Творчество К. Брюллова в зарубежной и отечественной художественной критике второй трети XIX века
Одной из вершин мастерства является «Автопортрет» (1848, Государственная Третьяковская галерея) [Прил. рис. 30], написанный во время болезни. Он как бы подводит итог всему созданному и перечувствованному Брюлловым в России. Портрет написан с большим мастерством и свидетельствует о том, какой могучей творческой энергией обладал, несмотря на болезнь, художник и каких вершин достиг он во владении всеми элементами живописи. В автопортрете есть чувство физической усталости, следы болезни: утомленные веки, кисть руки, бессильно повисшая, словно истаявшая до костей, говорят о физическом недуге. Голова устало покоится на красной подушке; этот цвет образует колористическую доминанту, это постоянный и излюбленный Брюлловым цвет, присутствующий почти во всех работах, цвет, выражающий его творческий темперамент. По сделанному рисунку портрет окончен в красках за два часа.
«Так родилось одно из самых главных произведений Брюллова – пишет в своей книге Г. Леонтьева. Это – не просто портрет художника, написанный им самим. В пристрастном, строгом разговоре с самим собой мастер как будто подводит итог творческих исканий. Итог размышлений. Итог собственной жизни. Больше того. Кажется, что, глядя на себя в зеркало, он – как сегодня мы, рассматривая портрет, - видит сквозь собственные черты свое поколение. Это – исповедь сына века. Высокое напряжение внутренних сил и безграничная усталость, возвышенное благородство и горечь разочарования, сила духа и смирение – все это подвижное многообразие чувств схвачено брюлловской кистью и сделано вечным. Глядя на это лицо вспоминаешь самые горькие слова, сказанные о себе художником: «Мою жизнь можно уподобить свече, которую жгли с двух концов и посередине держали калеными щипцами…».[53]
Знание быта, нравов и природы Ближнего Востока позволили Брюллову выполнить картину «Бахчисарайский фонтан» (1838-1849, Музей Пушкина), созданную как дань поэту А.С. Пушкину. В поэме Пушкина художник избрал сцену безмятежной жизни «робких жен» Гирея. Художник широко использовал красочность восточной одежды, затейливую узорчатость архитектуры, причудливый орнамент утвари. Близок по стилю к «Бахчисарайскому фонтану» этюд «Турчанка в чалме» (1836-1837, Государственная Третьяковская галерея), запечатлевший яркий образ восточной женщины.
27 апреля 1849 года тяжелая болезнь заставила Брюллова навсегда покинуть родину и уехать на остров Мадейру.
По дороге на Мадейру художник ненадолго задержался в Брюсселе и Лондоне. Там ему оказали радушный прием. По приезде на Мадейру Брюллов поселился в городе Финхале. Отсюда он часто выезжал в окрестности и города Испании.
Несмотря на свое болезненное состояние, он продолжал интенсивно трудиться и написал целый ряд портретов маслом – портрет А.А. Багратиона, А.В. Мещерского, А.А. Абазы и немало работал акварелью – «Прогулка» (1849), «Пейзаж на острове Мадейра» (1850, Русский музей) и другие. Там же возникли иллюстрации к историческим хроникам А.Дюма – «Ришелье, танцующий испанский танец сарабанду перед Анной Австрийской» и «Прогулка Людовика XV в детстве» (1850, Государственная Третьяковская галерея).
Весной 1850 года Брюллов переехал в Рим, в окрестностях которого он и провел свои последние годы.
«Все последние работы Карла Брюллова, по мнению Леонтьевой Г., - портреты, композиции на политические и драматические современные темы, правдивые сепии и акварели, а также наметившиеся изменения в самой манере – с полной очевидностью говорят нам о том, что художник вплотную подошел к новому этапу своего творчества. Все эти произведения последних лет настойчиво и громко возвещают, что автор поднялся на новую, следующую ступеньку познания. Познания и мастерства…».[54]
Итак, по возвращении в Петербург Брюллова ждала незабываемая слава, торжественные приемы, всеобщее признание и назначение профессором Академии. Он вновь обращается к портретному творчеству. Портреты этого периода были не раз отмечены Стасовым В.В.
V. Современники Карла Брюллова о позднем периоде творчества художника
5.1 А.Н. Мокрицкий о творчестве великого художника и опедагогическом методе своего учителя
Самым близким учеником Карла Брюллова после заграничной поездки был Аполлон Николаевич Мокрицкий (1811-1871). Мокрицкий учился в Академии художеств у Брюллова в 1836 году. Впоследствии он стал профессором Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Он является автором замечательных воспоминаний о Венецианове и Брюллове. Многие воспоминания основаны на записях «Дневника», который долгие годы вел Мокрицкий. Дневник представляет большой интерес для истории русской художественной культуры и для исследователей живописи. Это щедрый источник сведений о Брюллове и эпохе, в которой он жил и творил.
Еще будучи незнаком с Брюлловым лично, и не являясь его учеником, Мокрицкий изучал его произведения и восхищался ими. В своем «Дневнике» он пишет – «Ходил смотреть Брюллова «Итальянское утро» и «Полдень» - гениальные творения Брюллова. Чудные произведения, какая прелесть! Сколько натуры, и какой натуры! Видно, что эта красота созрела под небом Италии, в стране любимой солнцем. Есть там и другие прекрасные работки».[55]
30 ноября 1834 года Мокрицкий едет в Петербург, чтобы окончательно посвятить себя занятиям живописи. Там он знакомится с конференц-секретарем Академии В.И. Григоровичем и становится частым гостем в его доме. Квартира Григоровича в Академии художеств в 30-х годах XIX века была средоточием художественной интеллигенции Петербурга. Там собирались и маститые художники и подающая надежды молодежь: вице-президент Академии художеств скульптор граф Ф.П. Толстой, профессор Петербургского университета П.А. Плетнев, поэт А.В. Кольцов, скульптор П.К. Клодт, художник А.Г. Венецианов, позже – К.П. Брюллов и другие.
В конце мая 1836 года, после многолетнего пребывания за границей, в Петербург возвратился Брюллов. Вскоре благодаря поддержке Григоровича Мокрицкий становится учеником портретного и исторического класса Академии, руководимого Брюлловым. Но Мокрицкий теперь не просто один из многочисленных учеников класса Брюллова, он живет с ним рядом, навещает его и ранним утром, и поздним вечером, сопровождает на прогулках, при визитах к друзьям, постоянно и заинтересованно наблюдает за работой художника.
Разделяя восторги современников, а творчеством Брюллова тогда восхищались не только в России, но и в Европе, Мокрицкий обожествлял своего кумира. Это преклонение осталось у Мокрицкого на всю жизнь: «Время пребывания моего у Брюллова было счастливейшим в моей жизни… Каждый новый день я встречал с восторгом… входил в его мастерскую, как в святилище», - писал он в «Воспоминаниях о Брюллове».[56]
Мокрицкий восторженно относился к своему учителю. Читая «Дневник» перед нами встает образ Брюллова – человека глубоко и по-детски непосредственного, увлекающегося, непостоянного, и способного, забывая о себе, трудиться над картиной до изнеможения.
Особенный интерес представляют записи «Дневника», рассказывающие о педагогических взглядах и методах Брюллова. Естественно, что эта область была наиболее близка Мокрицкому в те годы. Труд Брюллова – педагога, художника, прошедшего академическую школу, стал этапом в истории русского искусства и Академии художеств. Брюллов учил передавать действительность так, как ее видит человеческий глаз. Об этом очень ясно сказано у Мокрицкого. Рекомендуя своим ученикам приобщаться в своем творчестве к живой действительности, Брюллов требовал внимательного изучения натуры, строения человеческого тела, будил интерес к тончайшим оттенкам душевных движений. «Картины, написанные без натуры Брюллов называл «отсебятиной». Это принесло художнику популярность и любовь молодежи, так как было созвучно общему направлению развития русской культуры 30-х – 40-х годов XIX века».[57]
Таким образом, то, на чем держалась прежняя академическая система, то есть исправление живой натуры по канонам, вытекающим из образцов античного искусства, вовсе не рекомендовалось Брюлловым, считавшим, что изучение натуры есть главная основа обучения искусству.
В своем «Дневнике» Мокрицкий уделяет большое внимание повседневной работе Брюллова-педагога. Высоко ценя творчество великих мастеров прошлого, Брюллов поощрял изучающих собрание Эрмитажа. Брюллов часто рассуждал с Мокрицким и другими учениками о мастерах, представленных там. В своем «Дневнике» по этому поводу Мокрицкий пишет – «Как живописцев выше всех ставит он Веласкеса, Гвидо, Корреджио, Рубенса и Вандика. У Веласкеса видит он великолепную лепку, правду колорита, мягкость тела и характер выражения. И ему отдает он преимущество в искусстве, в мастерстве владеть кистью так, что она в одно и то же время выражает форму, колор, рельеф и перспективу плана… У Гвидо поражает его красота линий, изящество ансамбля…, лаконизм композиции, приятность выражения, простота красок и близкий к правде колорит. Одним словом, он называет его умницей, тем более, что и писать он был мастер. Корреджио, говорит он, чувствовал ту божественную музыку в колорите, ту грацию движений и экспрессий и тонкость линий рисунка, что произведения его кажутся писанными рукою ангела. Рубенс – молодец, который не ищет нравится и не силится обмануть зрителя правоподобием…».[58]
Брюллов считал также полезным копирование учениками его собственных произведений. Часто ученики писали копии одновременно с работой самого Брюллова под картиной. Это обогащало молодых художников, они имели возможность наблюдать процесс творчества мастера, проникать в секреты его «кухни». Как пишет Мокрицкий, «Портрет К.П. Брюллова» он написал под «диктовку» портретируемого.
«Любил он беседовать с учеником перед своей работою, - пишет Мокрицкий – объясняя как эстетическую, так и техническую стороны живописи. И, веришь, бывало, свято его словам: они были согласны с его мастерской кистью, а кисть его или покорялась воображению, или натуре, смотря по тому, чего требовали сюжет и обстановка. Не об одном искусстве любил он беседовать, его любознательность простиралась и на другие предметы: он любил говорить обо всем и, если чего не мог объяснить научным образом, то излагал свои взгляды остроумным, ему только свойственным способом, обогащая изложение свое оригинальными и меткими сравнениями».[59]
Мокрицкий не раз говорил о том, что Брюллов был внимателен к работам учеников, систематически просматривал, изредка поправлял классные академические рисунки. Брюллов заботился о развитии кругозора и художественного вкуса своих подопечных. Он рекомендовал читать ученикам серьезных авторов – Овидия, Гомера, Данте, Гиббона. Мокрицкий пишет и о том, что его учитель мечтал о вечерних занятиях с учениками своего класса, а также хотел основать школу живописи на Украине.
Брюллов вместе со своими учениками часто бывал в компании литераторов, музыкантов, артистов, художников, среди которых были Пушкин, Айвазовский И.К., Моллер Ф.А., Венецианов А.Г., Кукольник Н.В., глинка и другие. Мокрицкий приводит подробное описание работы Брюллова над портретами Кукольника, Самойловой и других. Брюллов намечал и работу над портретом Пушкина А.С.
А.Н. Мокрицкий даже упоминает в своих записях следующую ситуацию: «Пушкин, рассматривая вместе с Жуковским альбомы Брюллова, пришел в такой восторг от его рисунка, изображающего приезд на бал к австрийскому посланнику, что выпрашивал его себе, стоя перед Брюлловым на коленях… Брюллов не отдал Пушкину рисунка, сказав, что рисунок был уже продан княгине Салтыковой, но обещал Пушкину написать с него портрет и назначил время для сеанса. На беду дуэль Пушкина состоялась ранее назначенного сеанса».[60]
Мокрицкий вспоминает о пристрастии Брюллова к портрету, описывая с какой тщательностью, любовью он прописывал лицо, руки и все остальные детали.
«В его произведениях всегда скрыт был труд, между тем как при окончательном исполнении трудился он весьма много и, зная требования искусства, не спешил оканчивать. У него ни в одном произведении не видно было шарлатанства многих, пользующихся незаслуженной известностью. Он писал портрет, как этюд; каждое произведение начинал и трудился над ним с любовью к искусству, и если не всегда доводил он до окончания работу, то этому были многие причины и главная, может быть, как и сам он говорит, состояла в том, что его утомлял процесс живописи. При его пылком темпераменте и плодовитом воображении это весьма естественно. В акварели он был терпеливее: процесс акварели легче, подручнее, потому он и любил этот род. Более ста рисунков украшают альбомы любителей изящного. Всем известно, как высоко ценятся эти перлы его фантазии и гениальной кисти…
…В его портретах прекрасные меха, атлас, бархат и самые металлические вещи, при всей своей прелести и блеске, всегда уступают первенство голове и рукам, можно сказать, настолько, насколько они ниже человеческого лица в самой натуре».[61]
«Не было рода живописи – пишет Мокрицкий – в котором он не проявил бы могучей силы своего таланта: в историческом – он стал наряду с первоклассными живописцами, чему доказательством его «Помпея», «Распятие», «Взятие божией матери на небо», «Христос во гробе» и «Купол» в Исаакиевском соборе; в портретах - не уступал он ни Тициану, ни Вандику, ни Веласкесу; в баталическом – он представил «Осаду Пскова» и композицию «Гензерих грабит Рим»; в пейзажном – пейзаж помещал он как аксессуар в своих картинах с таким знанием рисунка деревьев и всех земных предметов, какие мы только находим у него на картине «Авраам и три ангела», в картине «Нарцисс», в портрете детей графа Витгенштейна, в «Бахчисарайском фонтане» и, наконец, в картине «Возвращение итальянок в Монте-Каво с праздника Madonna della Tuffo». В этой картине пейзаж играет почти главную роль. Есть у него и много других пейзажей, превосходно нарисованных акварелью и бистром, как-то: виды Греции, находящие в альбомах гг. Давыдова и Демидова. В изображении животных – кто не помнит лошадей и собак в портретах Демидова, в портрете генерала Перовского… раненого коня под Шуйским в «Осаде Пскова», резвой собачки… в портрете девиц Шишмаревых; его дивного ослика в акварельном портрете графини Ферзен… Что же касается до рода так называемого de genre – то кто превзошел его в этом роде? Довольно указать на немногие, известные нам его картины».[62]
«Кроме дара в упомянутых родах – пишет Мокрицкий – Брюллов также был большой мастер рисовать карикатуры – те редкие карикатуры, которые насолили многим, в том числе и мне самому, признаюсь я всегда смеялся им от души».[63] Брюллов рисовал карикатуры своих друзей – Яненко, Глинку, отличавшегося маленьким ростом, долговязого Нестора Кукольника и других.
В своих записях Мокрицкий также называет верную датировку полотен Карла Брюллова. В «Дневнике» упоминаются портреты балерины С.И. Самойловой, доктора В.И. Орлова, П.В. Кукольника, скульптора И.П. Витали, княгини Е.П. Салтыковой, княгини А.К. Демидовой и другие, созданные в 1836-1839 годах. Эти сведения помогают уточнить установленные в искусствоведении даты. Мокрицкий сообщает и о замысле художника выполнить портрет певицы А.Я. Воробьевой, а также описывает историю создания портрета поэта Жуковского, предназначавшегося для розыгрыша в лотерее с целью получения денег для выкупа.[64]
Женитьба Брюллова отдалила его от учеников, а разрыв с женой, принесший художнику много горя и оскорблений толкнул его в компанию людей, от которых Мокрицкий был далек. В 1841 году Мокрицкий уезжает в Италию и на этом его связи с Брюлловым теряются.
Последние записи «Дневника» относятся к 1839-1840 годам. Они менее подробно упоминают о Брюллове. Позднее, в 1855 году, используя записи «Дневника», Мокрицкий опубликует воспоминания о Карле Брюллове, где даст не только выразительный портрет художника, но и как уже говорилось ранее, единственный материал о его системе преподавания.
5.2 В.В. Стасов. Последние годы жизни К.П. Брюллова и его значение для искусства
При жизни Карла Брюллова оценка его творчества была вполне единодушной, и никто не сомневался в подлинном значении наследия мастера. Но, начиная с 60-х годов XIX века, наступил резкий перелом. Слава Брюллова начала меркнуть. Для некоторых художественных кругов его имя стало предметом ожесточенной ненависти, главным выразителем которой стал Стасов Владимир Васильевич (1824-1906), известный критик, страстный апологет идейного реализма, идеолог передвижников. Сначала Стасов был благоговейным почитателем художника и выступал поклонником его творчества. После смерти Брюллова Стасов едет в Италию и ревностно выискивает его последние произведения, которыми он в тот момент безмерно восхищается. Критик пишет статью о последних днях К.П. Брюллова и об оставшихся в Риме после него произведениях. Стасов подробно описывает оставшееся в Италии наследие творчества Брюллова и невероятное упорство и трудолюбие художника в последние дни его жизни. В его восторженных словах нет никакой критики.
По приезду в Рим Стасов заболел и не смог проститься с художником Брюлловым. Описывая последние дни жизни художника он писал – «… я не мог быть на похоронах Брюлловских, - а что бы я дал, чтоб увидать его еще раз, хотя бы мертвого!»[65]
Стасов пишет, что после приезда с острова Мадейры в Рим Брюллов познакомился с оптовым торговцем Анжелино Титтони. «С этим человеком – пишет критик – он сошелся необыкновенно близко с самого первого знакомства, привязал его к себе с той необыкновенной силой, которой всегда владел, когда хотел приобрести чью-нибудь привязанность; в то же время почувствовал над собой что-то вроде магнетической силы Титтони, которой и остался покорен до самого последнего своего дня».[66] С 1851 года Брюллов поселился в имении Титтони, где лечился минеральными водами, которые приносили ему значительное облегчение и давали силы для дальнейшей работы. К тому же, пишет Стасов, воздух местных римских окрестностей тоже шел ему на пользу. «Едва силы его возвратились, он тот час же принялся за работу, без которой как он тысячу раз повторял всем окружающим, ему невозможно жить, когда он хоть сколько-нибудь здоров».[67] Живя у Титтони, Брюллов сделал несколько маленьких пейзажей и портреты членов семьи Титтони [Прил. рис. 31,32,33,34], привязавшихся к нему искренней дружбой и постоянно окружавших его во время болезни. Одни из этих портретов были сделаны маслом, другие акварелью. Брюллов много работал и лишь один Титтони, видя что ему становится хуже, мог запретить ему работать.
С декабря 1851 года по май 1852 года Брюллов сделал еще 2 портрета – профессора Ланчи [Прил. рис. 35] и князя Мещерского, а также работал над давно начатым портретом Демидова.
Стасов пишет, что на несколько дней Брюллову стало лучше и он смог встретиться с друзьями, но 23 мая силы вновь покинули художника. Это были его последние часы. Брюллов хотел проститься с Титтони и еще раз обнять своего друга, но тот по делам уехал в Рим и не мог увидится с умирающим художником.
В своей статье Стасов большое внимание уделяет описанию картин написанных художником в последние годы жизни, проведенные в Риме. К числу уже упомянутых первых работ - портрет Демидова, портрет Титтони и князя Мещерского относится также и «Вирсавия в купальне». По поводу портрета Демидова Стасов пишет – «Много других портретов и картин можно было бы отдать за то, чтобы эта картина была окончена Брюлловской рукой».[68] Стасов восхищается мастерством, с которым написан портрет Демидова, скачущего на лошади: «…Нельзя не остановиться перед этой лошадью, с ее огненными глазами, широко пышущими ноздрями и грудью, выдающейся из картины точно живой и блистающей под пробившимся сквозь деревья солнечным лучом. Эта грудь лошади так написана, как писал в своих портретах живые лица Рембрандт, один из великих и самых главных учителей Брюллова».[69]
Стасов пишет, что незаконченными остались два большие эскиза маслом: «Возвращение папы в Рим» и «Солнечное затмение». В комнате, где жил у Титтони художник, висят несколько его работ – «Праздник испанских слепых нищих», «Вакханка», «Вшествие Силлы в Афины» и другие.
Критик отмечает, что Брюллов всегда любил записывать на память свои новые, приливавшие ему в голову мысли, карандашом или акварелью. В последнее же время, когда ему становилось все труднее и совсем невозможно работать масляными красками, он почти до самого последнего времени своего не переставал рисовать, записывать все новые и новые свои сочинения, трудился с упорством. Это были рисунки на маленьких оторванных лоскутках бумаги неправильных форм, с оторванными углами, выполненные с обеих сторон. Чаще всего он зарисовывал римские картинки. Стасов пишет, что с первого своего приезда в Рим, академическим учеником, Брюллов глубоко прочувствовал и полюбил всю красоту римской жизни и много времени уделял работе над сюжетами с римским простым народом.
«В эти 20 лет художественной деятельности его, - пишет Стасов В.В. – быть может, если сосчитать, найдется больше всего сочинений на темы римские, потому что ни одного города на свете не любил Брюллов так, как Рим, ни в одном не чувствовал он себя столько дома, сколько в нем».[70]
Титтони сохранил и показал Стасову большой рисунок карандашом и растушкой: «Диана на крыльях ночи». Ночь несет Диану над Римом, погруженным в темноту; видны все знаменитые места Рима, виден и Монте Тестаччио, и на нем поставил Брюллов точку, говоря «здесь буду я похоронен».
По мнению Стасова, в картине этой есть что-то необыкновенно успокоительное, тихое и что, наверное, такой же тихою представлял себе Брюллов и ту свою вечную ночь, которая уже приближалась. «Я не знаю ни одного человека, на кого не действовала бы глубоко эта чудесная картина» - писал Стасов В.В.[71] Все свое последнее время Брюллов был занят мыслью картины. Еще в 1851 году он сделал эскиз маслом величиной более аршина.
Стасов не раз отмечает упорство и волю художника. Будучи тяжело болен Брюллов часто ездил в Сикстинскую капеллу и сидел там много часов подряд взволнованно разглядывая ее творения и каждый раз восхищаясь.
Судя по исследованиям Стасова, картина, которую художник хотел сделать последним и полнейшим художественным своим произведением, была названа им «Всеразрушающее время». Брюллов успел сделать лишь эскиз этой картины. Стасов был восхищен им, о чем свидетельствуют сказанные им слова:«Этот удивительный эскиз я видел множество раз, и как во всякой великой вещи, открывал в нем всякий раз новые красоты. Никогда не мог я довольно надивиться изумительному умению поставить вместе такое множество фигур, не только не затрудняя глаз, внимание, не путая все бесчисленные формы эти, но еще заставя служить каждую на то, чтобы еще явственнее и определеннее выходила другая; не мог надивиться глубокой характеристике каждого из этих исторических имен – характеристике, выразившейся еще больше, может быть, в позах, положениях, чем в лицах; надивиться, наконец, этим краскам, расположившимся таким общим гармоническим сочетанием сквозь всю картину, что взглянув на картину, глаз наслаждается одним уже цветистым букетом красок, прежде даже, чем начнет различать сюжеты и фигуры. Я глубоко убежден, что если бы эта картина была исполнена, она была бы самой великой картиной нашего века.
Собирая все эти сведения Стасов был полон желания сохранить яркие воспоминания о Брюллове, о всем, что в последнее время он сделал, вдали от России и предложить этот материал русской публике, любившей гениального живописца.
Однако когда Стасов вернулся в Россию и сблизился с Крамским, он начал рьяно отрицать весь академизм, считая Брюллова главой академизма, обвиняя его во всех грехах академии против реализма. «…Он начисто от него отрекся – пишет Машковцев – и видел в нем дутую знаменитость, ходульное искусство которой надо поскорее передать забвению, а семена его, все еще насаждаемые Академией – уничтожить».[72] На словах Академия во всем следовала заветам Брюллова, но приемы рисунка и живописи, рекомендуемые Бруни, Басиным, Марковым и Шамшиным ничего общего не имели с методами Брюллова. Ошибка Стасова, по мнению Машковцева, состояла в том, что он отождествлял Брюллова и Академию.
В статье «О значении Брюллова и Иванова в русском искусстве», напечатанной в журнале «Русский вестник» в 1861 году Стасов писал – «…Наша Академия не могла дать ему понятий выше тех, которые у ней самой в то время были – он их сохранил как драгоценное наследство и дальше них никогда не ходил… С каким взглядом на искусство и художников он поехал в 1822 году из Петербургской Академии художеств в Рим, с тем самым он и остался всю четверть столетия, которую потом прожил… В Академии сформировалось понятие, что задачи художника заключается только в том, чтобы смешать в одно целое в своей картине: и античное искусство (римское, которое одно только тогда и знали), и Рафаэля, и школу эклектиков Каррачей, признанных великими учителями искусства, и, когда такая смесь была совершена, ничего другого уже не требовали от художника. Все остальное не должно было существовать, к нему можно было оставаться глухим и слепым. Брюлловское верование было именно такое в продолжение всей его жизни».[73]
Стасов пишет о том, что письма Брюллова из Италии ясно указывают на то, как по - академически он думал о Рафаэле, Корреджо, Пуссене, голландцах, немцах и итальянских эклектиках в молодые свои годы. В годы своего зрелого творчества, утверждает Стасов, ничего нового у него к прежним понятиям не прибавилось, судя по тирадам, переданным его учеником Мокрицким (см. главу ). Все дело для Брюллова состояло в живописи – в качестве технических, в большем или меньшем приближении разбираемых художников к идеалам академистов Каррачей. «Но самое полное изложение понятий Брюллова о том, какие главные элементы искусства, пишет Стасов, мы находим в одном письме его 1825 года: называя «Афинскую школу» Рафаэля одним из совершеннейших созданий искусства, он говорит: «Афинская школа» заключает в себе почти все, что входит в состав художеств: композиция, связь, разговор, действие, выражение, противоположность характеров, простота, соединенная с величественным стилем, натуральное освещение, жизнь всей картины – все сие кажется достигшим совершенства».[74]
«Что ж! разницы между понятиями самого молодого и самого зрелого брюлловского возраста нет никакой» - пишет Стасов.[75]
Стасов говорит, что никто не сомневался в