Достоевский и Гюго
Теперь о составе преступления. Горянчиков – убийца, однако Захаров убедительно доказывает, что повествователь в «Записках» сознает себя «не уголовным, а политическим преступником – и потому, что свободен от мук совести за приписанное преступление, и по многочисленным намекам. Зачем уголовному преступнику из дворян свидание с женами декабристов, зачем убийцу жены специально показывать ревизору?..»2 Как пример Захаров также приводит сцену, когда «Т-вский, польский революционер, предупреждает Горянчикова, хотевшего принять участие в «претензии»: «Станут разыскивать зачинщиков, и если мы там будем, разумеется, на нас первых свалят обвинение в бунте. Вспомните, за что мы пришли сюда. Их просто высекут, а нас под суд» (4, 203)».3
Очень интересны и важны в жанровом аспекте пространственно – временные характеристики «Записок из Мертвого дома».
Как и у Виктора Гюго в «Последнем дне приговоренного к смерти», пространство Мертвого дома замкнуто, ограничено забором каторги. Недаром у читателя порой возникает ощущение неподвижности бытия в «Записках». Как в июльский полдень перед грозой: ни ветерка, ни облачка, ни звука. Но как грозовой шквал обрушиваются на читателя ощущения от этой картины.
О «картинности» упоминает и Лакшин в работе «Биография книги»: «На первый взгляд в сюжете «Записок» нет движения. Перед нами яркая, но как бы статичная картина».1 Но это не недоработка автора. Это его творческий замысел: нарисовать – словом! «Мне хотелось представить весь наш острог и все, что я пережил в эти годы, в одной наглядной и яркой картине», - пишет он (4, 220).
Художественное мастерство писателя подчеркивает и Т.С. Карлова. «Замкнутое пространство, как бы перестающее быть пространством, то есть чем-то широким и просторным, - такое изображение было удивительно достоверным и художественно совершенным»2, - считает она. А движение совершается «в виде перехода из одного замкнутого круга в другой»,3 (сравни: круги «Ада» Данте).
Лакшин сравнивал свободу формы в рассказе Горянчикова с клубком и нитью, объясняя «повторы, возвращения вспять и заглядывания вперед» тем, что герой, повествуя о годах заключения, «выговаривает попросту, что ему припомнилось, без видимой строгости плана»4.
Однако это воспоминание – повествование строго ограничено и упорядочено в композиционной форме. Композиционная завершенность «Записок» выражена в соотнесенности начальных и конечных глав книги. «Автор постепенно знакомит читателя со всеми главными сторонами и характерными моментами каторжной жизни. «Записки» дают целостную картину всей жизни заключенного – от поступления в острог и до выхода на свободу».5
Очень ярко и точно сравнила с цепью композицию книги Т.С. Карлова: «Рисунок композиции «Записок из Мертвого дома» подобен каторжной цепи. Звенья ее неоднородны».6 Действительно, неравнозначны по значению главы-очерки, главы-новеллы «Записок», но все они скованы между собой мрачным образом Мертвого дома. Цепь небеспрерывна, она размыкается на вход и выход. Выходов несколько. Для Достоевского – Горянчикова это - истечение срока заключения и свобода. Для многих выходом с каторги была смерть.
«В целом же логика композиции «Записок из Мертвого дома», - считает Захаров, - это crescendo идеи».1 Именно «крещендо идеи» обусловливает композицию, заставляет книгу быть картиной, - жутким отображением Мертвого дома.
Говоря о статичности, замкнутости пространства, мы можем то же сказать и о времени. С одной стороны, оно линейно: заключение – срок – свобода. Эта линейность обусловлена композиционно. С другой – повторяемость острожных будней, множества впечатлений и ощущений, ежедневных и одинаковых для каждого заключенного, лишает время «своей главной качественной характеристики – движения от прошлого к будущему». Время «теряет необратимость течения и, подчиняясь замкнутому пространству, движется по кругу».2
«Происходит укрупнение масштаба изображения каторги: прибытие, первый день, первый месяц, первый год, последний год, последний день срока. Таковы типичные вехи острожной судьбы каждого арестанта»3, - пишет В.Н. Захаров, обобщая и типизируя судьбу Достоевского - Горянчикова.
В завершении разговора о времени в «Записках» приведу необычайно верное определение Т.С. Карловой: «Время здесь дано и как настоящее, и как будущее, уже ставшее прошедшим. Оно являет собой одновременность разновременного».4
Свою книгу Достоевский назвал «Записками из Мертвого дома» не случайно. Название это пришло к нему, возможно, еще в годы заключения. Как пишет Николай Наседкин, «в письме к младшему брату Андрею из Семипалатинска (от 6 ноября 1854 года) Достоевский дает…жесткую и мрачную формулировку-оценку своему каторжному существованию: «А те четыре года считаю я за время, в которое я был похоронен живой и закрыт в гробу…».1
Всеми исследователями однозначно подчеркивается метафоризация названия «Записок».
Как считает Т.С. Карлова, «метафора «Мертвый дом» оказывается не просто оценочной формулой, она определяет структуру «Записок» в целом».2 «Мертвый дом» – это дом мертвых заживо. Без свободы всякая жизнь мертва; вместилище людей, лишенных свободы, может быть только мертвым домом. «Свобода или хоть какая-то мечта о свободе» выше всего для арестанта. Она становится принципом в раскрытии характеров, выступает как стимул сюжетного движения; на ней держатся многие жанровые сцены».3
Интересное замечание делает В.Н. Захаров: «Подобная метафоризация содержания уже была в русской литературе, - пишет он, - в поэме Гоголя «Мертвые души». И у Гоголя, и у Достоевского ключевые образы символизируют «омертвление» людей социальным укладом жизни самодержавно-чиновничьего государства. И «записки» Горянчикова – категорическое отрицание этого уклада, порыв к «свободе, новой жизни, воскресению из мертвых» (4, 232)».4
«Записки из Мертвого дома открыли путь целой литературе о каторге, на каторжную тему. И здесь Достоевский, бесспорно, был первым. В книге «Творчество Ф.М. Достоевского и русская проза 20 века» Юрий Сохряков пишет: «В наши дни становится очевидным, что так называемая «лагерная» проза имеет для нашего общественного и художественного сознания не меньшее значение, чем проза деревенская или военная. Возникновение этой прозы – явление уникальное в мировой литературе.
Естественно, что в своих творческих исканиях представители «лагерной» прозы не могли пройти мимо художественно-философского опыта Достоевского. Нередко они приходят к тем же выводам, к каким приходил их великий предшественник, утверждавший, что зло таится в человечестве глубже, чем предполагают лекаря-социалисты.
В наши дни ни одно серьезное повествование о лагерной жизни, о трагических судьбах заключенных людей не может успешно осуществиться без учета творческого опыта автора «Записок из Мертвого дома».1
И поколение писателей, открывшее в 20 веке «лагерную» прозу, наследовало Достоевскому во многом, вплоть до судьбы, – они оказывались в заключении по политическим мотивам и вынуждены были сосуществовать с ворами, убийцами, насильниками, считавшими себя хозяевами жизни.
В данной дипломной работе, обращаясь к творчеству Достоевского, я рассматриваю две его работы, «Записки из Мертвого дома» и рассказ «Кроткая», поскольку считаю, что именно они в наибольшей степени несут на себе отпечаток влияния «Последнего дня приговоренного» Виктора Гюго. И здесь опять встает вопрос об оригинальности жанровых разработок русского писателя, который определяет «Кроткую» как «фантастический рассказ».
Сюжет рассказа «Кроткая» основан на реальных событиях. Толчком к его написанию «послужило чтение Достоевским газетных сообщений об участившихся в 70-х гг. 19 в. случаях самоубийств среди молодежи. Рядом с типами «гордых» самоубийц из аристократических семей, затронутых атеистическими и «нигилистическими» идеями, писателя поразил образ совсем иной, «кроткой» самоубийцы – швеи, Марьи Борисовой, выбросившейся из окна (о чем сообщили Петербургские газеты 2 октября 1876 г.) с образом в руках» (24, 387).2
Сам рассказ написан в русле реализма, но фантастична, по словам Достоевского, его форма. «Я озаглавил его «фантастическим», - уточняет Федор Михайлович в Предисловии от автора, - тогда как сам считаю его в высшей степени реальным. Но фантастическое тут есть действительно, и именно в самой форме рассказа».1
И тут же, в Предисловии, под заголовком «Фантастический рассказ», слова автора: «Я…занят был этой повестью большую часть месяца. Теперь о самом рассказе… Дело в том, что это не рассказ и не записки».2 Можно задуматься: а не противоречит ли автор самому себе? Но зная, что у Достоевского часты сближения жанровых и нежанровых понятий слов, можно утверждать: автор сказал именно то, что сказать хотел. Да, жанр произведения – рассказ. Но рассказ, написанный в форме записок. В то же время по содержанию рассказ «Кроткая» близко примыкает к жанру исповеди. Герой именно исповедуется перед воображаемым слушателем. Литературная энциклопедия терминов и понятий раскрывает термин «исповедь» следующим образом: «Исповедь в литературе – произведение, в котором повествование ведется от первого лица, причем рассказчик (сам автор или его герой) впускает читателя в самые сокровенные глубины собственной духовной жизни, стремясь понять «конечные истины» о себе, своем поколении».34 В словарной статье упоминается именно Ф.М. Достоевский, как писатель, произведения которого наиболее приближены к исповеди. В «Кроткой» присутствует также присущий исповеди «мотив раскаяния».
Герой у гроба жены анализирует и переосмысливает жизнь. Он ходит по комнатам и думает, думает. Он говорит вслух не кому-либо, - себе! Несчастный муж, следственно, не может вести запись мыслей и ощущений. И точно так же он, отверженный всеми ростовщик, не имеет возможности рассказать кому-то то, что он вспоминает и ощущает мучительно. И поэтому-то Достоевский и говорит, что это «не рассказ» по форме. Это что-то новое, необычное, «фантастическое».
Однако Федор Михайлович не считает себя новатором, первооткрывателем формы. Виктору Гюго он отдает пальму первенства. «Подобное уже не раз допускалось в искусстве, - замечает он в Предисловии к рассказу, - Виктор Гюго, например, в своем шедевре «Последний день приговоренного к смертной казни» употребил почти такой же прием, и хоть и не вывел стенографа, но допустил еще большую неправдоподобность, предположив, что приговоренный к казни может (и имеет право) вести записки не только в последний день свой, но даже в последний час и буквально в последнюю минуту. Но не допусти он этой фантазии, не существовало бы и самого произведения, - самого реальнейшего и самого правдивейшего произведения из всех им написанных».1
Итак, главной задачей автора, как говорится в Примечаниях к «Кроткой», было найти верный «тон» и единственно возможную повествовательную форму, способную передать трагизм «факта» одновременно «простого» и «фантастического» (24, 387).
Речь героя, говорящего сам с собой, передана с необычайной точностью. «Я все хожу и хочу себе уяснить, это. Вот уже шесть часов, как я хочу уяснить и все не соберу в точку мыслей. Дело в том, что я все хожу, хожу, хожу… Это вот как было. Я просто расскажу все по порядку».2
Проследим жанровые характеристики рассказа, данные В.Н. Захаровым. Согласно его точке зрения, рассказ предполагает одного главного героя, «когда же их несколько (обычно не более двух-трех) – один из них главный: это сам рассказчик или тот, о ком рассказ».3 Сущностью содержания для русского рассказа является «случай» или характер. Рассказ предполагает «отсутствие серьезной пространственно-временной разработки содержания».4
«Кроткая» соответствует этим параметрам, несмотря на «фантастичность». Один главный герой, он же – рассказчик, - муж самоубийцы. В содержании переплетаются «случай» и «характер» (даже два характера: ее, «кроткой», и его, ростовщика). Пространственно-временные характеристики составляются воедино только посредством памяти рассказчика.
Из всего вышесказанного можно сделать вывод, что «Кроткая» действительно рассказ по жанру, но рассказ, написанный в форме записок, и, с точки зрения содержания, мироощущения, близко примыкающий к исповеди.
ГЛАВА 4.
СРАВНИТЕЛЬНЫЙ МЕТОД В ПРИМЕНЕНИИ К ГЮГО И ДОСТОЕВСКОМУ.
В. Гюго и Ф.М. Достоевского с полным правом можно назвать величайшими писателями своего времени, оказавшими (и до сих пор оказывающими) огромное влияние как на французскую и русскую литературу в частности, так и на мировую литературу в целом. Поскольку в данной квалификационной работе я сравниваю произведения вышеназванных авторов, то считаю нужным рассмотреть сам принцип компаративизма, особенно широко используемый в данной главе, ибо сравнение – важнейший инструмент «понимания» как такового.
Специальной областью сравнительного литературоведения является сопоставительное изучение явлений, принадлежащих к литературам разных наций, разных эпох, разных авторов. В данном случае речь пойдет как раз о сопоставлении произведений разных авторов, принадлежащих к разным национальным литературам, но творившим приблизительно в одно время, и даже знакомым лично.
Влияние может носить как односторонний, так и двусторонний характер. Другими словами, речь идет о проникновении и взаимопроникновении произведений друг в друга. Возможно влияние одного автора на другого (как в нашем случае; ибо хотя воздействие Гюго на творчество Достоевского доказуемо, об обратном направлении – влиянии Достоевского на Гюго – говорить не приходится), или обоюдное взаимопроникновение мыслей, идей, сюжетов, тем и пр. в творчестве авторов-современников.
При помощи метода компаративистики тексты могут сопоставляться по генетическому и типологическому признакам. В ситуации с Ф.М. Достоевским и В. Гюго с большой долей уверенности можно говорить о генетической связи, поскольку влияние творчества Гюго на писательский гений Достоевского признавалось последним неоднократно, как в личной переписке с братом, так и в литературных трудах.
Генетическое сходство возникает в результате непосредственного контакта. Однако сам контакт может быть различного свойства. В учебном пособии Зинченко, Зусмана и Кирнозе1 приводятся следующие варианты:
«личное знакомство писателей-современников». Авторы приводят несколько примеров, и среди них – «личное знакомство А. Белого с немецким поэтом Кристианом Моргенштерном. Этот эпизод явился важной вехой внутреннего развития русского поэта. Во время единственной встречи не было сказано ни слова. Однако для А. Белого эта встреча приобрела символическое значение. Позднее эта встреча стала важным мотивом его поэзии. С Моргенштерном связывал А. Белый свое истолкование современности».2 В случае с Достоевским и Гюго нельзя говорить о влиянии личного знакомства на творчество Федора Михайловича. Достоевский воспринимал великого французского писателя через его произведения, которые начал читать еще с юности. А встретиться им посчастливилось уже в зрелые годы, намного позже написания «Записок из Мертвого дома».
Заочное знакомство писателей удаленных эпох. «Таково, например, тяготение О.Э. Мандельштама к Данте Алигьери. Произведения писателей прошлого оказываются тем самым вовлеченными в динамическое, «сегодняшнее» развитие культуры, переходя с оси диахронии на ось синхронии».3 Причислить Достоевского и Гюго к писателям «разных эпох» мы не можем, поскольку эти авторы были современниками. Не можем мы говорить и о «тяготении» Достоевского к Гюго, так как творчество русского писателя глубоко самобытно, индивидуально. Однако влияние на определенные произведения, на «Записки из Мертвого дома» в частности, прослеживается довольно четко.
«случаи, когда произведение, не имевшее большого значения для собственной литературы, подвергаются мифологизации в другой литературе. Такая судьба выпала, например, на долю романов Р. Джованьоли «Спартак» и «Овод» Л. Войнич. В советской литературе они были усвоены с особой интенсивностью, поскольку совпали одновременно с социальными и художественными запросами времени».12
Также авторы Учебного пособия придают большое значение владению «воспринимающего» писателя иностранным языком, на котором написан «воспринимаемый» им источник. Ведь переводное издание в той или иной степени не может не отличаться от оригинала; порой в перевод вплетается мировосприятие самого переводчика, его владение ситуацией, играет роль его словарный запас и т.д. В связи с этим аспектом следует вспомнить о том, что перед изданием «Записок из Мертвого дома» родной брат Ф.М. Достоевского, Михаил, переводит «Последний день приговоренного», в котором не исключена правка самого Федора Михайловича. Русский писатель владел французским языком и мог воспринимать произведения Гюго, не опасаясь возможных при переводе искажений текста.
О каком же случае «контакта» можно говорить, исследуя отпечатки, реминисценции «Последнего дня приговоренного» в «Записках из Мертвого дома»? Зинченко, Зусман, Кирнозе считают, что «гораздо чаще, говоря о «знакомстве» того или иного автора с иноземным писателем, имеют в виду не личное общение, а круг чтения, театральные впечатления, переводы. Высшей формой «контакта» двух авторов является оригинальное художественное произведение, созданное с опорой на воспринимаемый образец. Часто компаративистские исследования построены именно по аспектному принципу. Все виды откликов одного автора на творчество другого рассматриваются во взаимосвязи, в системе».1
Аспекты, на основании которых может происходить сравнение, достаточно многочисленны. «Сравнивая два произведения, следует учитывать соотношение жанров, способ повествования, композицию, систему персонажей и способы их построения, тематику и мотивную структуру. Доказательствами генетических связей являются свидетельства на уровне стиля и языка. Предметом компаративистского анализа становится также сопоставление сходных (или контрастирующих) жанровых структур, композиционных схем, типов конфликта, сочетаний мотивов и тем, способов построения и расположения персонажей».2
Иначе говоря, генетическое сходство можно проследить по одному, двум или одновременно нескольким аспектам. При этом следует определять и степень «разности» произведений, их отличия друг от друга. «Обнаруженное сходство не следует абсолютизировать»3, - подчеркивают авторы пособия. В самом деле, абсолютное сходство, без ссылки на источник, будет попросту плагиатом, а данный термин в отношении Достоевского совершенно не применим. «Сопоставление подразумевает не только сходство, но и различия»4.
Здесь также встает вопрос об определенных законах, по которым происходит восприятие. Два основных механизма рецепции (т.е. пересечения воздействия и восприятия, приводящего к порождению смысла) можно обозначить как «пересоздание» и «воссоздание». В.М. Жирмундский писал, что «пересоздание» представляет собой «новое творчество из старых материалов»5. Отсюда следует, что в типологическом плане В.М. Жирмундский считает восприятие родственным творчеству. «По мнению Л.Я. Гинзбург, «пересоздание» предполагает также проецирование на другого автора своей картины мира и способов ее воплощения. «Воссоздание» же предполагает исторический подход, ощущение дистанции, открытие «чужого» как такового»1.
Мы можем сказать, что Ф.М. Достоевский, создавая свое совершенно исключительное, самобытное произведение, основанное на пережитых лично, реальных событиях, перечитал и прочувствовал глубоко «Последний день приговоренного» Виктора Гюго. Он не мог не пересоздать, творчески переосмыслив, отдельные картины, чувства, тональности и пр., речь о сходствах и различиях в которых пойдет в данной главе.
Но вначале хочу добавить, что наряду с генетическим видом взаимодействия в произведениях Достоевского присутствует вид типологический. Как пишет Г. Фридлендер в своей монографии «Достоевский и мировая литература», «представление о единстве литератур разных народов, опирающихся на общность проблем, поставленных перед ними историей человечества, преломилось в отношении Достоевского к крупнейшим писателям – его современникам. Речь идет…о сознательном интересе Достоевского к литературным явлениям времени, которые, по его убеждению, ставили проблемы, сходные с теми, которые занимали его мысль, давая такое их решение, к которому он как художник и мыслитель не мог остаться нейтрален».2
К одному из таких современников – Виктору Гюго – Достоевский испытывает интерес на протяжении всей жизни, начиная с юности и до конца дней.
Вскоре после поступления в Инженерное училище в письме к брату Михаилу от 9 августа 1838 года молодой Федор Достоевский, перечисляя книги, прочитанные во время учений в летних лагерях под Петергофом, скажет, что прочел всего Гюго, кроме пьес «Кромвель» и «Эрнани» (Письма, 1, 47). Юноше не было еще 17-ти лет. О повести Гюго «Последний день приговоренного» молодой писатель вспоминает перед эшафотом 22 декабря 1849 г., цитируя ее строки в прощальном письме к брату из Петропавловской крепости (9. 429-432). Отдельные подробности этой же повести пересказывает князь Мышкин, герой романа Достоевского «Идиот», в доме Епанчиных. Мышкин передает повесть Гюго почти дословно, он – свидетель казни. (Примечательно, что сам Достоевский гильотинирования никогда не видел. А точнее: видел глазами Виктора Гюго!)
В предисловии к публикации «Собора Парижской Богоматери» Достоевский скажет: «Виктор Гюго, бесспорно, сильнейший талант, явившийся в 19-м столетии» (20. 29). На закате жизни, в мае 1879 года, отвечая на приглашение принять участие в Международном Литературном конгрессе, Федор Михайлович признается: «Лично меня особенно влечет к этому литературному торжеству то, что оно должно открываться под председательством Виктора Гюго, поэта, чей гений оказывал на меня с детства такое мощное влияние» (Письма, IV, 55, 380). Вот далеко не все слова, сказанные Достоевским о Гюго; они лишь частично иллюстрируют уважение и восхищение классиком французской литературы.
Характерной чертой, выделяющей как французского, так и русского авторов из череды других писателей 19 века, является их глубочайший интерес к пиковым, стрессовым ситуациям в жизни человека, к сложным, противоречивым характерам, вообще склонность выходить за рамки обыденного.
Не входят в стандартные бытийные рамки ни «Последний день приговоренного к смерти», ни «Записки из Мертвого дома», ни рассказ «Кроткая».
Итак, как уже упоминалось выше, при сравнении произведений следует учитывать соотношение жанров, способ повествования, композицию, тематику, мотивную структуру, систему персонажей, стиль и язык произведений.
И «Последний день приговоренного» Гюго, и «Записки из Мертвого дома» Достоевского носят антропоцентрический характер. Их тема: внутренний мир человека, заключенного в неволю за какое-либо преступление. (И в том и в другом случаях это убийство, и в том и в другом преступление не описывается, а осужденный не испытывает чувства раскаяния и стыда, поскольку и для Достоевского, и для Гюго в данной ситуации важно соотношение цены преступления и наказания.) Наказание отнюдь не исправляет человека, оно лишь угнетает, губит душу окончательно. Наказание – зло. Недаром Достоевский говорил, что «свойства палача находятся в зародыше почти в каждом человеке. Но не равно развиваются звериные свойства человека» (4, 155). «Зло и добро определяются не столько задатками человеческой натуры, сколько направленностью ее развития, - пишет К.Г. Щенников. – Историческая ситуация, социальный порядок да и вся история человечества таким образом проверяются на способность реализации человеческого в человеке»12. «Оба писателя указывают на огромную преобразующую силу «любви к ближнему»3. Любовь несет огромный одухотворяющий потенциал. Наказание же подавляет, а нет лечит. В «Записках из Мертвого дома» автор и его двойник Горянчиков оценивали уровень современной цивилизации психологией каторжников и палачей. В результате заключения, наказания, убийца принимает роль жертвы, палачом становится осудивший. Эту мысль проводят как Виктор Гюго, так и Достоевский.
Возможно, авторы считают, что наказание должно быть «внутри» человека; только через моральные страдания души происходит очищение преступника. Так было с героем «Отверженных» Жаном Вальжаном (которого излечили не двадцать лет каторги, а чистота священника Мириэля). Так случилось и с Родионом Раскольниковым. По мнению Щенникова, «Гюго и Достоевского единит вера в исходное и незыблемое нравственное начало личности, настойчиво противопоставляемая ими учению о социальной и исторической обусловленности сознания и поведения человека. С доверием к незыблемой нравственной природе человека и у Гюго, и у Достоевского связана вера в массы, в их духовность – убежденность в том, что человек из низов, отягощенный пороками и предрассудками, не должен быть отлучен от исторического творчества»1.
Эту же мысль мы можем проследить и в рассказе Достоевского «Кроткая». Г. Фридлендер проводит параллель между «Последним днем осужденного» и «Кроткой» не только в жанровом, но и в идейном аспекте. «Герой романа Гюго осужден законом за совершенное им преступление. Но и герой «Кроткой» – тоже преступник, хотя не перед лицом государственного закона, а перед судом своей совести и высшей, общечеловеческой нравственности. Достоевский…расширил и переосмыслил философскую проблематику романа Гюго. Герой «Кроткой» не стал физическим убийцей. Но он совершил не менее страшное – моральное – убийство, заглушив человеческое начало в самом себе и из-за этого став причиной страданий и гибели другого человека»2. Именно герой «Кроткой» несет должное наказание – духовные муки, находя в них просветление и очищение. Физическое же заключение, угроза казни, заставляют преступника думать о себе, а не о содеянном.
В жанровом аспекте, а также в своеобразной форме построения произведений Достоевского и Гюго тоже можно проследить сходство. «Последний день» Гюго мы определили как «социально-психологическую, написанную в форме дневника (записок) повесть». Жанр «Записок из Мертвого дома» Достоевского, жанр оригинальный, это «записки с органически включенными в них главами-рассказами, главами-очерками». «Кроткая» – «рассказ, имеющий форму записок и по содержанию близко примыкающий к исповеди». Термин записки является ключевым.
Как уже упоминалось выше, жанр записок связан с размышлениями о пережитом и подразумевает выражение личного отношения автора и рассказчика к описываемому. Дополнительную специфику несет также жанр исповеди, ибо герои «Кроткой» и «Последнего дня» впускают читателя в самые сокровенные глубины собственной духовной жизни, стремясь познать свой внутренний мир.
В разговоре о воздействии Гюго на Достоевского в жанровом аспекте можно сказать о скрытом, косвенном влиянии «Последнего дня приговоренного» на «Записки из Мертвого дома», и влиянии прямом на рассказ «Кроткая», ибо в последнем случае Гюго и его повесть упоминаются в предисловии к нему, причем именно в отношении формы.
Взяв же для сопоставительного анализа язык, речь, стиль произведений, мы видим яркие реминисценции «Последнего дня» в «Записках». Сравним всего два сюжетных отрезка: сцену заковывания каторжников в кандалы, наблюдаемую приговоренным из окна тюремной камеры, и эпизод с каторжанами в бане, выведенный Ф.М. Достоевским в «Записках».
Виктор Гюго описывает заключенных: «…стража привезла кандалы. Грохот телеги сразу же вызвал ответный шум во всей тюрьме, зрители…разразились улюлюканьем, угрозами, ругательствами, - все это вперемежку с куплетами каких-то песенок и взрывами хохота, от которого щемило сердце. Вместо лиц – дьявольские хари. Рты перекосились, глаза засверкали, каждый грозил из-за решетки кулаком, каждый что-то вопил…Из двух или трех низеньких дверей одновременно во двор с воем хлынула орава ужасающих оборванцев…» Но вот каторжан построили и велели раздеться, чтобы вручить каждому тюремную робу. «По непредвиденной случайности это унижение превратилось в пытку…Хлынул холодный осенний дождь, заливая потоками воды…непокрытые головы и обнаженные тела каторжников…Их заставили сесть прямо в грязь на залитые водой плиты и примерили им ошейники…» После заковки каторжники кружатся, взявшись за руки, и поют воровскую песню. «Они кружились так, что рябило в глазах. Вокруг поднимался яростный крик, и размеренно звякавшие цепи вторили этому пению, режущему слух сильнее, чем лязг железа. Если бы я задумал описать шабаш, то изобразил бы его именно таким – не лучше и не хуже».1
Восприятие художником слова другого произведения и отпечатывание его в произведении собственном представляет собой «новое творчество из старых материалов» (В.Н. Жирмундский). Если у Гюго заковка в кандалы напоминает шабаш, собрание нечисти, то Достоевский, шагнув дальше, прямо сравнивает сцену бани с адом:
«Когда мы растворили дверь в самую баню, я думал, что мы вошли в ад. В комнате шагов в двенадцать длиною и такой же ширины набилось, может быть, до ста человек разом… Пар, застилающий глаза, копоть, грязь, теснота до такой степени, что негде поставить ногу. На всем полу не было местечка в ладонь, где бы не сидели скрючившись арестанты, плескаясь из своих шаек. Другие стояли между них торчком и, держа в руках свои шайки, мылись стоя; грязная вода стекала с них прямо на бритые головы сидевших внизу. На полке и на всех уступах, ведущих к нему, сидели, съежившись и скрючившись, мывшиеся… Пару поддавали поминутно. Это был уже