Xreferat.com » Рефераты по зарубежной литературе » Становление Страхова как философа переходного периода в русской культуре XIX века

Становление Страхова как философа переходного периода в русской культуре XIX века

опытной медицины» и др. В 1871 г. на русском языке в переводе Страхова и под его редакцией вышла книга Д.-Ф. Штрауса «Шесть лекций», посвященная Вольтеру. Однако широкого распространения она не получила, поскольку сначала на нее был наложен арест, а позднее она подверглась запрещению и уничтожению, поскольку она была проникнута «дурным духом, враждою и ненавистью к христианству». В связи с этим и другими случаями становится понятным, откуда его недоговоренность и эзоповский язык. Как свидетельствует Н.Я. Грот, «во многих письмах к нам Н.Н. Страхов жаловался, что всю жизнь ему приходилось вести борьбу с редакторами журналов и с цензурой из-за точной печатной передачи его мыслей, и в 1890 году (в письме от 27 ноября) он написал нам следующие характерные признания: “Тридцать пять лет я пишу под цензурой и, можно сказать, ежеминутно чувствую от нее стеснение … С цензурой нужно бороться, но переносить ее необходимо. Все мы ее терпим и должны сказать себе, что будем работать, что бы она с нами ни делала … Хуже будет, если перестанем писать”»1. Занимаясь на протяжении всей своей жизни переводами на русский язык западноевропейской философской, научной и научно-популярной литературы, он в то же время прилагал значительные усилия для того, чтобы не допустить абсолютизации европейских идей.

Страхов был автором трех нашумевших в 80-е годы Х1Х в. философ-ско-публицистических книг под общим названием «Борьба с Западом в нашей литературе», вышедших несколькими изданиями. Это были не монографические исследования, а сборники статей пестрого содержания, изданные в различные годы. Они включали в себя статьи о Герцене как борце с Западом и нигилисте, о Милле с его рассуждениями о женщинах, Ренане, Фейербахе, Дарвине, Данилевском и др. Отношение к этим книгам не было однозначным в различных кругах русского общества.

Некоторые высшие администраторы тогдашней России рассматривали книги Страхова, а также его переводы на русский язык философской и научно-популярной литературы как «провинциальный отклик» на центральные события в европейской мысли. В частности, так высказывался князь П.П. Вяземский, бывший в то время главой цензурного комитета и издававший запретные указы направо и налево. По поводу трех книг Страхова «Критика Запада в нашей литературе» он заявлял в частной беседе Е.Н. Опочини-ну, что эти книги вредны, поскольку распространяют вольнодумные мысли и они запрещены. Правда, официального запрета так и не последовало. В значительной мере это было связано с широким кругом петербургских знакомых Страхова, к которым относились, например, тогдашний министр финансов И.А. Вышнеградский, сенатор Н.П. Семенов, а также его близкое знакомство и длительная переписка с великим князем Константином Константиновичем.

Помогая Л.Н. Толстому в издании его художественных произведений, Н.Н.Страхов осуществлял также издания работ своих близких друзей. Он выпустил 1-ый том «Сочинений Ап.А. Григорьева» (1876), издал ряд работ Н.Я. Данилевского. После публикации «России и Европы» в редактируемом им журнале «Заря» в 1869 году, он сделал пять изданий этой книги и, как отмечает ряд исследователей, буквально заставил образованных русских людей читать ее. В 1885 г. вышел в свет первый том книги Н.Я. Данилевского «Дарвинизм», вызвавший дискуссию среди отечественных биологов. Второй том был опубликован Страховым в 1889 г. Работу Н.Я. Данилевского «Сборник политических и экономических работ» он издал в 1890 г. Под его редакцией и с послесловием выходило собрание сочинений А.А. Фета.

Таким образом, Страхов чередовал философскую и литературно-критическую деятельность с переводами книг по естествознанию, философии, художественной литературе, а также с издательской и библиотечной работой. Можно без преувеличения сказать о большом «педагогическом» значении многочисленных переводов на русский язык философской, научной и научно-популярной литературы, знакомивших многочисленных читателей с новостями западной мысли. Анджей де Лазари справедливо относил Страхов к выдающимся эрудитам в истории русской культуры.

Философская и научная общественность 90-х годов Х1Х века довольно высоко оценила личные достоинства Страхова и его литературную деятельность. При избрании Страхова почетным членом одновременно с Л.Н. Толстым в популярное в то время московское Психологическое общество его выдающиеся черты личности следующим образом были охарактеризованы в записке московских психологов: «Человек разносторонне и широко образованный, мыслитель тонкий и глубокий, замечательный психолог и эстетик, Н.Н. Страхов представляет и как личность выдающиеся черты – стойкостью своих убеждений, тем, что он никогда не боялся идти против господствующих в науке и литературе течений, восставать против увлечений минуты и выступать в защиту тех крупных философских и литературных явлений, которые в данную минуту подвергались гонению и осмеянию. Как писатель, Н.Н. Страхов отличается выдающимися достоинствами: тщательная литературная отделка его сочинений, ясность стиля, осторожность приговоров и спокойное логически-последовательное изложение – таковы выдающиеся качества его как литератора. Как философ, Н.Н. является оригинальным представителем особого миросозерцания, примыкающего к левой фракции геге-лианства, – миросозерцания, в котором он с замечательной своеобразностью и тонкостью логического анализа старается примирить начала современного научного реализма с идеалистическими принципами отвлеченной философии. Как политический мыслитель, Н.Н. всегда писал в духе и в защиту сла-вянофильства»1. К сожалению, такого рода оценки личности и творчества Страхова, данные специалистами, не получили закрепления и широкого распространения в последующие десятилетия.

Философская и литературная деятельность мыслителя является лишь видимой частью айсберга. Страхов находился в духовном «эпицентре» русской культуры 2-й пол. XIX века и его интеллектуальная деятельность, как и многих его современников, развертывалась в непосредственном личном общении, в дружеских спорах, вечерах, разного рода кружках, вторниках и средах. О внутреннем содержании этой стороны жизни мыслителя мы знаем немного, частично по воспоминаниям его самого и близко знавших его людей. Однако ясно, что такого рода общения сыграли, несомненно, значимую роль в его сорокалетней литературной деятельности. Систематические и длительные беседы Страхова с Ф.М. Достоевским, К.Н. Леонтьевым, Д.И. Менделеевым, Л.Н. Толстым, А.А. Фетом, В.С. Соловьевым, В.В. Розановым и другими известными современниками, а также активное участие в деятельности различных литературных кружков, несомненно, влияли на его мировоззрение.

В своих воспоминаниях о «вторниках» А.П. Милюкова Е.Н. Опочинин так описывает Н.Н. Страхова: «Тут уже есть несколько посетителей из числа постоянных гостей милюковских «вторников»: прислонившись спиной к печи, стоит маститый старец с серьезным и строгим лицом, обрамленным густой седой бородой, с зоркими, глубоко сидящими карими глазами. Это Николай Николаевич Страхов, известный философ и критик, биограф и панегирист Федора Михайловича Достоевского, автор только что вышедшей и уже запрещенной книги “Борьба с Западом”»1.

В последние годы жизни Страхова происходило признание русским обществом его философского и литературного творчества, он приобретает уважение за свой интеллектуальный труд и даже последователей. По средам у него собирались друзья, обсуждая новости литературы, науки и философии. Известный русский художник И.Е. Репин в своих воспоминаниях о нем рассказал следующее: «Я познакомился с ним через Толстых, писал с него портрет и удостоился посещать его уютные вечера, на которых очень большою приманкою был В.С. Соловьев. Он тоже любил Н.Н. Страхова и имел к нему сердечное влечение; в беседах о литературе и науке они тепло сближались, имея много общих вопросов. Красиво был обставлен книгами в изящных переплетах кабинет Николая Николаевича. В нем же пили чай. Хозяин относился с большим вниманием к чаю: он имел дивный сорт чая и любовно-умело его заваривал и наливал крепкий, густой, ароматный напиток; чай этот знали его друзья, и даже боявшиеся крепкого чая (сколько таких!) не могли оторваться от высокого стакана в серебряной подставке и выпивали весь до дна, помешивая ложечкой. Все тут было в меру и имело прелесть ангельской чистоты олимпийского нектара. Николай Николаевич счастливо сиял добрыми большими серыми глазами и был бесконечно доволен и гостями и собою. Все так детски причмокивали. А другой стакан пили только большие храбрецы, не боявшиеся бессонницы … Этот чай развязывал языки»2.

Два противоположных описания личности Страхова не случайно введены в контекст нашего «повествования». Приведенные выше фрагменты свидетельствуют о том, что современники по-разному описывали его внешность в зависимости от того, к каким областям творческой деятельности они принадлежали. Те, кто имел отношение к сфере интеллектуально-духовного творчества, неизменно отмечают яркость и незаурядность личности Страхова, выраженную во взгляде «зорких, глубоко сидящих карих глаз». В то же время те, кто имел отношение к художественной элите того времени, замечают лишь то, как «Николай Николаевич счастливо сиял добрыми большими серыми глазами и был бесконечно доволен и гостями и собою». Именно поэтому в первом случае Страхов воспринимался как яркая незаурядная личность, во втором – скорее как «фон», отчего портрет кисти И.Е. Репина воспринимался хорошо знавшими Страхова людьми как «безликий и невыразительный». К этому следует добавить, что умение Страхова быть разным, контрастным только лишний раз говорит в пользу глубокого вчувствования в действительность и понимания противоречий времени и дает основания убедиться, что по своей сути он бы мыслителем переходного времени, характеризующегося разносторонностью и многозначностью.

Эти различающиеся между собой описания внешнего облика Страхова дополняет В.В. Розанов, отмечая, что «его постоянная ясность, доброта и мудрость клали спокойствие и на душу всех, с кем он сидел. Вместе – он никогда не был пассивен и вял, – и в живости его, без уторопленности, прекрасно отражался его высокий талант. Приглядываясь к нему, вспоминая его, думаю, что Страхов был талантлив редчайшею в России формою таланта … которая у греков обозначалась словом … благомудрие. Он именно был благо-мудром, и столь многим прытким тупицам в Петербурге он казался «недостаточно даровитым». Для меня его труды и личность сливаются в одно»1. Такое понимание Страхова становится более понятным в свете высказывания Ф. Шлегеля, который писал, что «философствовать означает совместно искать всеведения»2. Действительно, постоянно вступая в диалог, Страхов пытался нарисовать будущую картину мира, предчувствуя появление всеведения.

Представляет несомненный интерес характеристика взглядов Страхова, данная Л. Герштейн. «Его настоящим занятием, – пишет она, – как он сам говорил, была «философия» и именно в этой отрасли знаний его талант проявился лучше всего. Толстой признавал мастерство Страхова, а популярность его работ в 90-х годах доказывает, что новое философское поколение с этим согласилось. У Страхова не было «системы» или таланта к синтезу; но он обладал невероятной способностью понимать другие системы, независимо от того, насколько они расходились с его собственными представлениями. Так, он понимал Фейербаха лучше, чем Чернышевский и Конта лучше, чем Тэн. Он очень ценил любое возможное участие в позитивистском движении, особенно то, которое могло проводить философски дуализм. В сущности, понимание позитивизма меньше связано с Контом и 60-ми годами XIX века, чем с Эрнстом Махом и началом двадцатого столетия. Отсюда, успех последних десяти лет его жизни отражает высокое качество и мастерство человека, который не только не отказывался уделять внимание веяниям своего времени, но и смотрел в будущее»3. Именно эта связь прошлого, настоящее и будущего прослеживается во многих работах Страхова.

Процесс его внутреннего духовного развития и самообразования привел к обширным и глубоким сведениям из разных областей знания. Итогом многогранной деятельности Страхова явилось то, что в 90-е годы XIX века к нему приходит общественное признание. Получают широкое распространение его книги, он становится членом-корреспондентом Петербургской Академии наук, почетным членом Московского Психологического и Славянского обществ, награждается орденом Станислава первой степени, а также орденами Владимира 3-й степени и Анны 2-й степени и двумя Пушкинскими медалями. За многолетнюю службу Страхов имел чин действительного статского советника. Все это является наглядным свидетельством многогранной и неустанной деятельности Страхова в различных областях культуры.

В заключение следует признать, что личность и многогранная творческая деятельность Страхова, выразившаяся в многочисленных публикациях, являются главными его произведениями, таинственными и до конца не понятыми ни его современниками, ни последующими поколениями.


2. Идейно-теоретические предпосылки возникновения страховской философии


Философия Страхова представляет собой весьма крупное явление в русской культуре 2-й половины Х1Х века, став своеобразным мостом между славянофильством и западничеством, с одной стороны, и русским религиозно-философским ренессансом, с другой. В ней своеобразно преломились наиболее значимые идейные течения русской и западноевропейской культуры. Страхов, являясь одним из образованнейших людей своего времени, был заметной фигурой в русском просвещении. Он принимал активное участие в осмыслении основных философских и культурологических устремлений своего времени и внес значительный вклад в сокровищницу русской духовной культуры. Убежденный защитник классического образования, вечный искатель истины, не создавший своей философской системы и не имевший последователей – таков образ Страхова при первоначальном его рассмотрении.

Для более глубокого уяснения философского миросозерцания мыслителя выясним духовные предпосылки его творчества. Философские взгляды Страхова формировались и развивались на широком культурно-историческом фоне. Они складывались в эпоху отхода от гегелевского панлогизма и поворота в сторону позитивизма и материализма. Страхов стал последовательным критиком этих направлений, опираясь на славянофильскую традицию и немецкую классическую философию.

Предпосылки формирования философской культуры Страхова обозначены уже в костромской духовной семинарии, которую он окончил по отделению «философия». В дальнейшем одновременно происходит синтез идей мировой философии и аутентичного духовного опыта русского народа, аккумулировавшиеся в Православии, что способствовало образованию самобытной формы философствования и философского мировоззрения.

Сам Страхов ссылается на два источника формирования своих фило-софско-антропоцентрических взглядов – естествознание и гегелевская философия, иногда упоминает славянофилов. В действительности же наряду с этими непосредственными, ближайшими предпосылками существовали и другие, которые далеко не всегда выходили на передний план. Так, например, на духовное развитие мыслителя большое влияние оказала философия Р. Декарта, Б. Спинозы, Э. Ренана и др. Ценностно-мировоззренческая направленность, нравственные представления и эстетический вкус Страхова сформировались под влиянием А.С. Пушкина, А.И. Герцена, а также Ап.А. Григорьева, Ф.М. Достоевского, Л.Н. Толстого, которые являлись его близкими друзьями. Особое влияние на формирование его взглядов оказали русская литература и литературная критика, способствовавшие формированию его блестящей философской публицистики, не устаревшей по глубине постановки и решению проблем и в наше время.

Философское творчество в России сдерживалось двумя главными причинами: внутренними и внешними. Внешние причины – это прежде всего отношение официальных властей к философии. Как известно, изгнание философии из русских университетов продолжалось с 1850 до 1862 года. В середине Х1Х века был разгар реакции. Николай I говорил своим офицерам: «Займись службой, а не философией; я философов терпеть не могу, я всех философов в чахотку вгоню»1. Ему вторил министр народного просвещения князь П.А. Ширинский-Шихматов, утверждавший, что «польза от философии не доказана, а вред от нее возможен»2. Все это привело к запрету таких философских дисциплин, как теория познания, метафизика, история философии и этика. В Петербургском университете философский факультет был упразднен 26 января 1850 г., а курс философии был ограничен логикой и опытной психологией с присоединением их к кафедре богословия. Хотя и не в такой мере, но гонения на философию имели место и в последующие десятилетия.

Характеризуя отношение к философии в 70-е годы Х1Х века, К.Д. Кавелин вполне откровенно заявлял, что «теперь философия совершенно забыта. О ней никто не думает; поминают ее вскользь, разве для того только, чтоб потешиться над забавными простаками, которые могли заниматься таким вздором. Говорить серьезно о философии теперь почти так же смешно, как носить напудренный парик»3. Характеризуя русскую культуру 60-70-х годов, когда в общественном мнении господствовала антифилософская реакция, П.Н. Ткачев писал, что «я никак не могу отделаться от воспоминаний прошлого, того глупого и бессмысленного прошлого, когда философия была в загоне, когда на ее страже стояли только в Петербурге один г. Страхов, а в Москве Юркевич, когда на каждом шагу встречались, выражаясь словами г. Козлова, “подростки, имеющие, по-видимому, некоторую степень образования и тем не менее считавшие своею священной обязанностью оскалить зубы и даже заржать (как это сильно и хорошо сказано!) при одном только произнесении слова философия”»1. И далее он называл Страхова смиренномудрым писателем, который, как «смотрящий в корень» каждого вопроса, выступал в защиту философии. Однако, как отмечал в конце 30-х годов XX века Д.И. Чижевский, «мыслить в такой атмосфере было трудно. Только немногие находили в себе готовность обмениваться мыслями с просвещенцами. Из гегельянцев, которые нас здесь интересуют, так поступал только Страхов. Большинство замыкалось в своем одиночестве»2. И такого рода суждения не являются единичными. Они убедительно свидетельствуют о глубоко трагичном положении философски мыслящих личностей того времени.

Естественно, что быть самим собой, а также самостоятельно размышлять в такой атмосфере было крайне трудно. Большинство замыкалось в своем философском одиночестве (С.С. Гогоцкий, Н.Г. Дебольский, Б.Н. Чичерин и др.). Страхов был в то время одним из немногих не только занимавшихся серьезно философией и активно ее популяризировавших, но и защищавших ее от всяческих нападок нигилистов. Обсуждение философских вопросов он вынес на страницы литературных и общественно-политических журналов.

В условиях гонения на философию наряду с П.Д. Юркевичем, А.А. Козловым и другими немногими русскими мыслителями того времени Страхов выступал в защиту философии как самостоятельной области знания. Это было время презрения к философии, когда можно было прослыть неумным и отсталым, если серьезно занимаешься ею. Воюя с философским невежеством шестидесятников, Страхов показал, что смысл и значение гегелевской философии остались им неизвестными. Именно отсюда их «неистовость» по отношению к Гегелю и наивное убеждение в том, что гегелизм пал и т.д. Особый интерес представляет его полемика с представителем революционно-демократического крыла русского просвещения М.А. Антоновичем по этому вопросу. Страхов резонно замечает, что в незнании философии «нет никакой вины; но никак непозволительно писать о философии, когда ее не знаешь»3.

Разносторонняя и методичная критика Страховым позитивизма вызвала негативную реакцию со стороны его представителей, которые объявили лозунг: «никуда не пускать Страхова», «смеяться везде над Страховым». Поэтому характеризуя его литературную деятельность, В.В. Розанов писал: «Да… приходится сказать странную вещь, что в двадцатилетие после 60-х годов Страхов был единственным у нас живым, подвижным, свободным и шедшим вперед мыслителем. Все отстало и все застыло позади него и вокруг него»4.

И все же, несмотря на все трудности, философские идеи и концепции «прорастали» сквозь догматизм и оказывали существенное влияние на культурные слои русского общества. Произведения философов начали читать и ценить только к концу 80-х годов Х1Х века, когда происходят изменения в духовной жизни российского общества и осуществляется своеобразная реабилитация философии.

Эпоха, когда он жил и творил, была переходной не только в социально-экономической, но и духовной жизни российского общества. Ожидать в это время появления каких-то завершенных философских систем вряд ли имеет смысл. В полной мере это имеет отношение к Страхову, для которого на передний план выходила правильная постановка вопросов в области философии. Лишь после этого можно вполне осознанно размышлять, создавать гипотезы и строить модели. В его время системосозидание в философии еще не наступило, что было характерно для всей русской философии в целом.

В историю русской культуры Страхов вошел как литературный критик и философ. Если в литературоведении он был мостом «от почвенников к символистам»1, то в философии – «промежуточным звеном между позднейшими славянофилами и русским религиозно-философским ренессансом»2 конца Х1Х века. Известный представитель философии русского зарубежья С.А. Левицкий подчеркивал, что «Страхов явился одним из деятелей конца прошлого века, которые подготовили и расчистили почву для расцвета русской религиозно-философской мысли в начале двадцатого века. В этом смысле он был меньшим сподвижником Достоевского, Толстого и Владимира Соловьева»3. Этим «промежуточным» положением между двумя эпохами русской культуры и объясняется отмеченная некоторыми исследователями «двойственность» его творчества, какая-то недоговоренность и незавершенность.

Творческое наследие Страхова весьма значительно. Однако, обладая колоссальной эрудицией и огромной работоспособностью, он не создал целостной и завершенной системы в классическом ее понимании ни в философии, ни в естествознании, ни в литературоведении. Это было связано как с внутренними для творчества Страхова причинами, так и с внешней социокультурной обстановкой в России. Прежде всего следует отметить, что ситуация в культуре России второй половины Х1Х века не способствовала развитию философии. Это была переходная эпоха, которая требовала не «систе-мотворчества» в области философии, а в первую очередь освоения западноевропейских идей и осмысления специфики развития русской национальной культуры. Здесь требовалась значительная философская рефлексия и выработка русского философского языка.

Еще в 30-е годы X1X века А.С. Пушкин в статье «О значении философской терминологии для развития национальной культуры» писал, что «русская поэзия достигла уже высокой степени образованности», а «метафизического языка у нас вовсе не существует», «философия еще по-русски не изъяснялась»1. Развивая эту мысль в 60-е годы, Страхов подчеркивал «если о народе мы думаем по немецки, то о государстве и о политических событиях мы большею частию думаем по французски, а если не по французски, то много-много что по английски»2. В статье «Славянофильство и Гегель» Страхов отмечал, что «мы не можем говорить о народе иначе, как словами или прямо немецкими, или переведенными с немецкого, т.е. мы употребляем философские категории, выработанные немцами. Своих слов у нас для этого нет»3. И в завершение своих размышлений философ пишет: «Таким образом оказывается, что мир наших понятий, во многих и самых важных своих частях, есть мир наносной и чужой»4. Осмысливая роль языка в развитии мышления, Страхов приходит к выводу, что «новые слова – значит новые понятия», а «новые понятия – значит новые формы, новый способ мышления. Человеческие поколения мыслят не одинаково, и язык неминуемо отражает на себе перемены мышления»5. Анализируя философское наследие Страхова, мы видим его реальный вклад в развитие языка русской философии.

Через три десятилетия об этом же писал в первом своем предисловии «О задачах журнала» к «Вопросам философии и психологии» главный его редактор Н.Я. Грот: «У нас нет еще своего философского языка: не только философские термины наши почти все иностранные, но и общее построение философской речи у русских писателей иногда не русское. Конечно, философский язык народа создается веками упорной работы мысли; однако и современное поколение русских мыслителей должно стремиться принять участие в этой обширной работе национального творчества»6.

К внешним причинам можно отнести мощное воздействие Запада на русских мыслителей, которое стесняло развитие отечественной философии. Абсолютизация западных идей приобрела на русской почве чрезмерные масштабы. Поэтому выступления славянофилов и их последователей было вполне правомерным, поскольку они способствовали выработке русского национального сознания. «Славянофильство, – писал Страхов, – есть просвещеннейший, идеализированный патриотизм, и, нужно полагать, что он уже никогда не заглохнет у нас ни в грубом и слепом патриотизме, ни в безжизненном космополитизме»7. Свой весомый вклад в развитие русского национального самосознания внес и Страхов. Будучи открытым умом, Страхов умел не только перенимать чужую мысль, но и перелагать ее на свой лад, приспосабливая ее как к реальной ситуации, так и своему способу мышления. Для него было характерным обретение самостоятельной позиции на основе осознания и критической адаптации этих идей на русской почве.

Рассматривая биографические сюжеты, мы в очень большой степени приближенности мы стремимся создать выдержанный жизненный портрет Страхова, который предстает перед нами в 4 ипостасях: 1.Естественник, который из естествознания ушел и до философии не сумел дойти и войти в нее окончательно и бесповоротно. 2.Литературный критик, «нигилист нигилистов». 3. Переводчик и издатель философской и научной литературы. 4. Философ, поднявший ряд проблем по философии.

После ознакомления с подобной характеристикой невольно возникает вопрос: а сделал ли он что-либо нового, кроме того, что постоянно находился в тени великих литераторов (Достоевский, Толстой), философов (Данилевский, Розанов, Соловьев)? Отвечая на этот вопрос, можно вполне определенно сказать, что Страхов оставил богатое наследие в самых различных областях культуры – философии, философии естествознания, литературной критике, публицистике, истории, переводческой деятельности и др. При всей своей энциклопедической разносторонности он был философом и привносил философский подход во все области знания, в которых ему приходилось работать.

Личная жизнь и творчество Страхова, старого холостяка, жившего только умственными интересами среди огромной библиотеки, которую он собирал в течение всей сознательной жизни, тесно связана с выдающимися людьми 2-ой пол. Х1Х века. Ап.А. Григорьев, Ф.М. Достоевский, Н.Я. Данилевский, Л.Н. Толстой, В.В. Розанов – вот далеко не полный перечень этих славных имен. С Ф.М. Достоевским он поддерживал тесные отношения в течение почти двух десятилетий, с Л.Н. Толстым его связывала многолетняя личная дружба, нашедшая довольно полное отражение в их многочисленной переписке. В.В. Розанов называл его своим «крестным отцом» в литературе.

Именно широта умственного кругозора, охватывающего многие области человеческого знания, глубина проникновения в суть новых явлений и их аутентичное понимание давали Страхову право на расположение и дружбу великих современников. Вместе с тем Страхов ценен и сам по себе как замечательный истинно русский человек, патриот, мыслитель, философ, литературный критик, талантливый переводчик и издатель оригинальных произведений своих друзей, сыгравший большую роль в русском просвещении второй половины Х1Х века.

Заняв своеобразное положение в русской культуре, Страхов наряду с собственным творчеством много внимания уделял разъяснению и защите основных идей своих единомышленников. В частности, Страхов одним из первых среди литературных критиков оценил мировое значение «Войны и мира» Л.Н. Толстого. Он буквально заставил русскую общественность читать фундаментальный труд Н.Я. Данилевского «Россия и Европа», осуществив пять изданий этой книги. Неоднократно встречаясь с Л.Н. Толстым и В.С. Соловьевым, Страхов выступал их оппонентом при обсуждении идей Н.Ф. Федорова, в частности, его утопического проекта регуляции природы, вершиной которой является победа над смертью, воскрешение предков. С Н.Ф. Федоровым Страхов познакомился в доме Л.Н. Толстого в Москве осенью 1881 г. и неоднократно беседовал с ним по различным вопросам. Правда, весьма необычные и странные федоровские идеи Страхов не мог признать в качестве истинных или хотя бы приближающихся к истине.

Не будучи гением, он был учителем жизни в высшем значении этого слова и не терялся среди великих, которые сами искали с ним дружбы, поддерживали с ним близкие отношения на протяжении ряда десятилетий. Не являясь сам звездой первой величины, он всемерно содействовал творчеству таких своих современников как Ф.М. Достоевский и Л.Н. Толстой. Как отмечал В.В. Розанов, «Страхов вечно точил и обтачивал чужие мысли, чужие идеи, чужие замыслы и порывы»1, находясь постоянно в тени великих.

Страхов был весьма заметной фигурой в русском просвещении. Он принимал активное участие в осмыслении основных философских и культурологических устремлений своего времени и внес значительный вклад в сокровищницу русской духовной культуры. Убежденный защитник классического образования, вечный искатель истины, не создавший своей философской системы и не имевший последователей – таков образ Страхова при первоначальном его рассмотрении. Без всякого преувеличения можно сказать, что Страхов принадлежал к знаковым фигурам русской культуры 2-ой пол. Х1Х века.

Таким

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: