О лингвистическом изучении города
Изменилось и взаимоотношение арго с литературным языком (и ближайшим к нему типом разговорной речи "образованных"). Прежде арго были запрещенными диалектами, и литературные языки были ограждены от их воздействия предубеждением - "стыдливостью" или презрением к ним высших классов. Новое положение вещей удачно охарактеризовано Марселем Коэном [17 ]: "Уничтожение каст, упадок тайных обществ, вполне открытая организация даже революционных объединений, стремление классов через схватки и потрясения к слиянию - вот современные условия, вполне объясняющие проникновение арготического материала в общий (французский) язык".
От изоляции языковой (как и всякой другой) мы уже далеки, но от единства еще тоже далеки. Усилившийся взаимный обмен, большая однородность источников пополнения при растущей солидарности городского населения неизбежно приведут, конечно, к образованию однотипного разговорного языка города, параллельного, но не совпадающего с книжно-литературным. Однако пока еще отчетливо различимы системы разговорной речи у городской "верхушки" (более устойчивой) и городских "низов" (прежде всего, чернорабочих, группы наиболее текучей). Да и кроме этих полярных речевых типов, намечаются даже сейчас (при совершенно ничтожном еще материале по городскому языковому быту) несколько обособленных арго (воровской, морской) как у нас, так и больших городах Запада. Работа Сэнэана, из которой выше приведено оспариваемое сейчас положение [18 ], убеждает в этом в полной мере. Дав в начале книги малоудачную попытку вывести общие фонетические и морфологические признаки всех парижских арго (как единого bas-langage), Сэнэан в дальнейшем делает обзор арготической лексики в порядке социологической классификации (солдаты, моряки, рабочие, апаши, босяки, шулера, комедианты, проститутки и т. д.), и тут оказывается, что даже при доминирующем у него интересе к лексическим совпадениям словарный состав арго разных социальных групп является очень разнородным. Дальнейшее (об источниках и аналогиях в структуре разных арго) нисколько не ослабляет этого основного впечатления от его материала. Так же мало "сливаются" и немецкие арго, как можно судить по работам Гюнтера и Клюге [19 ].
Даже и большие города еще на перепутье от языковой раздробленности к широким объединениям.
6
Кто исходит при изучении арго от литературного языка как нормы, тот, конечно, не может признать их за самостоятельные языковые системы. И безразлично, исследуют ли при такой точке зрения совпадения с литературным языком или расхождения, - получается, да только и может получиться, учение о "паразитических" языках (Коэн). Не получается особого объекта лингвистического исследования и при разрозненном изучении истории арготических слов (Гюнтер, Клюге и др.), хотя такое изучение, как и выше указанное, сравнительное, методологически как будто бы вполне законно. Но возможна и необходима еще третья точка зрения на арго - так сказать, не сверху вниз, а снизу вверх. Выдавая арго за паразитическую наслойку, мы тем самым предполагаем, будто говорящие на арго могут говорить и на литературном языке, но в силу тех или иных обстоятельств отталкиваются от нормального языка. Иначе говоря, предпосылкой этого взгляда является представление о двуязычии с литературным языком в качестве первого и основного компонента.
Когда называют арго или жаргоном неумелое употребление литературного языка, неполное им владение в промежуточных группах городского населения (как, например, у некоторых героев Зощенко), то делают по меньшей мере терминологическую ошибку. Ряд индивидуальных языковых неологизмов (в результате смешения основного для данного лица диалекта со вторым, мало ему известным) не может быть признан, конечно, ни самостоятельной лингвистической системой, ни арго, так как в этом случае нет никакой "условности", обобществленности и, главное, нет дублирования терминов, второго языкового ряда. Эти индивидуальные неологизмы по большей части незаменимы, выражают в намеке какие-то смысловые новообразования и могут послужить источником пополнения арго, как и литературного языка, но не относятся еще ни к тому, ни к другому.
Мне кажется более правильным представление об арго как о двуязычии, при котором арготический ряд принимается за основной и исходный; а второй языковой ряд надо пока считать искомым (а не утверждать, что им может быть только литературный язык) и во всяком случае второстепенным.
Ришпэн, пишущий эпатирующую книгу стихов "La chanson sed Gueux" (1876) на "чистом" арго, или Бабель, стилизующий одесский "низовой" говор, не могут быть сочтены за настоящих носителей арго, а таковыми их должен бы признать, оставаясь последовательным, Коэн. "Говорящим на арго" должен быть назван именно тот, для кого литературный или всякий другой знакомый ему тип языка так же вторичен, затруднителен, необычен, как для Ришпэна, Бабеля и для нас подлинные арго.
В силу этого взгляда надо будет отвергнуть шаблонный (у французских исследователей) критерий при суждении о лингвистической квалификации арго: имеют ли они свою фонетику, морфологию? ("Особая" лексика - вне сомнений). Арго принадлежит к смешанным языкам, особенно ввиду двуязычия их носителей. Они имеют свою фонетику и морфологию, хотя и не "особую", не оригинальную. Но принципиального отличия от литературных языков (всегда тоже смешанных) тут нет, есть лишь относительное, количественное различие.
Фонетические и морфологические элементы арго, так же как и словарные, в отдельности могут быть сведены к разным первоисточникам (для них подыскивают аналогии или эквиваленты то в литературных языках, то в каких-нибудь диалектах), однако нигде не может быть указана такая же или подобная совокупность элементов и структура их. Языковая система арго только тогда и может быть названа "частичной" (Коэн), т.е. недостаточной, если за арго принимать лишь ряд отличий от литературного языка.
Тут Ришпэн или Бабель оказались более проницательными наблюдателями и более добычливыми лингвистами, чем Коэн, Сэнэан и др., потому что ощутили и показали именно системность и полноту арго (хотя и не могли воспроизвести ее в полной неприкосновенности по совершенно понятным основаниям). Французские лингвисты ввели различение арго и специальных языков. Черты различия сформулированы М. Коэном в цитируемой статье. Однако с ним трудно согласиться.
Арго не совпадает со "специальным профессиональным языком" не потому, что в нем слова оказываются потенциальными синонимами к другим каким-нибудь и не единственными незаменимыми наименованиями, а потому, что никаких "специальных профессиональных языков" нет - есть лишь спеуиальная профессиональная терминология в литературных и других языках [20 ], тогда как арго является равноправным со всяким другим смешанным языком более или менее обособленного коллектива, притом всегда двуязычного. Социальная (а не индивидуальная) природа арго, его системность и устойчивость (наличие особой "нормы арго") являются его важными признаками.
Вопреки Коэну и Сэнэану, необходимо отграничить арго от "словесной игры", вернее, "словесного маскарада" школьников и торговцев (loucherbem французских мясников и др.), состоящих в механически-однообразном искажении всех или некоторых слов, при неприкосновенной верности в остальных элементах нормальному языку, так как здесь нет никакого двуязычия, а лишь условное использование данного языка в очень специфической функции, как, например, в поэтических формах терцин или сонета. Из-за отнесения этих явлений к одной категории с воровским и прочими жаргонами и получилось несостоятельное определение понятия арго у Коэна. Только известная речевая система, притом имеющая значение основной, первой для какой-либо социальной группы, может быть названа арго. В отличие от крестьянских диалектов и литературного языка, она всегда имеет параллельный языковой ряд, тесно связанный и во многом совпадающий с первым.
Мы видим специфический признак арготического двуязычия в неотчетливом разграничении, вернее, неполном выделении второго языкового ряда. С одной стороны, в арго постоянно включаются элементы второго ряда (обычно такого, который имеет большое социальное значение, приобщает к более широкому кругу), с другой - ряд элементов его непереводим, т.е. носители арго не знают эквивалента из другого ряда. Пример. Обследуя в лингвистических целях фабрику "Печатный Двор", я нашел в книге личного состава пометку "уволен за балду". Все, к кому я обращался за объяснением, смущались и не совсем охотно, с большими затруднениями объясняли фразу, явно неточно и неудачно. Один: "Значит, трепался, с мастером что ли ругался"; другой: "Лодырничал или на работу пьяным выходил". Еще пример. На улице подростку попало от другого, постарше; уходя, он кричал: "Заимел свиную кожу и задается, паразит". Если бы я предложил как перевод на литературный язык: "Ишь, раздобыл кожаную куртку и важничает, подлец", то, может быть, я и приблизился бы к значению этой фразы, но не больше, чем сами носители арго при истолковании предыдущего примера.
Точных эквивалентов тут нет уже хотя бы потому, что арготические словечки и конструкции часто имеют такой эмоциональный и волевой заряд, какого литературные языки не имеют ни для кого, а уж менее всего для говорящих на арго. Совпадения с литературным языком в некоторых элементах лексического состава (свиной, кожа, паразит) в то же время оттеняют обособленность арго совершенно нетождественным значением этих элементов.
Когда мы будем располагать большим соответствующим материалом, то вторым языковым рядом городского арго, может быть, и окажется некий "низкий" общий разговорный язык (я бы назвал его "городским просторечием"), который довольно безуспешно (путем "критики текстов") пытался определить для Парижа Сэнэан. Одно ясно, этим искомым не окажется литературный язык в собственном смысле термина [21 ].
Итак, мы стоим перед большими трудностями в изучении городского арго. Ряд словесных знаков и формальных категорий повторяется в нескольких языковых типах, но, одни и те же для поверхностного взгляда, эти языковые элементы каждый раз являются в иной функции в силу принадлежности к разным системам речи; они осложнены специфическими семантическими и стилистическими признаками, уследимыми только в полноте контекста, а иногда даже только во всей бытовой ситуации данного лингвистического факта (как в приведенном выше примере).
Таким образом, центр тяжести исследования в силу этих особенностей материала должен переместиться. Интерес и полезность сравнительно-исторических разысканий о словарном, формальном и звуковом составе городских арго нельзя отрицать. Они необходимы как подготовительная стадия изучения. Но на них нельзя останавливаться. Меж тем даже для старейших литературных языков системные сочетания и соотношения элементов, их функциональное осложнение очень мало разработаны, исследования в этом направлении требуют методологической изощренности и отменного знания материала.
Одна из трудностей при изучении языковой системы арго, как было указано, - в чередовании арготизмов с элементами другого, более общего языкового ряда. Еще большую трудность порождает постоянное "отталкивание" от этого ряда, т.е. подразумевание его. Вот две реплики из записанного мной разговора двух рабочих в трамвае.
1) "Где ты сейчас работаешь?"
2) "На Марсовом Поле... нанялся потолки красить".
Оба хохочут.
Для постороннего - тут нет никакого арго, слова на месте и смысл какой-то есть. Условное значение 'я безработный' дано тут осложненным несколькими семантическими "обертонами", возникающими именно из сопоставления арготического значения фразы с "общим" (или "прямым"): Марсово Поле - когда-то арена деятельности и убежище стоящих вне закона, потолки красить - специальность, с которой не разживешься, наконец, потолки Марсова Поля - небо. Отнимите значение 'безработный', и осмысление этой фразы пойдет совсем иными путями (потенций останется много). Отнимите обычные значения использованных слов с их побочными возможностями, и весь "букет" арготического юмора исчезнет [22 ].
Так мы обнаруживаем здесь еще и элементы речевой эстетики.
Этим примером я закончу статью.
Задачи и характер исследования в области нашей темы, мне кажется, намечены. Сложность его и богатство материала едва ли не очевидны.
Примечания
1. Статья представляет обработку моего доклада, читанного в секции общего языковедения ИЛЯЗВ в мае 1926 г. и с некоторыми изменениями повторенного в Гос. ин-те истории искусств (секция изучения художественной речи) зимой 1926 г.
2. Внелингвистическое объяснение этого явления в том, что с ростом городов сильно возрастает группа декласированных и происходит некоторая "легализация" их.
3. Они ведутся уже несколько лет в Ленинграде и в Москве.
4. Не следует упускать из виду еще и другой причины того преобладающего положения, которое до сих пор занимают литературные языки в материалах современного языкознания. Не подлежит сомнению, что основным предметом изучения в науке о языке является не индивидуальное говорение, а то в нем, что отвечает норме данной социальной группировки. Нащупать эту норму, особенно если она недостаточно устойчива, чрезвычайно трудно. Дело это требует, в сущности, как бы временной ассимиляции с данной средой. В большинстве случаев это практически бывает невозможно. Между тем в литературных языках эту работу за лингвистов сделали писатели, которые, обращаясь к широким кругам, должны были эту норму найти во что бы то ни стало. Лингвистам остается лишь описывать и систематизировать то, что они находят у писателей. Трудность нахождения нормы там, где нет литературы и литературного языка, и имеет своим последствием то, что диалекты в громадной большинстве случаев описываются не сами по себе, а лишь соотносительно с литературным языком: отмечается обычно лишь то, что по субъективному впечатлению наблюдателя расходится с литературным языком. Этот метод исследования имеет, конечно, свои и исторические обоснования; но надо признать то, что, действуя иначе, мы не получили бы и десятой доли того материала, которым располагаем.
Что касается специально языка города, то его, конечно, особенно трудно исследовать ввиду значительной неустойчивости его населения. Тогда как в деревне все неподвижно (конечно, относительно) и мы сталкиваемся здесь с вековыми традициями в области языка, в городе, особенно большом, картина все время меняется в силу постоянного притока разнообразного населения, которое, ассимилируясь, привносит, однако, кое-что и свое, а главное, стирает все чересчур индивидуальное. Уловить в этих условиях какую-то все же существующую, хотя и довольно быстро меняющуюся норму чрезвычайно трудно. Однако из сказанного, конечно, не следует, чтобы этого не нужно было делать.
5. Так, например, группа земляков - скажем, саратовских - работает во флоте и входит в Коммунистическую партию. Это троякая социальная принадлежность имеет отражение и в трехсоставности их языковых навыков: на саратовском диалекте они могут общаться между собой и с родней, на матросском жаргоне - с моряками, и наконец, в какой-то степени располагают они и литературным языком, без которого не могли бы участвовать в жизни партии.
6. Городов в Союзе еще только 721 (при Петре I их было 314) и горожан, по переписи 1926 г. - лишь 14,3%. Ср. в Англии городского населения 78%, в Бельгии 60%, Германии 58,1%, С. Штатах 51,4%, Франции 41,3% (все эти данные из книги: Города СССР. М., Изд. НКВД, 1927). Несомненен у нас в ближайшем будущем рост числа и величины городов).
7. Вебер А. Рост городов в 19-м столетии. СПб., 1903, с. 170.
8. Там же, с. 433 сл.
9. Бюхер К. Большие города в их прошлом и настоящем. - В кн.: Большие города... СПб., 1903, с. 22 сл.
10. Приведу и здесь статистические данные. В Ленинграде на 15/III 1923 г. было всего населения 1 071 103. Из них: русских - 916 835, евреев - 52 373, поляков - 30 704, немцев - 12 587, эстонцев - 10 930, латышей - 10 496, татар - 8 316, украинцев - 7 341, финнов - 6 776, литовцев - 4 669, белорусов - 3 482.
Всех других национальностей (в