"God Save The King" или "Боже, царя храни"
Конечно, перекличка текста Жуковского 1833 г. с его произведениями 1810-х гг. ("Молитвой русского народа", а также с "Певцом в Кремле", "Императору Александру" и др.) осуществлялась не только через посредство исторических ассоциаций. Их объединяла идея царя как средоточия национальной жизни, отца нации, живущего ради подданных-детей (ср.: "Царствуй на славу нам"). При всем различии в акцентах, по-разному расставленных в разных текстах, это смысловое ядро концепции царской власти сохраняется неизменным на протяжении всего творчества Жуковского и продолжает карамзинские идеи патерналистического самодержавия. Недаром в цитировавшейся статье "О происшествиях 1848 года" Жуковский связывает монархическое государство с семейством и домом. Он пишет о европейских народах, отвергших монархическую власть: "Я смотрел на них, как на сирот, без имени, без семейства, собранных под одною кровлею приюта, которая не есть для них отеческий дом", -- и далее размышляет "о своем великом семействе, о нашей России", где сохранилось "благоговение перед святыней власти державной".
Тень Карамзина явственно проступает сквозь строки гимна Жуковского. Однако помимо перекличек с идеями зрелого Карамзина нетрудно заметить и отчетливую связь "Русской народной песни" с карамзинистской поэтикой. Песня -- один из излюбленных жанров карамзинистов и самого Жуковского. Характерно, что Жуковский настаивает на жанровом определении "Боже, Царя храни!" как песни, как бы подчеркивая ее лирическую природу. По замыслу автора, -- это излияние чувства, которое рассчитано на со-чувствие, т.е. на чувствительную душу. Лучшее тому подтверждение -- слова Жуковского о собственном восприятии своего произведения: "В душе моей глубоко, глубоко отозвалися слова нашей народной песни Боже, царя храни!".
Чувствительность, становясь программой поведения, легко вырождается в демагогию. Жуковский, разумеется, знал об этом. "Народная песня" "Боже, царя храни!", сделавшись официальным гимном, тоже быстро превратилась в сильно действующее демагогическое средство, но автор уже не мог этому помешать.
За долгую историю своего существования гимн Львова--Жуковского вызывал весьма различные эмоции у людей разной политической ориентации, что вполне естественно для сочинения такого рода. В чем, однако, ему трудно отказать, так это в эффективности. До тех пор, пока существовала Российская империя с самодержавным царем как символом нации и православием как государственной религией, не было необходимости в перемене гимна. Он перестал существовать как гимн вместе с породившим его государством. Однако история создания "Боже, Царя храни!" ясно показывает и другое: государственный гимн мог появиться только тогда, когда у государства возникла внятная идеология, выражением которой он явился. Пока такая идеология не была сформулирована, не было и собственного гимна, несмотря на ощутимую уже с конца XVIII в. государственную и общественную потребность в нем. Что же касается текста Жуковского, то здесь мы имеем дело со счастливым сопряжением лирического настроя большого поэта, общественных ожиданий, порожденных исторической ситуацией, и интересов государственной власти. Как показывает опыт, такие удачные стечения обстоятельств редко повторяются в истории.