Xreferat.com » Рефераты по культурологии » Барбе Д"Оревильи "Браммель: история денди"

Барбе Д"Оревильи "Браммель: история денди"

Манчестер, и только из-за этого самый молодой капитан самого блестящего в армии полка бросает службу. Он говорит принцу Уэльскому, что не хочет удаляться от него. Вышло любезнее, чем если б он упомянул о Лондоне; ибо главным образом его удерживал Лондон. Там родилась его слава: в лондонских салонах, где богатство, праздность и цивилизованность, достигшая крайнего своего предела, придают манерам ту очаровательную принужденность, которая вытеснила естественность. Перл дендизма, сброшенный в фабричный Манчестер, - это столь же чудовищно, как Ривароль, очутившийся в Гамбурге. Браммелл уберег свою будущую славу, оставшись в Лондоне. Он поселился на Честерфилд-стрит, # 4, напротив Джорджа Сэлвина, одного из тех законодателей моды, которых он затмил. Его состояние, довольно значительное, тем не менее не соответствовало его положению в обществе. Другие - а их было немало среди сыновей лордов и набобов - блистали пышностью, которая раздавила бы Браммелла, если бы глупцам было дано превзойти человека думающего. Роскошь Браммелла скорее обдуманна, чем блестяща; она стала лишним доказательством верности этого ума, предоставлявшего дикарям носить яркие цвета и высказавшего позднее великую аксиому: "Хочешь быть хорошо одетым - не надо носить то, что бросается в глаза". Брайан Браммелл обзавелся собственным выездом, отличным поваром и обстановкой, которая подошла бы женщине с натурой поэта. Он давал восхитительные обеды, где собиралось общество столь же избранное, как и вина. Как все его соотечественники, и особенно его современники, он любил напиваться допьяна. Вялый и нервный, среди скуки праздного английского существования, от которого дендизм спасает лишь наполовину, он искал иной, бурной жизни - той, что кроется на дне бокалов, бьется живее и полна звуков и ослепительного света. Но, даже скатываясь и бездну опьянения, он оставался остроумным и элегантным, подобно Шеридану, о котором вспоминают всякий раз, как речь заходит о недостижимом превосходстве. Этим он и покорял окружающих. Проповедники-методисты (а они существуют не только в Англии) все близорукие люди, дерзавшие сказать о Браммелле свое слово, рисовали его, и это величайшее заблуждение - как пустую, безмозглую куклу, стараясь его унизить, они унижали его эпоху, говоря, что он был ее прихотью. Напрасные усилия! Тщетно будут они наносить удар за ударом по этой славной поре Великобритании, подобно тому, как во Флоренции ударяли по полому золотому шару, пытаясь сжать заключенную в нем воду: непокорная стихия проникала сквозь стенки, но не сжималась. Так и им не удастся превратить в общество упадка Англию 1794-1816 годов. Есть такие эпохи, которые не поддаются сжатию, упорно сопротивляясь всему, что о них ни скажут. Точно великий век Питта, Фокса, Уиндема, Байрона, Вальтера Скотта стал менее великим, потому что был полон именем Браммелла. Такое утверждение абсурдно, и, следовательно, было в Браммелле нечто, достойное привлекать и пленять взоры великой эпохи - взоры, не поддающиеся подобно птенцам, которых ловят на зеркало, только на приманку изящных или роскошных одежд. Пленявший их Браммелл ставил искусство одеваться, которым увлекался великий Чатем, совсем не так высоко, как принято думать. Его портные, Дэвидсон и Мейер, которых со всей глупостью бесстыдства пытались изобразить творцами его славы, вовсе не занимали в его жизни места, какое им обычно приписывают. Послушаем лучше Листера - его изображение правдиво: "Его пугала мысль, будто своей славой он, пусть в малейшей степени, был обязан портным, и он полагался лишь на тонкое очарование благородной и изысканной непринужденности, которой действительно отличался". Правда, в самом начале своей карьеры Браммеллу, никогда не забывавшему о внешности, - в то время демократический Чарлз Фокс прививал на английской почве, очевидно, пущего блеска ради, красные каблуки, - приходилось заботиться о форме во всех ее проявлениях. Ему хорошо было знакомо то скрытое, но несомненное воздействие, какое оказывает одежда даже на людей, более всего презирающих ее с высоты своего бессмертного духа. Позднее, по словам Листера, он отказался от этого главного увлечения своей юности, хотя и не похоронил его полностью, в той мере, в какой оно основывалось на опыте и наблюдении. Одеваясь по-прежнему безупречно, Браммелл приглушил цвета своей одежды, упростил покрой и носил ее, не думая о ней. Он достиг таким образом той вершины искусства, где оно уже соприкасается с природой. Впрочем, Браммелл стремился производить впечатление более возвышенными средствами, и об этом часто, слишком часто забывали. На него смотрели как на существо исключительно чувственное, хотя даже красота его была духовна. В самом деле, он блистал скорее выражением лица, нежели правильностью черт. Волосы у него были почти рыжие, как у Альфьери, а падение с лошади во время кавалерийской атаки исказило греческий профиль. Манера держать голову у него была красивее лица, а осанка - физиономия стана - превосходила совершенство форм. Послушаем, что говорит Листер: "Он не был ни красив, ни дурен; но было во всем его существе выражение утонченности и сосредоточенной иронии, а в глазах - невероятная проницательность". Острый взгляд иногда мог застывать в равнодушии, лишенном даже презрения, как подобает истинному денди, - человеку, в котором заключено нечто такое, что выше вещей видимого мира. В его устах английский язык так же ласкал слух, как он ласкает взор и разум. "Он не притворялся близоруким, - продолжает Листер, - но, оказавшись в обществе, которое не льстило его тщеславию, он окидывал окружающих тем спокойным, но блуждающим взглядом, который скользит по человеку, не узнавая его, не останавливается ни на чем и ничем не может быть ни прикован, ни занят, ни отвлечен". Таков был Джордж Брайан Браммелл Щеголь. Я, посвятивший ему эти страницы, видел его в старости, и еще можно было разглядеть, каким он был в пору своего расцвета: ибо выражение лица неподвластно морщинам, и человек, замечательный именно одухотворенностью, смертен гораздо менее всякого другого. .Впрочем, ум его соответствовал выражению лица и даже его превосходил. Недаром божественный луч коснулся его телесной оболочки. Но из-за того, что он обладал умом весьма редкого склада, не направленным на то, что занимает других, можно ли вовсе ему в нем отказывать? Браммелл в своем роде был великим художником; только искусство его не имело жанра и не проявлялось в специально отведенное время. Им была сама его жизнь: то был нескончаемый блеск дарований, не знавших передышки, в человеке, созданном, чтобы жить среди людей. Он восхищал своей личностью, как другие восхищают своими творениями. Его ценность была в нем самом. Он выводил из оцепенения - а это совсем непросто - общество, страшно пресыщенное, чересчур осведомленное, жертву всех видов эмоциональной усталости, усталости, свойственной дряхлым цивилизациям, - и не жертвовал ради этого даже частицей своего достоинства. В нем уважали все, даже его капризы. Ни Этеридж, ни Сиббер, ни Конгрив, ни Ванбру не могли вывести такое лицо в своих комедиях, ибо для смешного он был недосягаем. Если бы он не отразил его своим тактом, не победил силой уверенности в себе, он бы все же уберегся от него силой своего остроумия - этого щита с острием посередине, превращавшим саму защиту в нападение. И здесь он, быть может, будет понят лучше. Люди, неспособные ощутить ускользающую грацию, чувствуют неотвратимую силу, а власть Браммелла над его эпохой покажется менее баснословной, менее необъяснимой, если сказать об одной его малоизвестной черте: умении высмеивать. Ирония - тот дар, который один заменяет все прочие. Она превращает человека в сфинкса, интригующего, как тайна, и будоражащего, как опасность. А Браммелл был ею наделен и умел уязвить, даже льстя самолюбию, и оживлять самую блестящую беседу тем тщеславным страхом, который не придает остроумия, но подстегивает его в тех, в ком оно есть, и заставляет быстрее обращаться кровь в жилах тех, у кого его нет. Именно дар иронии сделал его величайшим мистификатором, какой когда-либо рождался в Англии. Не было, говорит автор Грэнби, такого хозяина зверинца, который лучше сумел бы показать ужимки обезьяны, чем он умел обнаружить смешную сторону, таящуюся в каждом; несравненно было его умение управлять своей жертвой и выставить ее в самом смешном свете - забава, заключающая в себе, если угодно, долю жестокости; но дендизм - создание скучающего общества, а скука не делает человека добрее. Все это важно иметь в виду, когда судишь о Браммелле. Он был прежде всего денди, и речь идет лишь о его могуществе. Своеобразная тирания, не вызывавшая восстаний. Как и все денди, он стремился скорее изумлять, чем нравиться: стремление, весьма свойственное людям, но заводящее их слишком далеко, ибо наивысшее изумление есть ужас. Надо уметь вовремя остановиться: только Браммелл обладал этим искусством. Он смешивал в равных долях страх и любезность и составлял из них магическое зелье своего обаяния. Беспечность не позволяла ему быть пылким, так как пылкость равносильна страстному увлечению: а страстно увлекаться - значит быть привязанным к чему-либо и, следовательно, унижать себя, к тому же хладнокровие питало его остроумие: как принято говорить у нас во Франции il avait du trait. Он был столь же язвителен в разговоре, как Хэзлитт в своих сочинениях. Его слова распинали, а дерзость была слишком необъятна, чтобы уместиться в эпиграммах. Выразив колкими словами, он затем переносил ее на все свои действия, манеры, жесты, самый звук своего голоса. Наконец, он применял ее с тем неоспоримым превосходством, которое одно делает ее терпимой среди людей порядочных; ибо дерзость граничит с грубостью, подобно тому, как возвышенное граничит со смешным, и, утратив тонкость выражения, она гибнет. Этот дар не принято выставлять напоказ, да дерзость и не нуждается в словах: безо всяких усилий она разит куда сильнее, чем самая блестящая эпиграмма. Для тех, кто ею обладает, дерзость - наилучшая защита, какую только можно найти против столь часто враждебного нам тщеславия других; и она же самый элегантный плащ, скрывающий недостатки, которые мы сами в себе находим. Нужно ли что-нибудь иное тем, кто ею наделен? Разве не сделала она больше для прославления ума князя Талейрана93, чем сам этот ум? Дочь Легкомыслия и Самоуверенности - двух качеств, казалось бы, исключающих друг друга, - она же и сестра Грации, с которой должна оставаться в союзе. Обе они лишь выигрывают в сравнении. В самом деле, без Дерзости Грация походила бы на бесцветную блондинку, а Дерзость без Грации может показаться слишком знойной брюнеткой. Чтобы лучше проявить свою сущность, обе они должны быть соединены. И Джорджу Брайану Браммеллу это удавалось лучше, чем кому-либо другому. Этот человек, о котором судили лишь по внешности, обладал такой силой ума, что одной своей манерой держаться властвовал более, нежели словами. Его воздействие на других было гораздо непосредственнее, чем то, которое основывается только на даре речи. Он оказывал его самим звуком голоса, взглядом, жестом, явным намерением, наконец, даже молчанием вот возможное объяснение тому, что от него осталось так мало слов. С другой стороны, те изречения, которые донесли до нас мемуары его времени, кажутся либо пресными, либо уж чересчур острыми, что также своего рода недостаток. В них чувствуется терпкий привкус соленого духа того народа, который боксирует и напивается, не впадая в грубость там, где мы, французы, давно бы забыли о всякой деликатности. Заметьте себе: то, что в области мысли называется в узком смысле слова остроумием, будучи связано по существу с языком, нравами, общественной жизнью. средой - с тем, что меняется всего резче при переходе от народа к наряду, - неизбежно умирает, оторванное от родины, в том изгнании, каким является перевод. Сам смысл выражений, характеризующих остроумие каждой нации, не удается полностью передать средствами другого языка. Попробуйте, например, подыскать слова, точно передающие понятия win, humor, fun, из которых слагается английское остроумие в его неповторимой тройственности. Переменчивое, как и все индивидуальное, остроумие переливается из одного языка в другой не более чем поэзия, вдохновляемая по крайней мере общими чувствами. Подобно некоторым винам, не терпящим перевозки, остроумие следует смаковать на его родной почве. Наконец, оно не переносит и старения; его природа сродни прекраснейшим розам, отцветающим скоро, и в этом, быть может, тайна наслаждения, которое оно доставляет. Господь нередко делает недолгую жизнь более насыщенной, чтобы благородная любовь к преходящему не иссякла в их сердцах. Так что мы не станем приводить здесь изречений Браммелла. Они не оправдали бы его славы, а между тем он им ею обязан; но среда, которая их породила и как бы напитала своей энергией, более не существует. Не будем же их ворошить, не будем считать эти песчинки, некогда бывшие искрами, которые время погасило и развеяло. Призвания столь многообразны, что возможна слава, подобная звуку, прорезавшему тишину; она вечно будет давать пищу мечтам, но не поддается разумному объяснению. Но как не поразиться этой волне славы, нахлынувшей на человека столь земного, как Браммелл, трижды земного, ибо он был тщеславен, родился англичанином и стал денди! И, как все приземленные люди, он не стремился к невозможному, а жаждал лишь доступных наслаждений, добивался их и получал в избытке. Судьба платила ему той монетой, которую он превыше всего ценил. От общества ему достались в удел все блага, какими оно располагает, и для него не было
Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: