективна и тема «Строфика Галича», которой посвящена статья Л.Г. Фризмана. Это, кажется, первая стиховедческая работа о поэте (и первая стиховедческая работа маститого филолога), и сам автор считает ее лишь первым приближением к теме. Однако и «в первом приближении» видно, как рассчитаны и продуманы строфические конструкции Галича. Дело, конечно, не в том, сколько у него четверостиший или восьмистиший и какая в них рифмовка, а в том, что Галич, сочиняя песню, держит в уме все ее строфическое целое и чередует строфы в определенной, очень тонко продуманной последовательности. Но напрасно, как нам кажется, автор статьи исключил из поля своего внимания значительное количество текстов, в которых, по его мнению, какая-либо определенная строфическая система не просматривается. Скажем, попавшее в этот ряд «Желание славы» как раз построено на троекратном повторе идентичных строф, чередующихся в определенной последовательности, а фрагмент, выпадающий из этой симметричной картины («Спит больница...»), Галич словно нарочно выделяет при исполнении песни речитативом. Не так проста и «Королева

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: