Xreferat.com » Рефераты по культурологии » Вальтер Беньямин. Берлинская хроника.

Вальтер Беньямин. Берлинская хроника.

листьях. За проволочными перегородками с номерами восседали неповоротливые тетки, жрицы продажной Цереры, сводницы, не­приступные шерстяные колоссы, торговки всеми плодами полей и деревьев, всеми съедобными птицами, рыбами и зверьми. Они живо объяснялись друг с другом вспышками огромных перламут­ровых пуговиц и гулкими хлопками по черным фартукам или туго набитым кошелькам на поясе. Не бурлила, не кипела ли земля под их подолами? Не была ли та почва воистину плодородной? Не бро­сал ли им снедь сам бог торговли? Ягоды, раки, грибы, куски мяса и кочаны капусты незримо сожительствовали с ними, а они, отдав­шись своему божеству, медлительно и молчаливо обозревали про­цессию нерешительных домохозяек, которые, сгибаясь под тяжес­тью сумок и корзин, с трудом толкали свой выводок сквозь эти скользкие, порочные ряды. Но когда ранним зимним вечером за­жигали газовые фонари, казалось, что ты вмиг погружался в воду   186 и, плавно опускаясь, впервые ощущал медленно вздымающиеся глубины, скрытые под темной гладью моря. Чем чаще я возвращаюсь к этим воспоминаниям, тем менее случайным мне кажется то, как незначительна в них роль людей: я думаю об одном парижском дне, которому обязан проникновени­ем в суть моей жизни, — оно было вспышкой, мощным озарени­ем. В тот самый день мои биографические отношения с людьми, мои дружбы и товарищеские связи, страдания и романы обнажи­ли свои самые живые и сокровенные переплетения. Я говорю себе: это должно было случиться именно в Париже, где асфальт, стены и набережные, картинные галереи и мусор, площади и ограды, пас­сажи и киоски учат нас настолько уникальному языку, что в оди­ночестве, охватывающем нас при погружении в этот мир вещей, наши отношения с людьми достигают глубин сна, образы которо­го ждут случая показать людям их истинные лица. Я хочу говорить об этом дне, потому что он столь наглядно продемонстрировал, какой властью города обладают над воображением и почему город, где люди предъявляют друг другу самые беспощадные требова­ния — где встречи, телефонные разговоры, собрания и визиты, флирт и борьба за существование не дают человеку ни секунды на размышление, — берет реванш в воспоминании, а покров, втайне сотканный им из нашей жизни, приоткрывает образы людей гораз­до реже, чем те подмостки, на которых мы повстречали других или самих себя. В день, о котором я хочу рассказать, я сидел в «Cafe des deux magots» в Сен-Жермен-де-Пре, ожидая уже не помню кого. Тут внезапная мысль с необоримой силой заставила меня нарисовать графическую схему моей жизни, и в тот самый миг я уже точно знал, как это сделать. Вопрос, с которым я подошел к своему про­шлому, был совсем прост, и ответы ложились на бумагу сами собой. Потеряв листок два года спустя, я был безутешен. Ни разу с тех пор мне не удалось воспроизвести схему, явившуюся мне тогда рядом генеалогических деревьев. Теперь же, мысленно восстанавливая се контуры и будучи не в силах ее воссоздать, думаю, что, наверное, правильнее говорить о лабиринте. Меня интересует не столько то, что покоится в его загадочном центре — будь то «я» или судьба, — сколько множественные входы, ведущие внутрь. Эти входы я называю «первичными знакомствами»; каждый из них есть символ моего знакомства с человеком, которого я встретил не благодаря другим, а благодаря проживанию по соседству, родству, школьной дружбе, ошибочному опознанию, разговорам с попутчиками в путешествии — ситуаций подобного рода не так уж и много. Сколько «первичных знакомств», столько и входов в лабиринт.  Но поскольку большинство их — по крайней мере, тех, что остаются в   187 нашей памяти, — в свою очередь, раскрывают новые знакомства, отношения с новыми людьми, то спустя какое-то время от этих входов ответвляются новые лабиринты (направо можно вывести мужские, налево женские). Протянутся ли в конце концов от од­ной системы к другой соединительные тропы, тоже зависит от пе­реплетений наших жизненных путей. Однако важнее то, что при изучении таких схем случаются ошеломительные проникновения в различия между отдельными жизнями. Какую роль в первичных знакомствах разных людей играют работа, школа, родственные связи и путешествия? И самое важное — есть ли для каждого от­дельного существования нечто наподобие скрытых законов, регу­лирующих образование множества ответвлений? Какие из них на­чинают действовать раньше, а какие позже? Какие действуют до конца жизни, а какие отмирают? «Если имеешь характер, — пишет Ницше, — то имеешь и свой типичный опыт, который постоянно повторяется»239. Так это или нет в большом масштабе, в малом, вероятно, есть тропы, снова и снова ведущие к людям, функция которых для нас одна и та же — ходы, ведущие нас в разные пери­оды жизни к другу, к предателю, к возлюбленной, к ученику или к учителю. Именно это и раскрыл чертеж моей жизни, явившийся мне в тот день в Париже. Окружавшие меня люди соединились на фоне города в некую фигуру. За много лет до того — думаю, в на­чале войны, — в Берлине, мир вещей сжался на фоне наиболее близких мне тогда людей в столь же глубокий символ: четыре коль­ца. Он переносит меня в один из старых берлинских домов на Купферграбен. Эти дома с их неброскими, благородными фасадами и широкими лестничными площадками, возможно, были построены еще в эпоху Шинкеля240. В одном из них в то время жил имени именитый антиквар. Уличной витрины у него не было. Приходилось подниматься к нему в квартиру и уже там любоваться  выставленными вI стеклянных шкафах доисторическими пряжкам и брошками, лангобардскими серьгами, позднеримскими цепочками, средневековыми монетами и прочими ценностями. Понятия не имею, как на него набрел мой школьный друг А<льфред>К<он>. Но я отчетливо помню, как, под впечатлением от незадолго до  того проштудированной мной «Позднсримской художественной индустрии» Алоиса Ригля, я увлеченно рассматривал нагрудники листового золота и инкрустированные гранатами браслеты. Если не ошибаюсь, нас было трое: я, мои друг и его тогдашняя невеста, или фрау Доротея Й. К<он> попросил показать кольца – греческие гнммы, камеи                            239 Ницше Ф. По тут сторону добра и зла. Афоризм 70. (Примеч. пер.) 240 Карл Шинкель (1781-1841) – немецкий архитектор, препочитавший строгие греческие формы. (Примеч. пер.)   188 эпохи Ренессанса, кольца периода Римской империи — все в ос­новном из полудрагоценных камней. Каждое из четырех колец, что он в конце концов купил, навсегда отпечаталось в моей памяти. За исключением одного, которое я потерял из виду, все они и по сей день у тех, кому в то утро были куплены. То единственное, светло-желтый дымчатый топаз, выбрала себе Доротея Й. Кольцо было греческой работы, с миниатюрным изображением Леды, принима­ющей лебедя меж раздвинутых бедер. Оно было очень изящно. Меньше мне понравилось кольцо из аметиста, которое даритель Эрнст Ш<он> выбрал для нашего общего друга: итальянец 15-го или 16-го века вырезал в нем профиль — по предположению <Эмиля> Ледерера, Помпея. Два других кольца имели на меня, однако, совсем иное воздействие. Одно было куплено мне, но лишь в очень временное владение — по-настоящему оно предназначалось моей тогдашней невесте, Грете Р<адт>. Это было самое изумительное кольцо из всех, что я до тех пор видел. Вырезанное из цельного, темного граната, оно изображало голову Медузы. Работа была пе­риода Римской империи, а светлая оправа более поздней заменой. Если его носить на пальце, оно казалось самой обычной печаткой. И лишь того, кто снимал его и рассматривал на свет, оно посвящало в свою тайну. Поскольку слои граната были разной светопроница­емости, а самый тонкий настолько прозрачным, что он светился розовыми тонами; темные змеиные тела, казалось, вздымались надо лбом, под которым два глубоких, светящихся глаза смотрели из лика, отступающего в ночь пурпурно-черными щеками. Позже я пробовал использовать камень как печатку, но оказалось, что он хрупок и требует самого осторожного обращении. Вскоре после того, как я его подарил, я порвал отношения с его новой владели­цей. Мое сердце тогда уже было с последним из четырех колец, которое даритель приберег для своей сестры. И эта девушка была, конечно же, подлинным центром судьбы нашего круга, хоть и про­шли годы, прежде чем мы это осознали. Ибо помимо красоты — самой по себе не ослепительной, а незаметной, без глянца, — в ней не было ничего, что могло бы показаться знаком ее центрального предопределения. Впрочем, она была центром не самих людей, но, строго говоря, их судеб, будто ее растительная пассивность и инер­ция подчиняли себе эти судьбы — из всего человеческого наиболее подвластные растительным законам. Потребовались годы, прежде чем во всех своих сплетениях на свет вышло то, что до тех пор частично уже пробивалось из семени, а частично еще дремало: судьба, волею которой женщине, состоявшей со своим братом в теснейших, до предела исполненных сестринской любви отношениям суждено было стать подругой ближайших друзей своего брата - моей и обладателя кольца с головой Помпея — и в конце концов   189 выйти замуж за брата женщины, ставшей второй женой ее соб­ственного брата241. Последняя как раз и была получившей от меня тогда кольцо с головой Медузы. Должно быть, всего несколько дней спустя я послал вослед ляпис-лазури в форме обрамленной листвой лютни сонет, посвященный четвертому кольцу и его носи­тельнице: «Пальцу твоему себя вверяя...» <далее текст обрывается> Каждому в жизни хотя бы раз является помогающий разбога­теть Михель-великан из елового леса или фея, исполняющая же­лания. Но лишь счастливцы помнят желание, которое загадали, и потому лишь немногим дано распознать его исполнение в после­дующей жизни. Я знаю одно такое сбывшееся желание и не скажу, что оно было лучше желаний детей из сказок. Оно уходит корнями в раннее детство и пришло ко мне с лампой, которая темным зимним утром появлялась в дверях в половине седьмого вместе с тенью няни на потолке. В очаге разжигали огонь, и вскоре среди красноватых бликов на голом полу уже можно было разглядеть тень каминной решетки. Когда же тепло — ночное тепло кровати и ут­реннее тепло каминного огня — удваивали сонливость, было пора вставать. Тогда у меня не было другого желания, кроме как выс­паться. Это желание сопровождало меня все школьные годы. Его неразлучным спутником, однако, был страх опоздать. Даже сегод­ня, проходя мимо Савиньи-плац, я могу ощутить тот ужас, с кото­рым, сворачивая с Кармер-штрассе, где мы жили, я читал свой приговор между заколдованными отметками «десять» и «двенад­цать» на отвратительном циферблате часов. Желание, оживлявшее меня в подобные будни да и позже, когда, до смерти усталый, я поднимался с кушетки после обеда, потому как надо было идти на «гимнастику», сбылось. Но я не всегда распознавал его исполнение в те моменты, когда очередная моя попытка найти «работу» в бур­жуазном смысле слова оканчивалась провалом. Есть еще один звук, который благодаря тому, что он десятилетиями не срывался с моих губ и не звучал в моих ушах, сохранил непостижимость, которой для ребенка обладают некоторые слова языка взрослых. Я обнаружил его снова совсем недавно — собственно, он и другие неотъемлемые находки такого рода сыграли во большую роль в моем решении записать эти воспоминания. Поскольку мои родители были богаты, мы до того, как я пошел в   241 Здесь зашифрована серия любовных отношений,  связывавших Беньямина и его ближайших друзей. Юла Кон, о которой идет речь, вышла замуж за Фрица Радта, брата первой невесты Беньямина Греты Радт, которая вышла замуж за Альфреда Кона, брата Юлы. (Примеч. пер.)   190 школу, и, вероятно, также впоследствии, каждый год переезжали на летние квартиры неподалеку от города — в дополнение к другим летним поездкам, которые мы время от времени совершали. Сна­чала это был Потсдам, потом Нойбабельсберг. Тогда как я еще по­мню несколько картин пребывания в Бабельсберге, о которых могу рассказать — ночь великого ограбления, когда родители заперлись в моей комнате, долгие рыбалки с отцом на озере Грибниц, посе­щение Павлиньего острова, принесшее мне первое в жизни разо­чарование, ибо я не нашел в траве павлиньего пера, как мне было обещано, — летние месяцы в Потсдаме совершенно испарились, если только не считать, что сбор спаржи — мое первое и единствен­ное сельскохозяйственное увлечение — мог происходить уже в саду на Браухаусберг. И вот я произнес слово, в котором, подобно сот­ням розовых лепестков в капле Rose Malmaison, сотни летних дней пожертвовали формой, цветом и числом, дабы сохранить свой аро­мат. Слово это — Браухаусберг. Приблизиться к тому, что оно вме­щает, почти невозможно. Эти слова, живущие на границе двух язы­ковых областей — языка детей и языка взрослых, — сравнимы со словами стихов Малларме, которые внутренняя схватка между по­этическим и мирским словом будто бы поглотила, обратив их в тающее дуновение. Так и слово «Браухаусберг» потеряло всю свою тяжесть и уже не имеет ничего общего с пивоварней [Brauhaus]; в лучшем случае оно — окутанная синевой гора, выраставшая каж­дое лето, чтобы приютить меня и родителей. Все мои детские и юношеские годы экономический фундамент, на котором зиждилось семейное хозяйство родителей, был окружен для меня глубочайшей тайной. Вероятно, не только для меня, стар­шего сына, но почти так же и для матери. Наверняка такое поло­жение вещей — норма жизни в еврейских семьях, да и во многих христианских. Более странно, что расходы в нашей семье были покрыты такой же непроницаемой завесой тайны,
Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: