Отец Сальвадора Дали и Федерико Гарсиа Лорка в творчестве Сальвадора Дали
«Дверь была неплотно притворена; прежде чем войти, он поглядел в щель. Мальчик сидел посредине комнаты на стуле - тоненькие ноги не доставали до пола - и вертел головой, следя за солнечным зайчиком, метавшимся по стенам. «Опять кто-то балуется с зеркалом в саду», - мельком подумал учитель, толкая дверь. Федерико обернулся на скрип. Застигнутая врасплох улыбка дрожала на его лице; глаза, обычно сумрачные, доверчиво приглашали порадоваться маленькому чуду. И вдруг дон Антонио услышал в себе самом такую же бескорыстную радость. Чувство свободы и легкости охватило его. Все подготовленные слова провалились куда-то, новых не хотелось подыскивать».
В 1919 году Лорка поселился в «Рези» через два года после Бунюэля (продолжавшего числиться в Мадридском университете), а в 1920 году в Мадриде состоялась премьера его первой пьесы «Злые чары бабочки». Спектакль освистали. В 1921 году в столице появилась первая «Книга стихотворений» Лорки, получившая благоприятный отзыв на первой полосе испанской прогрессивной газеты «El Sol», который мог быть прочитан Дали, не пропускавшим ни одного ее номера. Летом 1922 года Лорка участвовал вместе с Мануэлем де Фальей в организации фестиваля фламенко в Гранаде. А к осени его с нетерпением ждали в «Рези». Дали встретил блестящего молодого андалузца в начале 1923 года, когда Лорка вернулся в «Рези» после долгого отсутствия. У них было много общего: они разделяли любовь к поэзии Рубена Дарио и к Франции, став германофобами еще во время Первой мировой войны; детство обоих было наполнено музыкой и особенно фольклором; они остро чувствовали социальную несправедливость, и с раннего возраста их отношения с собственной сексуальностью складывались непросто. Похоже на то, что они сразу же понравились друг другу. Тремя годами позже Дали сказал барселонскому художественному критику Себастьяну Гашу, что их великая дружба держалась на яростном контрасте между «исключительным религиозным духом» поэта и его собственной, не менее значительной, антирелигиозной душой, что приводило к постоянным полуночным дискуссиям. Во всяком случае, Дали эта встреча сильно взволновала, о чем он написал в «Тайной жизни»:
«Мне было ясно, что мои новые друзья были намерены взять от меня все, не давая взамен ничего, - все, что они могли бы мне предложить, у меня есть и, надо сказать, в большом количестве и лучшего качества. Однако личность Федерико Гарсиа Лорки произвела на меня огромное впечатление. То был поэтический феномен, уникальный, цельный - поэзия во плоти с пульсирующей кровью, трепещущая и живая».
Лорка предполагал, что именно он был прототипом героя фильма «Андалузский пес». Сказав одному из друзей в Нью-Йорке: «Бунюэль произвел на свет маленький кусочек киношного дерьма - «Андалузского пса», и пес - это я». Бунюэль был не согласен с этим обвинением. Однако в Резиденции южан-андалузцев иногда снисходительно называли «андалузскими щенками», а Лорка, самый яркий из южан, стал знаменитым поэтом. Причем Бунюэль и Дали далеко не все принимали в его поведении и творчестве. Лорка знал, с какой неприязнью Бунюэль относится к гомосексуализму. И на конец, сцена, в которой главный герой вдруг оказывается на кровати, а затем «возвращается к жизни», напоминает представление поэтом собственной смерти и воскрешения - спектакль, не раз разыгранный в Резиденции. Разве мог Лорка не заметить этих совпадений?
Его могла поразить сцена, придуманная, по словам Бунюэля, Дали, в которой герой в платье горничной неуверенно едет на велосипеде по парижской улице и в конце концов падает в сточную канаву. «Женственный характер этих оборочек выявляет в нем кастрата», - пишет один из исследователей Бунюэля. Об «Андалузском псе» много говорилось в барселонской прессе. Даже каталонские противники сюрреализма во главе с Себастьяном Гашем признавали, что фильм производил ошеломляющее эмоциональное воздействие на зрителя. Его шокирующие образы неделями преследовали воображение. Через несколько дней после премьеры, на которой Дали, похоже, не присутствовал, художник сел в парижский поезд с картинами для экспозиции у Гоэманса.
Смутная тоска сжимает сердце его матери, она предчувствует гибель сына...
О том, что в юности Федерико Гарсиа Лорка и Сальвадор Дали были друзьями, биографы сообщают, как о чем-то само собой разумеющемся, словно бы и не замечая, какая это редкость - дружба, а не просто приятельские отношения между людьми, отмеченными печатью гениальности. Не часто судьба сводит людей такого масштаба, и еще реже они оказываются способны понять и оценить друг друга.
Эта дружба длилась долго - шесть лет. Срок в юности огромный, причем для обоих это самые важные в жизни годы: время обретения себя, канун взлета. История их дружбы драматична. Да иной она и не могла быть, ведь сошлись не просто несхожие, а полярно противоположные натуры, антиподы по складу души, ума, таланта. Были в истории этой дружбы свои высоты и провалы, были ссоры, исповеди, пирушки, блуждания по ночному Толедо, общая работа для театра, шутовские выходки и даже совершенно детские игры, о которых рассказала в своих воспоминаниях Анна Мария Дали. Была и перемена декораций: сначала шумное студенческое общежитие в Мадриде, где рядом с Дали и Лоркой жили те, кому в недалеком будущем предстояло стать цветом испанской культуры, а после - открытый ветрам, небу и морю белый дом на скалистом берегу Кадакеса, где вырос Дали. Там дважды гостил Лорка. Второй раз - долго, три летних месяца 1927 года. Были в этой драме и другие действующие лица: отец Дали, полюбивший Лорку, как сына, сестра Дали Анна Мария, сумасшедшая старуха-рыбачка, знаменитая Лидия, изрекавшая афоризмы, которые потом становились названиями картин Дали. Был и хор - как в античной трагедии. Эту роль исполнила мадридская студенческая компания, поначалу высмеявшая перемазанного красками юного каталонца с неизменным томиком Фрейда под мышкой, а после, увидав рисунки, простившая ему все: и нелепое высокомерие, и кудри до плеч, и бакенбарды, и плащ до пят (это в Университете, где хорошим тоном считались свитер и короткая английская стрижка) и дурацкую шляпу с полями.
Если в Толедо Дали, Лорка, Бунюэль и Хосе Бельо приятно и весело проводили время, то в Мадриде они, разумеется, вписались в ночную жизнь города, включающую посещение модного клуба «У Пастора» в «Палас-Отеле», который прославился после приезда в Мадрид братьев Джексонов - негритянского джаз-банда из Нью-Йорка. Дали к этому времени стал горячим поклонником джаза, и большая часть его денег, так же как и Бунюэля, уходила на покупку модных пластинок.
«Одержимый живописью и фанатично преданный искусству, Дали был изначально внутренне одинок, - вспоминает один из друзей,- и мучительно неловок в общении. Он был, что называется, не от мира сего». Дали не вел счета деньгам и, пока они водились, неизменно всюду платил за всех. (Ознакомившись с астрономическим счетом, отец было заподозрил, что сын содержит гарем, и свел ежемесячную сумму к минимуму. Что до гарема, то отцовские подозрения были абсурдны: «Сальвадор не видел ничего кроме себя и живописи».)
Трудно представить их вместе - такого Дали, о котором сейчас мало кто знает (не зря же так долго и настойчиво он лепил свою гротесковую маску), и Лорку, «дитя добра и света». Дали инстинктивно сторонились, к Лорке тянулись, безоговорочно и радостно принимая его магическую легкую власть. Немногим дано было догадаться о затаенности и глубине этой натуры, и одним из немногих был Дали.
«Жизнь сплошной праздник, но тревога, ощущаемая в жизни страны оставляет следы мрачности в его поэзии. Убит друг знаменитый тореро Игнасио Санчес Мехиас. Поднимает голову фашизм. По приказу генерала Франко, его называют невидимым диктатором Испании, бомбят республиканскую Астурию. В эти кровавые дни Федерико заканчивает пьесу "Иерма". В эти же дни Лорка дает интервью газете "Эль Соль", в котором недвусмысленно дает понять, на чьей стороне его симпатии. Разгневанная респектабельная публика пытается сорвать премьеру. Но народ с галерки спасает положение».
«К июню ни для кого не секрет, что против республики готовится заговор. "Кто ударяет первым, тот ударяет дважды!" В это тревожное время Федерико собирается ехать в Гранаду на день святого Федерико – праздник их семьи. Друзья отговаривают его – в Гранаде очень сильны реакционные силы. Более того, более осторожные предлагают временно уехать в Америку. Но Федерико смеется – что может случиться со мной дурного в моей Гранаде?» Надо сказать, что Лорка всегда чувствовал боль своего народа, всю несправедливость и опасность поднимавшего голову Фашизма, но тем не менее отправился в 1936 году в город, где была наибольшая сила реакции.
Внутренне одинокий человек, хочет он того или нет, живет прошлым. И оттого в поздних работах Дали все отчетливее перекликается с юностью, оттого в старости он шлет Бунюэлю, которого не видел более полувека, кассету с видеозаписью, сделанную специально для него: похожий на тень восьмидесятилетний Дали поет для друга каталонскую песню о несчастной женщине, утопившей свое дитя. (Бунюэль ответил: «Что было, то прошло», но, думается, говорил он не о давней дружбе, а о жизни. Через три месяца его не стало.) Да, в списке действующих лиц этой истории был и злой гений - Луис Бунюэль, который старался и, надо сказать, преуспел в порче отношений Дали и Лорки.
В 1987 году в Испании были опубликованы письма Дали, адресованные Лорке, - огромный, взволнованный, сбивчивый монолог, речь об искусстве, обращенная к другу, понимающему с полуслова. И теперь уже совершенно очевидно, что не Лорка, как считалось прежде, попал под влияние сюрреалиста Дали. Все было иначе - с точностью до наоборот. Хотя бы потому, что, когда они дружили, Дали-сюрреалиста еще просто не существовало. Все те годы Дали был убежденным кубистом, приверженцем точности, и свято верил в могущество рациональной формулы, добываемой разумом и трудом. Всеми силами души Дали противился влиянию Лорки, которого воспринял как олицетворение беззаконной стихии, первозданного животворящего хаоса. И чем сильнее завораживала его эта «поэтическая вселенная», тем яростнее он искал противовес стихии, ту самую формулу, которая восторжествовала бы над Тайной.
Федерико Гарсиа Лорка, так же как и Дали, был горячим поклонником Дарио и на страницах своей первой книги «Впечатления и пейзажи» (1918) воспроизвел образ Лотреамона, который в свою очередь использовал Рубен Дарио в «Странных людях», с описанием жуткого воя собак на луну. Возможно, что Дали также читал «Странных людей». Если же нет, то, может статься, Лорка говорил ему об этой книге. Но наверняка в Резиденции он читал перевод Гомеса де ла Серны «Песен Мальдорора» (в то время Хосе Бельо, заинтригованный рассказами Рафаэля Альберти, одолжил книгу у Хосе Морено Вильи), и в его воображении Лорка - искуситель стал ассоциироваться с этим бунтующим героем. «Тень Мальдорора с тех пор парит над моей жизнью, - загадочно пишет Дали в «Тайной жизни», - и как раз в это время на нее наложилась другая тень - Федерико Гарсиа Лорки, омрачившая девственную незапятнанность моего духа и моего тела».
«К тому времени я успел познакомиться сразу с несколькими элегантными женщинами - мой мерзостный цинизм отчаянно жаждал утолить на этой ниве нравственный и любовный голод. Я стал избегать встреч с Лоркой и компанией, которая все очевиднее становилась его компанией. То был апогей его влияния, которому никто не мог противиться, и, наверное, тогда, единственный раз в жизни, мне довелось узнать нечто подобное мукам ревности. Едва ли не каждый вечер мы всей компанией шли по Пасео де ла Кастелья в кафе, заранее зная, что и сегодня во всем блеске нам предстанет Федерико, этот огнедышащий алмаз. И часто я вдруг срывался и бежал от них со всех ног, прятался три, четыре, пять дней… Никто так и не выведал у меня тайну этих исчезновений, и пока что - пока что! - я не склонен приподымать завесу.
Лорка же, как и ваш покорный слуга, был не престо личностью - самобытность его натуры хлестала через край, ежесекундно давая тысячу поводов для возникновения личных счетов. Следовательно, у Лорки было куда больше шансов встать к стенке, чем у прочих испанцев. Он ощущал жизнь как трагедию, и росло это ощущение из того же корня, что и знание своей трагической судьбы у испанского народа».
Вскоре Дали вернулся в Мадрид, чтобы продолжить ученье в Академии, а в июне ему предстояло сдать экзамены по четырем предметам, которые он усиленно изучал как «вольнослушатель». В столице Дали встретил Лорку и Бунюэля, на короткое время приехавшего из Парижа. Они сфотографировались в парке у реки Мансанарес вместе с Хосе Морено Вилья и еще одним другом из Резиденции - Хосе Рубио Сакристаном.
Федерико Лорка говорил, что «Мастер создает обобщенные художественные образы, выстраивает сложные, строго продуманные композиции "хаоса" болезненных видений. Его картины очень выразительны, красивы по цвету, он - великолепный рисовальщик: линии в его работах изысканны и динамичны одновременно». С. Дали также блистательный "конструктор" (по определению Ф. Лорки) - в его полотнах всегда есть строгая архитектоника, внутреннее равновесие частей.
Описание картин с Лоркой
В 1925 году Страстная Неделя началась 5 апреля. Пятью днями ранее Сальвадор Дали Куси, его жена Каталина и дочь Анна Мария уехали в Кадакес для подготовки дома в Эс Льяне к приему гостя. Солнце светило вовсю, и гора Пени, как и вся эта часть побережья, благоухала ароматом цветущих трав и диких цветов. Сальвадор и Лорка приехали из Фигераса на такси около полудня, и семнадцатилетняя Анна Мария едва могла дождаться встречи с молодым поэтом, находящимся в зените своего обаяния и славы. Обед был накрыт на террасе, затененной эвкалиптом, на самом краю пляжа, в нескольких метрах от моря. «Ко времени подачи десерта, - вспоминала Анна Мария, - мы стали такими хорошими друзьями, будто были знакомы всю жизнь».
Лорка, определенно нуждавшийся в поддержке, прочел семейству Дали и нескольким друзьям свою новую, еще не поставленную пьесу «Мариана Пинеда». Анна Мария вспоминала, что была вся в слезах, когда он кончил читать, а ее отец просто сиял от восторга. Что до Сальвадора, то он с ликованием оглядывался вокруг, как бы спрашивая: «А чего вы еще ожидали?»
В конечном итоге, увлеченный Сальвадором, Лорка раскрыл перед обитателями этого дома все богатство своих талантов. Здесь были и импровизированные поэтические выступления, и анекдоты, и фокусы, и пантомима, и фортепьянные импровизации на музыкальных вечерах у Пичотов в Эс Сортеле, и даже паузы угрюмости для равновесия. Вскоре все члены семейства Дали стали его поклонниками.
Одно из его кубистических полотен - «Натюрморт» (1924), известное также под названием «Бутылка рома с сифоном», привлекло внимание критиков и публики. Оно многим было обязано итальянским «метафизикам», особенно - Моранди, ранние работы которого поразили Сальвадора в «Valori Plactici». Однако не все одобрили эту картину Сальвадора. «На ней изображена пища уже после того, как ее съели», - отметил в своем обзоре критик журнала «Buen Humor» («Здоровый юмор»). «Предложенные зрителю груши слишком зелены, чтобы их можно было использовать по назначению, а бутылка полупустая потому, что из нее уже пили». Лорка послал вырезку из этой статьи Дали, вернувшемуся в Каталонию, со следующим комментарием: «Мне кажется, что ее написал Мануэль Абриль. Это вполне в его стиле». Дали поспешил сообщить Лорке о блестящем успехе выставки, отмеченном критиками и покупателями, но послал ему только неблагоприятный отзыв и добавил, что остальные столь хвалебны, что не представляют интереса!". Особое внимание зрителей привлекли картины «Бутылка рома с сифоном» (вскоре подаренная Лорке), прекрасная «Венера и моряк» и «Женщина у окна», на которой Анна Мария, стоя спиной к зрителю, созерцает бухту Кадакеса из окна семейного дома в Эс Льяне. Здесь еще нет ни малейшего намека на сюрреализм.
На основе зарисовок необычного ритуала Лорки и фотографии, сделанной Анной Марией, снявшей поэта во время одного из подобных представлений на террасе дома в Эс Льяне в 1925 году, Дали задумал картину под названием «Натюрморт» («Приглашение ко сну»). Эта работа, законченная в 1926 году, является, по всей видимости, первой из того цикла, который Рафаэль Сантос Торроэлья соотносил с «периодом Лорки». Очертания головы поэта угадываются безошибочно. Рядом с ней Дали поместил одно из тех непонятных «приспособлений», которые стали постоянно появляться в его работах начиная с 1926 года. Эти штучки с круглыми отверстиями в центре и веретенообразными ножками, неприличные и неустойчивые, возможно, обозначали женскую сексуальность, по-разному пугавшую и Дали, и Лорку. На заднем плане картины, над головой поэта изображен аэроплан - намек на точность и стерильность машинного века, столь же дорогого сердцу Дали, как и Маринетти, автора футуристических манифестов.
Сантос Торроэлья доказал, что в эскизе к «Меду слаще крови» голова, лежащая на береговой линии, представляет собой версию головы Лорки. В окончательном варианте черты поэта узнаются уже безошибочно. Что касается застывших черных теней от инструментов и разбросанных предметов - это дань Де Кирико, несколько репродукций картин которого были напечатаны к тому времени в «Сюрреалистической Революции». Подобные тени отныне станут характерной чертой работ Дали. Эскиз к «Меду слаще крови» интересен еще и тем, что Дали вводит в него предмет, повторяющийся в его картинах этого периода, а именно - странный цилиндр - трубочку, лежащий рядом с головой Лорки. Дали утверждал в «Трагическом мифе об «Анжелюсе» Милле» (1933), что это был «бредовый образ», представший перед ним в стихийном, мучительном, необъяснимом соединении со знаменитой картиной Милле «Анжелюс». Это видение родилось во время сумасшедшей гребли на лодке в Кадакесе: «...белый, освещенный солнцем, вытянутый цилиндрический предмет с закругленными краями и несколькими неровностями. Он лежал на коричнево-фиолетовой земле. Вся его округлая поверхность ощетинилась маленькими черными палочками, направленными во все стороны». Дали, которому никоим образом нельзя доверять, когда дело касается дат, относит эпизод к 1929 году, однако присутствие этой галлюцинации в эскизе к «Меду слаще крови» заставляет предположить, что художник пережил ее по меньшей мере тремя годами раньше.
Дали был горд впечатлением, которое произвел Лорка с его многочисленными талантами на каталонцев. В статье Гаша высказывалось сожаление о менталитете рядовых каталонцев, для которых остальная Испания, может быть, кроме Андалузии, оставалась закрытой книгой, и все, что ни приходило из-за Эбро (каталонской южной границы), считалось ересью. Знаменательно, что на той же странице журнала фигурировал и отрывок, посвященный балету «Ромео и Джульетта» в постановке Дягилева, декорации для которого выполнили Макс Эрнст и Хуан Миро. К представлению в Барселоне как критики, так и зрители отнеслись равнодушно. Похоже, что Дали видел спектакль и даже встречался с Дягилевым. Из некоторых репортажей того времени известно, что он, вслед за Миро, был приглашен для оформления сцены «Кармен» в постановке Русского балета. Проект так и не осуществился, но это приглашение могло весьма обнадежить Дали в его намерении достичь всемирной славы.
«Ассоциативные связи и постоянное обновление навязчивых идей позволяют, как в недавней картине Сальвадора Дали, представить в процессе ее написания шесть симультанных образов, причем ни один из них не подвергается изобразительной деформации - торс атлета, голова льва, голова генерала, лошадь, бюст пастушки, голова мертвеца. Дали, одетый в коричневую куртку из домотканого сукна, грубого и теплого, и бежевые брюки, выглядел как заправский «спортсмен». Просторная одежда оставляла много места для свободы стройного, мускулистого тела. Это была своего рода униформа. Дали никогда не снимал ее, бывая в Барселоне, и она издавала затхлый душок провинциального базара. Его волосы - иссиня-черные, очень прямые - были зализаны назад с помощью большого количества бриолина. Лицо, блестящее, как расписанный глазурью фарфор, с кожей коричневого цвета, гладко натянутой будто на барабан, выглядело так, как если бы над ним только что поработал театральный или киношный гример. Крошечные усики - едва заметная линия, будто проведенная скальпелем хирурга, - украшали верхнюю губу. Это было восковое лицо ребенка, тяжелое и неподвижное, на котором с необыкновенной силой светились маленькие, свирепые глазки. Жуткие глаза, глаза сумасшедшего.
Голос - грубый и хриплый. Настолько хриплый, что казалось, будто он страдал хронической осиплостью. Художник был чрезвычайно болтлив. Зловещая улыбка - Дали никогда не смеялся громко и открыто - обнажала маленькие острые зубы, похожие на режущие инструменты. Его речь, производившая поначалу впечатление лихорадочного потока слов, была в действительности логичной и аргументированной. Он казался человеком, которому после огромных усилий в поисках решения многих моральных и этических проблем удалось, наконец, выстроить четкое кредо и которое он стремился изложить с возможной ясностью».
Самым важным для меня тогда было как можно больше нагрешить - хотя уже в тот момент я был совершенно очарован поэмами о Святом Иоанне Крестителе, которые знал лишь по восторженным декламациям Гарсиа Лорки. Но я уже предчувствовал, что настанет день, и мне придется решать для себя вопрос о религии. Подобно Святому Августину, который, предаваясь распутству и оргиям, молил Бога даровать ему Веру, я взывал к Небесам, добавляя при этом: «Но только не сейчас. Ну что нам стоит подождать еще немножко...»
Расстреляли Гарсиа Лорку на рассвете неподалеку от Гранады 18 августа 1936 г. В него сажали пулю за пулей, а он все вставал, все приподымался пока не затих, вцепившись руками в красноватую землю...
«Оле! Таким чисто испанским восклицанием встретил я в Париже весть о смерти Лорки, лучшего друга моей беспокойной юности.
Это крик, который бессознательно, биологически издает любитель корриды всякий раз, когда матадору удается сделать удачное «пассе», который вырывается из глоток тех, кто хочет подбодрить певцов фламенко, и, исторгая его в связи со смертью. Ночами он не мог заснуть, если мы все вместе не шли его «укладывать». Но и в постели он все равно умудрялся до бесконечности продолжать самые возвышенные, исполненные духовности поэтические беседы, какие только знал нынешний век». И почти всегда кончались они разговорами о смерти, и прежде всего - о его собственной смерти. Фернандес Альмагро не заметил, что Анну Марию, с которой Дали написал не менее двенадцати портретов, стало оттеснять навязчивое присутствие Лорки в творчестве художника. Во время его приезда в Кадакес весной 1925 года Дали сделал несколько предварительных набросков поэта, разглагольствующего на тему собственной смерти. Эти жутковатые пророчества и сцены Лорка любил разыгрывать в своей комнате в Резиденции, как вспоминал Дали, после «наиболее трансцендентальных бесед нашего столетия о поэзии». Дали описывает это действо по меньшей мере дважды на французском языке. Английский пересказ, выполненный поэтом Джеральдом Маланга, отличается наибольшей живостью:
«Лорку мучила навязчивая идея. Он постоянно говорил о собственной смерти и часто не мог заснуть, пока кто-нибудь из друзей не посетит его перед сном. Однажды утром Лорка инсценировал свою смерть. Он сказал: «Сегодня второй день моей смерти. Мой гроб несут по улицам Гранады». И еще: «Балет смерти внутри моего гроба». К вечеру стали собираться люди, лицо каждого приходящего искажалось мукой, а Лорка хохотал, видя ужас на лицах, и расслаблялся, становился счастлив и спал очень хорошо.
Лорка изображал и напевал все, о чем говорил, особенно все, что касалось его кончины. Он придумывал мизансцены, изображая ее мимикой, жестами: «Вот,- говорил он,- смотрите, каким я буду в момент своей смерти!» После чего исполнял некий горизонтальный танец, который должен был передавать прерывистые движения его тела во время погребения, если спустить по откосу его гроб с одного из крутых склонов Гренады. Потом показывал, каким станет через несколько дней после смерти. И черты лица его, от природы некрасивого, внезапно озарялись ореолом неземной красоты и даже обретали излишнюю смазливость. И тогда, не сомневаясь в произведенном впечатлении, он бурно торжествовал победу, радуясь абсолютной поэтической власти над зрителем».
В конце июля 1928 года в Мадриде было издано «Цыганское романсеро» Лорки. Успех книги был ошеломляющим. Один известный критик заметил, что Лорка создал «наиболее личностный и оригинальный инструмент поэтического выражения на испанском языке со времен великих новшеств Рубена Дарио». Более высокой оценки невозможно себе представить. Другие критики также оценили его.