Xreferat.com » Рефераты по культуре и искусству » Праславянское лексическое наследие и древнерусская лексика дописьменного периода

Праславянское лексическое наследие и древнерусская лексика дописьменного периода

исключительно лексика письменного, литературного языка. В наших глазах это концептуальный недостаток, и в предыдущем изложении мы уже наметили иной подход, опирающийся на постулат изначальной диалектной сложности, праславянские лексические диалектизмы, а также положение об ограниченности письменных свидетельств и пути по преодолению, восполнению этой ограниченности. Вертикальную стратиграфию словарного состава надо, в сущности, дополнять горизонтальной стратиграфией, подразумевая под ней постоянную установку на изучение древнедиалектных компонентов. Подход это новый, поэтому опереться на прецеденты да еще в масштабе, сравнимом с исторической лексикологией русского языка, затруднительно по той причине, что полных аналогов нет. Есть, правда, аналогичные новые разработки в области ранней восточнославянской топонимии [18].

Этот путь малохоженый не для нас одних. В сравнимых очерках исторической лексикологии других языков мы находим в основном все ту же вертикальную стратиграфию. Это можно видеть и по работе такого опытного этимолога и лексиколога, как О. Семереньи. Работа, которую я ямею в виду: О. Szemerenyi. An den Quellen des lateinischen Wortschatzes. Innsbruck, 1989. Несколько выборочный метод изложения (авторские новые находки, а не фронтальное исследование латинской исторической лексикологии), тем не менее, обнаруживает привычную схему: древние унаследованные элементы и древние заимствования (из греческого, кельтского, семитского). У Семереньи ход мыслей заведомо ограничен латинским письменным материалом, тогда как именно специфика раннелатинского языкового развития принципиально означает поглощение практически всех других древнеиталийских диалектов, с переходом (включением) части лексики последних в латинский словарный состав. Иными словами, горизонтальная стратиграфия для латинской исторической лексикологии особенно актуальна, и в то же время она недооценивается, как и в других известных случаях.

13. Собственно говоря, объективный материал постепенно накапливается; я имею в виду выявление древних диалектизмов лексики. Другого пути просто нет. Хранилищами такой недостаточно пока исследованной лексики по различным соображениям могут оказаться в первую очередь не центральные по своему положению произведения письменности, лексика которых претерпевала определенный отбор, а как бы периферийные продукты этой письменности. Общий закон преимущественного оседания архаизмов на периферии проявляется и здесь. Такой периферийной сферой оказывается письменность на бересте, в первую очередь новгородские берестяные грамоты (о других периферийных ресурсах, уже полностью за рамками письменности, мы с некоторой подробностью выше говорили на примере русской ономастики). В целом ряде новгородских берестяных грамот чтение выделило особый диалектный деловой термин древнего происхождения - намъ 'проценты, лихва', отсюда прилагательное намьный, с индоевропейскими связями корня [19].

Конечно, сложность берестяных текстов способна сыграть злую шутку и с опытнейшими исследователями, следствием чего могут оказаться неверное членение на слова, ошибочное чтение и ложные объекты лексикологии и лексикографии - слова и имена людей, которых, скорее всего, не было на свете. Для поучительности - один такой отрицательный пример. Речь идет о новгородской грамоте № 481, относимой к XIII в.: поклонъ. о(т)ловцакоофиипослиграмотуожекуны. насЬть. инаимиту. арожекаковъ. зЬидубодастьловъта. ковъ. змутъ. Опуская здесь первую, относительно однозначно читаемую часть текста, задержимся на второй, которую издатели членят и читают: "А роже, каковъ Зеиду бо(гъ) дасть тако възмуть" - "а что касается ржи, то ее возвращение зависит от того, какой бог даст Зеиду улов" [20]. Чтение нельзя назвать удачным, поэтому в свое время было предложено другое, кажется, более натуральное и в смысле конструкции, и в плане реалий: ... а роже (им. мн.) како възЬиду(ть) бо(гъ) дасть ловъ тако възмуть 'а рожь как взойдет, бог даст лов, так возьмут'. - Календарный смысл ссылки на время появления всходов ржи, четкий гипотаксис (како..., тако) - все здесь ясно, ничего лишнего. В число лишних домыслов попадает и "непашенный ловец Зеид" вместе со своим мусульманского вида именем, не подтверждаемым источниками [21]. В отличие от века нынешнего, когда и на Новгородской земле можно встретить всякого рода "ловцов", включая мусульман, в XIII в. это было там маловероятно.

14. Из предшествующего изложения в целом видно, как различаются в вопросе сохранения архаизмов и древних (праславянских) диалектизмов , центр и периферия, причем именно последняя нередко оказывается резервом сохранения названных элементов словаря. Однако оппозиция центр - периферия не только и не столько пространственная (нагляднее всего эти отношения, действительно, наблюдаются в лингвистической географии, откуда и взято данное понятие), сколько общеязыковая. Это означает, естественно, что под понятие периферии подпадают различные непрестижные, низовые формы языка и речи, в их числе лексические, а также такие, которые, по ходячему представлению, не имеют достаточно шансов на собственную историю, преимущественно ассоциируются с поздней производностью, с лексикой современного быта. Два разных примера подобных недооцениваемых периферийных элементов я хотел бы кратко рассмотреть.

Стоит назвать первое из этих двух слов - кирять 'пьянствовать', то есть 'пить систематически', ясно, что нормальной ответной реакцией будет недоверчивая улыбка: нашли, мол, праславянский элемент. Репутация у этого слова плохая, достаточно справиться в СРНГ 13, 225: кирять 'пьянствовать' (пенз., с пометой собирателя "из воровского арго"). Лексика воровского арго считается в основном сформировавшейся из новогреческих, финских, цыганских слов, древние исконнославянские элементы для нее не характерны. Но это суждение слишком огульно, поэтому в ЭССЯ 13, 268 отнеслись к этому слову-парии внимательно, не пошли на поводу у ходячего предубеждения, и основания для этого у нас были, ср. блр. керiць 'кутить, пить' и польск. kirzyc 'пить; мочиться'. Я позволю себе процитировать и далее оттуда: "Ссылки на бытование в арго, при всей их возможной справедливости, приобретают дезориентирующий характер в том, что касается этимологии, заставляя искать источник... в новых заимствованиях... У Фасмера пропущено. Между тем, одного указания на соответствие рус. -р'- мягкого и польского -rz- < r' достаточно, чтобы поставить вопрос о довольно старых отношениях, возможно, исконнородственных, праславянских. По нашему мнению, представляет собой продление первоначально нулевого вокализма..., связанного чередованием с *kuriti 'курить, дымить'. Последнее значение вполне подходило для экспрессивного называния действия 'пить, пьянствовать'. В арго попало (спустилось) вторично".

Другой пример - слово орудовать, слово современного обиходного языка, внешне прозрачное и потому, казалось бы, малоинтересное. Интерес к его истории гасится убеждением, что это - отыменный глагол от современного же существительного орудие. Внешне все правильно: figura etymologica орудовать орудием, в смысле 'манипулировать инструментом'. Однако нужно и тут приглядеться внимательно. Глагол орудовать ведет себя все-таки не совсем так, как подобает прямому производному от орудие. Налицо формальные отличия, а потом этот не очень уловимый отвлеченно-иронический оттенок глагола орудовать: 'обделывать свои делишки'. Кстати, словари его передают плохо: 'производить действие, выполнять работу при помощи орудия, предмета; распоряжаться, управлять; проявлять деятельность, действовать' (4-томный словарь русского языка). Похоже, тот, кто составлял эту статью, проникся уверенностью, что основной является производность от орудие 'инструмент', ср. и порядок значений. Правда, у Даля, который даже поместил, следуя своим принципам, глагол орудовать внутрь статьи орудие, подозрительно возрастает, сравнительно с современным словарем, едва проглядывающая в последнем отвлеченность глагольного значения: "делать что, управлять чем, действовать; начальствовать". Дальше делается понятно, что Даль ориентировался на язык древней книжности. Ср. орудовати 'действовать' (Срезневский II, 708), 'обратиться по делу' (СлРЯ XI-XVII вв. 13, 71, в обоих словарях один и тот же пример XIV в.). Здесь, как видим, нет и тени значения 'действовать орудием, инструментом'. Впрочем, нельзя не обратить внимания на то, что древнейшим и первым, по сути, значением также слова орудие в наших памятниках оказывается 'дело', далее, следом - 'судебное дело' и только более позднее - 'орудие, инструмент'; наличие среди последних отвлеченных словоупотреблений типа орудие дьяволе тоже несколько усложняет картину. Эту картину окончательно усложняют (а может быть, вносят в нее ясность?) инославянские данные, особенно - такие красноречивые, как польские, где имя, этимологически тождественное нашему орудие, - ore,dzie имеет только отвлеченные значения - 'обращение, весть, поручение' и, что важно, имеется также этимологическое соответствие нашему орудовать - ore,dowac 'действовать, обращаться в чью-либо пользу, ходатайствовать, посредничать'. Это подкрепляется и в общем известным этимологическим родством слов орудие и ряд, последнее также - 'договор' (Фасмер III, 154). Несомненна праславянская древность слова орудие, при этом любопытно, что и у тех славян, у кого праслав. *oro,dьje (или *obro,dьje) получило значение 'орудие, инструмент', оно раньше имело значение более общее 'дело' (Bruckner 381). Для нас же сейчас не менее важна закономерная констатация, что и в слове орудовать представлено праславянское образование, история которого насчитывает не одну тысячу лет.

15. Говоря об истории слова, мы не раз уже имели случай убедиться, что полную историю слова и его значений дописывает этимология. Нам чуждо желание сколько-нибудь умалить важность письменной истории слова, но, что касается фондовой лексики, которая нас интересует здесь в первую очередь, то есть лексики древнейшей, сплошь и рядом ее семантическая история оказывается в основном состоявшейся в дописьменный период, а на письменный период приходится в таком случае период относительного покоя [22]. В самом деле, трудно отрицать у письменности ее роль стабилизирующую, т.е. импульс если не остановки семантического развития, то некоторого замедления его все же от письменности, от кодификации человеческих знаний исходит. Если мы усвоим это понятие универсальности и преемственности развития, мысль о том, что в истории языка преобладали не абсолютные утраты, а переосмысления, не покажется нам такой уж неестественной. Во всяком случае поиски якобы утраченного явно обещают быть в отдельных случаях плодотворными; "утраченное" языком обретается при этом под иной личиной в языке же. Так, точку зрения об отсутствии в славянском родственного соответствия латинскому creo, -are 'создавать, творить', cresco 'расти' возможно существенно оговорить со ссылкой на поведение глагола *kresati, особенно в древнем словосочетании *kresati ognь, которое следует, по-видимому, толковать (читать) не 'выбивать, высекать огонь, искру', а 'создавать, делать огонь'. Это предположение подкрепляется изучением всего славянского лексического гнезда, ср. *kresъ обозначение летнего солнцеворота как 'возрождения', откуда производное *kresiti 'оживлять', вновь создавать, воскрешать'. С именем *kresъ связано древним чередованием имя *krasa, не вообще 'красота, красивость', а 'цвет жизни' прежде всего, т. е. применительно к человеку, который был мерой всех вещей всегда, - это 'здоровый цвет лица, румянец', с переносом (по-видимому, весьма древним) - 'цветение растений' (так в украинских и белорусских диалектах) [23].При этом имеет смысл вернуться к вечному вопросу об истории значения русского прилагательного красный из первоначального 'красивый' (это одновременно относится и к старому названию Красная площадь, в Москве). Свои рассуждения выше о слове краса мы считаем необходимым распространить и на его производное красный, древним значением которого было не просто (абстрактно) 'красивый', а 'наделенный румянцем'. Специфика случая русского прилагательного красный - в его древнем синкретизме значения, в том, что оно не столько семантическая инновация (в других славянских языках продолжения праславянского *krasьnъ имеют только значение 'красивый, прекрасный'), сколько архаизм ('красный' в изначальном смысле 'цвета жизни, румяный, краснощекий').

Нелишне повторить, что возможно точная запись значения и употреблений слова - главная точка опоры для необходимых дальнейших экскурсов в предписьменное состояние. Избыточное лексикографическое описание, когда факту наличия в действительности надписи в одно слово на гнездовской корчаге X в. противостоят четыре самостоятельных словарных позиции в древнерусском словаре XI-XIV вв. (гороунща (?), гороухща (?), гороушна (?), гороуща (?), причем зафиксированы дефектные чтения, а наиболее вероятное - посессивное гороуня - отсутствует), не могут вызвать одобрения, ибо нарушено элементарное правило: не следует умножать сущностей.

Максимальное использование свидетельств письменности не исключает надобности того, что можно назвать эмансипацией лингвистического исследования от рамок письменности. Рабская зависимость от этих рамок, боязнь за них выглянуть чревата ошибками, как и, в свою очередь, неучет письменных данных. Тут уместно напомнить неверные суждения старых исследователей (Черных 1956: не существовало, потому что не засвидетельствовано), да и у новых, молодых исследователей подобных ошибок предостаточно. Я вкратце упомяну свой спор с чешским исследователем В. Шауром, поучительный, думаю, еще и потому, что речь шла там о таком специфическом разделе лексической реконструкции, как реконструкция глагольного слова [24]. Нельзя так безоговорочно отождествлять, как это делает молодой чешский коллега, относительную хронологию языковых форм и "хронологию засвидетельствованных форм", ведь в последней всегда возможен элемент случайного. Скажем, из факта, что избавити зафиксировано раньше, чем *baviti, нельзя делать вывод, что образования *baviti, *traviti, *otaviti - сплошь вторично депрефигированные образования. Для этого надо - как минимум - в упор не видеть в них производных на -iti от имен *bava, *trava, *otava. Функциональная вторичная взаимосвязь глаголов (например, каузативизация *traviti в его отношении к *truti и т.п.) не должна заслонять первичных словообразовательно-этимологических отношений. Узкий, предвзятый взгляд на вещи способен заслонить нам многое, тогда как широта взгляда, так необходимая для исторической лексикологии ввиду особого положения последней, делает восприимчивее к новому в общей теории языка, например к тезису Куриловича, который прозвучит здесь кстати - о том, что "отглагольный глагол всегда отыменен по происхождению".

Резюмируя, напомню, что вначале мы обратили внимание на некоторую условность привычных антитез: историческое - описательное, лексикология - лексикография, историческая лексикология - этимология, историческая лексикология - историческое словообразование, литературное - диалектное, дописьменное - письменное. Сквозь эти частные антитезы необходимо видеть, что языкознание едино и объект у него один. Универсально актуальной признается адекватность описания значения. После небольших терминологических уточнений (праславянский - общеславянский) обсуждается характер наших знаний о праславянском и жизнь праславянского фонда в русском словаре вообще. Ввиду естественной неполноты наших знаний о праславянском уточняются методы выявления праславянского, такие научные понятия, как праславянский лексический диалектизм, и резервы реконструкции, в их числе - ономастика. Интердисциплинарная проблема разрушения лексических гнезд выводит нас на общую проблему потерь в лексике и семантике. Индивидуальный подход к слову позволяет говорить об индивидуальной "дописьменности" слова, в том числе позднего. Правомочно говорить об установке исторической лексикологии на полную инвентаризацию, однако при этом стратиграфия вертикальная (собственно историческая) должна доаолняться горизонтальной (разнодиалектной) страгиграфией. Концепция исторической лексикологии одного лишь литературного языка излишне стерильна и нежизненна. Неуклонное объектиное накопление материала склоняет к более жизненной концепции в рамках всего языка. Эти более широкие рамки несут не усложнение, а более широкое видение, более адекватное применение положений общей теории языка, включая такое важное, как языковой центр и языковая периферия (последняя - как резерв сохранения лексических архаизмов). Эмансипация от младограмматического взгляда на литературный язык как на искусственное построение, принятие альтернативного взгляда на органическое единство всех структур языка, в том числе - литературной, эмансипация от излишне негативного негативного догмата письменной формы языка, продуктивное сращивание исторической лексикологии и этимологии - такими кратко видятся задачи.

Список литературы

1. Трубачев О.Н. О составе праславянского словаря. Проблемы и задачи // Славянское языкознание. V Международный съезд славистов. Доклады советской делегации. М., 1963. С. 159-196.

2. Трубачев О.Н. Регионализмы русской лексики на фоне учения о праславянском лексическом диалектизме // Русская региональная лексика XI-XVII вв. М., 1987. С. 21.

3. Филин Ф.П. Историческая лексикология русского языка. Проспект. М., 1984.

4. Филин Ф.П. Происхождение русского, украинского и белорусского языков. Л.,

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: