Xreferat.com » Рефераты по зарубежной литературе » Интерпретация свободы в понимании Довлатова

Интерпретация свободы в понимании Довлатова

нельзя зачислить ни в «добрые», ни в «злые», ни в «плохие», ни в «хорошие». Сегодня – злой, завтра – добрый. Герой Довлатова иррационален и в этой иррациональности заключена его свобода. Отсюда «2+2=5», есть стремление освободиться от всех рамок и ограничений.

Довлатов более милосердно, нежели мудро, подошел к своему творчеству. Привычный делать щедрые подарки, он отдает себя ненавязчиво и нежно. Он сумел заставить нас забыть автора. Сумел рассказать чужие истории, как свои. И мы упиваемся игрой, забыв о себе, о времени, о нём, а только думаем о жизни, о времени, о нас самих и о необъятности мира.

К сожалению, степень изученности творчества этого писателя в нашей стране ничтожно мала, потому что его воспринимали очень упрощённо и приземлено, но то, что публиковалось с 1992 года (в основном воспоминания друзей) позволяет дать высокую оценку его мастерству и душевным качествам.


3.1 Свобода Сергея Довлатова в определении себя как «рассказчика»


Всю жизнь стремился к выработке того сдержанного непритязательного слога, при котором читатели и слушатели овладевают содержанием, сами не замечая каким способом они его усваивают.

Б. Пастернак.

Этот эпиграф – единственная цитата, выписанная Сергеем Довлатовым, которая стала его кредо. Сергей Довлатов стремился к тому, чтобы речь его была лаконична и предельно емкостная. У него была теория, что каждый прозаик должен вводить в своё письмо некий дисциплинирующий момент. И у него таким моментом было то, что все слова во фразе начинаются на разные буквы. Такое правило искусственного замедления текста применилось и в «Заповеднике», где была переделана цитата Пушкина. «К нему не зарастёт народная тропа» - меня не устраивало «нему» и «народная», - пишет Сергей Довлатов, - И я пошёл на то чтобы поставить: «К нему не зарастёт священная тропа». А затем сделал сноску: «Искажённая цитата. У Пушкина – народная тропа». С предлогом мне пришлось смириться. Ничего не мог придумать».

Он не был формалистом и эстетом, его замедленное письмо – это способ максимального самовыражения. Его предложения всё более укорачивались – это школа Хемингуэя, одного из его любимых авторов. Его любимым писателем был Куприн. Сергей Довлатов вообще считал, что неприлично называть любимым писателем Достоевского или Толстого, а Куприн – это его уровень. Любимый поэт – Бродский. Любимые произведения – «Хаджи-Мурат» и «Капитанская дочка».

Мы воспринимаем Сергея Довлатова как писателя-юмориста, но сам он говорит, что «у меня такой задачи веселить публику не было, а юмор и печаль, как известно, движутся параллельно. Практически для всех русских юмористов, которых мы чтим, смех сквозь слёзы это обычное состояние. Я не хочу себя сравнивать ни с кем из великих писателей, но, наверное, печаль и улыбка сопутствуют друг другу».

Сергей Довлатов вообще не считал себя писателем, он говорил о себе как о рассказчике, объясняя это тем, что «деятельность писателя в традиционном русском понимании связана с постановкой каких-то исторических, психологических, духовных, нравственных задач». А он, в отличие от писателя, рассказывает истории. Когда-то он делал это устно, а потом начал истории записывать. Как он сам говорил: «Ничем другим я не занимаюсь с лёгкостью и удовольствием, всякая другая деятельность связана с какими-то сложностями, мучениями, напряжением сил. Поэтому всю жизнь я рассказываю истории, которые либо где-то слышал, либо выдумал, либо преобразил».

Повести Сергея Довлатова кажутся автобиографичными и, на первый взгляд, больше походят на документальные произведения, чем на художественные. Но это сознательный приём, это поиск формы, поиск своего пути в литературе. Стоит только вчитаться – открываешь целые россыпи ярких художественных образов, поражаешься богатству речевого материала. Это как бы синтез художественной речи и публицистики.

Слияние литературных жанров – характерная черта любого переходного периода, когда уже закончился старый век, но еще не наступил новый (хронологические рамки тут не в счёт, век заканчивается тогда, когда исчерпаны его потенциальные возможности). В такие моменты закладываются основы новых форм и отношений во всех областях жизни, в том числе и в литературе. Сергей Довлатов смело ломает границы прежних, устоявшихся жанров. Помимо публицистики он вводит в свою прозу и черты сатиры и юмора.

Сам он говорит, что «тот жанр, в котором я выступаю, это такой псевдодокументализм. Я пишу псевдодокументальные истории, надеясь, что они время от времени вызывают ощущение реальности, что всё это так и было, хотя фактически на сто процентов этого не было, это всё выдумано…Во всяком случае, правды и документальной правды и точности в моих рассказах гораздо меньше, чем кажется. Я очень многое выдумал».

В повестях Довлатова просматривается линия на полное слияние сатиры, юмора и «серьёзной» прозы. В целом, манеру письма Сергея Довлатова можно охарактеризовать как ироническую, что наиболее соответствует окружающей нас действительности. Ведь в повседневной жизни трагическое и комическое неразделимы, а ирония превратилась в единственную защиту от жестоких ударов судьбы.

«Встречи с ним отпечатлевались в тех же ячейках моей памяти, где хранятся анекдоты или языковые курьезы. Его разговоры для всех, кто с ним общался, неожиданно становились событиями высокой литературы, даже когда предметом обсуждения были казусы или разного рода несообразности, которыми так богата жизнь, его собственные приключения или просто приход водопроводчика», - такое воспоминание о Сергее Довлатове осталось у Виктора Кривулина.


3.2 Права и свободы героя в прозе Сергея Довлатова


Всю свою творческую жизнь Сергей Довлатов стремился, чтобы его персонажи были больше, чем герои. Для этого он избрал «малую форму», поскольку только она позволяет постоянно быть герою на виду и в то же время находиться под защитой писателя: охраняться им от внешних воздействий мира, от всевидящего читательского глаза.

Новеллы и рассказы выхватывают из жизненного потока отдельные островки: эпизоды, картины, сцены и закрепляют в них, в этих кульминационных точках, своего героя, тем самым придавая ему статус более чем героя, делая его жизнеспособнее, «крупнее, чем в жизни». Все эти яркие черты и явления вырываются из внешне примечательных, бытовых, повседневных и делают героя интереснее, забавнее, драматичнее. Они превращают его в субъект реальности и стремятся вывести его за пределы текста. Непреодолимый катастрофизм жизни побуждает Довлатова «прятать» героя за спину автора, делать его объектом, который не способен перейти в реальность и довольствуется «воздухом свободы».

Автор — рассказчик, мечтающий об успехе, должен стоять ниже читателя, только в таком случае возможно доверие. Герой же обязан иметь право на ошибку.

Недостаток моральный, физический, всякая ущербность, играют роль ошибки, без которой герой выглядел бы ненастоящим, фальшивым. В несовершенстве героя — подчеркнутая достоверность. Через свои пороки и преступления он соединяется с аморальным миром. За довлатовскими неудачниками стоит картина мира, для которого всякое совершенство губительно. В сущности — это религия неудачников. Ее основной догмат — беззащитность мира перед нашим успехом в нем. Разгильдяйство, лень, пьянство разрушительны, а значит, спасительны. Если мы истребим все пороки, мы останемся наедине с добродетелями, от которых не придется ждать пощады.

В этом несовершенстве, в этом «праве на ошибку» — договор героя с миром абсурда. Хаотичность в поступках накладывается на хаотичность жизни. Два отрицательных заряда позволяют герою не вступать в губительные для него связи.

Помимо права на ошибку, Сергей Довлатов даровал своему герою право на чудо. Не следует совмещать веру довлатовского героя в чудо с верой в Бога, хотя Бог — милый, чудаковатый старик, который «заботится только о младенцах, пьяницах и американцах», т. е. обо всех героях Довлатова, подходящих под эти категории.

Еще одно право героя — это право на ложь. «Тут мне хочется вспомнить один случай. Один алкаш рассказал одну историю: «Был я, понимаете, на кабельных работах. Натурально, каждый вечер поддача. Белое, красное, одеколон… Рано утром встаю — колотун меня бьет. И похмелиться нечем. Еле иду… Вдруг навстречу — мужик. С тебя ростом, но шире в плечах. Останавливает меня и говорит: — Худо тебе? — Худо, — отвечаю. На, — говорит, — червонец. Похмелился. И запомни — я академик Сахаров…»

Ложь как выдумка, как средство против гигантской лжи, как ниточка к чуду, как творчество: сказка убогого забулдыги о благородном волшебнике. «Ведь именно так создается фольклор. Это уже больше, чем анекдот — это трансформация мечты о справедливости. Бескорыстное вранье — это не ложь, это поэзия». Право на ложь смешивается с правом на анекдот.

К рассуждениям на тему свобод героя, обратимся к повести «Зона». Некоторое время Сергей Довлатов служил охранником лагерей, и «Зона» отражает его своеобразное восприятие жизни людей по ту и по эту сторону свободы. Герой Сергея Довлатова ставит перед собой вопрос: «Как быть свободным в условиях несвободного мира? Как добыть свободу духа, свободу тела, свободу слова?».

Караульные вышки, тюремные камеры, запах хлорки, смешанный с аммиаком – вот опознавательный аромат мест, где думают о свободе. Герои «Зоны» хотят выбраться из смрадных задворок казарменного мира. Хотят в равной степени и заключенные и охрана. Вера в свободу у этих людей непоколебима, поскольку они живут в стране, которая построена на вере в точные хронологические расчеты.

Сергей Довлатов разрушил традиционные представления о противопоставлении заключенных и охранников, имевшие две трактовки. С позиции «порядочного» общества каторжник является «чудовищем, исчадием ада, а полицейский, следовательно, — героем, моралистом, яркой творческой личностью». А с противоположной точки зрения, каторжник «является фигурой страдающей, трагической, заслуживающей жалости и восхищения. Охранник — злодей, воплощение жестокости и насилия».

Своеобразие повести Сергея Довлатова состояло в том, что он показал отношения заключенный — охранник с третьей, неожиданной стороны. «Я обнаружил поразительное сходство между лагерем и волей… Мы говорили на одном приблатненном языке. Распевали одинаковые сентиментальные песни. Претерпевали одни и те же лишения. Мы даже выглядели одинаково… Мы были очень похожи и даже — взаимозаменяемы. Почти любой заключенный годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы». Эта мысль лейтмотивом проходит через всю повесть.

Довлатов показывает, насколько тонка грань той и этой жизни: «Разве у тебя внутри не сидит грабитель и аферист? Разве ты мысленно не убил, не ограбил? Или, как минимум, не изнасиловал?», — спрашивает своего напарника Борис Алиханов, от чьего имени ведется рассказ. Более того, автор поражен похожестью двух противоположных миров. Довлатов пишет так: «Я был ошеломлен глубиной и разнообразием жизни. Я увидел, как низко может пасть человек. И как высоко он способен парить… Мир был ужасен. Но жизнь продолжалась. Более того, здесь сохранялись обычные жизненные пропорции. Соотношение добра и зла, горя и радости — оставалось неизменным».

Мир зоны представляется писателю уменьшенной копией модели государства, подразумевающей свою классовую иерархию, свои законы, идентичные с государственными. Что такое свобода и несвобода? Над этим вопросом Сергей Довлатов размышляет на протяжении всего повествования. В его рассуждениях эти понятия теряют четко очерченные границы, как и все остальное в повести, они становятся взаимозаменяемыми.

Тема свободы человеческой личности поднималась в разные периоды разными писателями, но Довлатов, пожалуй, единственный из них раскрыл эту мысль таким необычным способом — с позиций взаимозаменяемости. Он показал, что человек сам выбирает для себя свободу или несвободу независимо от условий существования.


3.3 Знаки недоговоренности и умолчания в недидактической прозе Сергея Довлатова

свобода проза довлатов

Новая литература, как и новое искусство, искало новые формы общения. Общения посредством неожиданных пауз и умолчаний. Человека уже не удовлетворял размеренный текст, он хотел дополнительной информации. Неслучайно один герой Довлатова произносил фразы вместе со знаками пунктуации: «Привет, запятая, старик, многоточие. Срочно к редактору, восклицательный знак».

Самый же частый и любимый знак у Довлатова — многоточие. Обычно мы умалчиваем одно, чтобы сказать более важное другое.

Происходит общение на уровне недоговоренности. Советская литература заглушала сознание музыкой и громким скандированием. Требовалась конкретность и досказанность, но по тем правилам, которые были предложены и идеологически утверждены, иначе вероятность прочитать между строк что-то «не то» была велика. Довлатов же замолкает, оставив нам время многоточия на размышление о себе. Нет, вовсе не о герое. О герое мы не думаем, поскольку знаем, что автор о нём позаботится. Довлатов всю свою жизнь не завидовал тем, кому платят за строки. За короткую и сумбурную мысль выдают крупные гонорары. «Россия — единственная в мире страна, где литератору платят за объём написанного. Не за количество проданных экземпляров. И тем более — не за качество. А за объём. В этом тайная, бессознательная причина нашего многословия».

Допустим, автор хочет вычеркнуть какую-нибудь фразу. А внутренний голос ему подсказывает: «Ненормальный! Это же пять рублей! Кило говядины на рынке…». Текстовая избыточность отнимает и у автора, и у читателя что-то очень важное. И тогда Довлатов дарит нам самое ценное мгновение вечности – многоточие: пространство, навеянное его присутствием, которое мы, как полноправные соавторы, вольны заполнить. Он подарил нам — Свободу. Покидая нас в самый нужный момент, и тем самым, отбирая у нас опору на Слово, автор заставляет читающих заглянуть в себя и отыскать в себе необходимую опору. Довлатов как бы заранее приучает читателей к мысли, что они рано или поздно будут покинуты, но делает это последовательно и предупредительно.

Довлатов просто необходим тем, кому не нужны нравоучения и догмы, не нужна «планетарная коммуна», в которой мужчины, женщины, старики, представители различных этнических групп, закрыв глаза и соединив руки, сосредоточенно слушают ритм биения «коллективного сердца» и голос Великой Державы. В его произведениях герои не вопят, не бубнят, они глаголят, как младенцы, истину. Они умеют вовремя остановиться и уйти на цыпочках следами многоточий.


3.4 Абсурд в прозе Сергея Довлатова


Мы уже упоминали о довлатовской манере умолчания и недоговоренности. Родословная абсурда восходит к неподготовленным и искренним ответам на сложные вопросы. Когда ответ правдив и искренен, когда он передает состояние души без притворств, когда нет явных умозаключений, а пустота выглядит красноречивее наполненности — тогда проступает первый признак абсурдности. Чувство абсурда в наше время мы обнаруживаем повсюду. Главные и интересные вещи чаще происходят на улице, а не в зданиях лабораторий или творческих мастерских. Так и с абсурдом.

Человек рождается и совершает каждодневные привычные действия: подъём, транспорт, рабочий день в офисе или на заводе, обед, транспорт, ужин, сон; и так всю неделю, в том же ритме — вот путь, по которому идет он день за днем, пока перед ним не встает вопрос «зачем?» Все начинается с этого вопроса, а еще с каждодневной машинальной деятельности, которая порождает скуку. Скука всему виной. Скука приводит в движение сознание, и человек начинает задавать себе странные вопросы. Теряясь, он уже не знает, что ему делать. Все заканчивается либо самоубийством, либо восстановлением хода жизни. «Мне сорок пять лет. Все нормальные люди давно застрелились или хотя бы спились»,- говорит герой Сергея Довлатова, он в выигрыше: он жив, наверное, сумел найти ответы на вопросы: «Что все это значит? Кто я и откуда? Ради чего здесь нахожусь?». Хотя день, похожий на день, волнует его: «Ну хорошо, съем я в жизни две тысячи котлет. Изношу двадцать пять темно-серых костюмов. Перелистаю семьсот номеров журнала «Огонек». И все?» Человек суетится в этой однообразной жизни, он живет будущим: завтра его напечатают, у него будет положение, деньги, но, в конце концов, наступает смерть. Проходят дни, он замечает, что ему тридцать лет, сорок пять. Человек принадлежит времени, он страдает от него, и он с ужасом начинает осознавать, что время его злейший враг. Бунт тела перед временем — это тоже абсурд. Человек сталкивается с иррациональностью мира, с неподкупностью времени, с собственным несовершенством.

Алогизмы и литература абсурда имеют давнюю традицию. Вся письменная литература произошла от двух устных жанров: сказки и анекдота. Анекдот и послужил основой для различных течений абсурдизма.

Для наглядности рассмотрим повесть «Иная жизнь» Сергея Довлатова. Главный герой филолог Красноперов едет во Францию, чтобы работать с архивами Бунина.

С самых первых строк от этой «сентиментальной повести» повеяло абсурдом: «Летчики пили джин в баре аэровокзала. Стюардесса, лежа в шезлонге, читала «Муму». Пассажиры играли в карты, штопали и тихо напевали».

Красноперов держит свой путь в «иную» жизнь. По натуре он объективный идеалист, поэтому считает, что все останется по-прежнему, даже тогда, когда его не станет. Останется мостовая, здание ратуши, рекламные щиты, только он уйдет в «иную» жизнь, жизнь таинственную и незнакомую. Что же это за жизнь? Это мир нелогичный, в котором девушки, как в романах Достоевского, бросаются с моста в реку, мужчины, в прекрасных сорочках «мулен» вешаются на ветках клена в лучах полуденного солнца, а юноши спортивного вида падают с балкона, так и не успев дочитать книгу. Причем все эти «забавные истории» случаются в рамках одной единственной главы - «Что бы это значило?».

Двойник Красноперова, человек в цилиндре, галифе и белых парусиновых тапках (похоже на намек к готовности смерти) постоянно контролирует Красноперова, являясь его партийной совестью. Он и внешне очень похож на Красноперова, но более решителен, чем последний. Красноперов — человек умеренный и тихий, из тех, кто заходит в дверь последним. Он боится и подчиняется своей партийной совести. Но делает это только в сознательном мире, в бессознательном — он свободен, бодр и смел, он может проводить время с хозяйкой, девиз которой «комфорт, уют и чуточку ласки», может гулять по бульвару Капуцинов, насвистывая «Уж небо осенью дышало» в ритме ча-ча-ча (несоответствие во всем: правила и нормы; музыки, ритма и текста). Но не соответствовать действительности он может только в придуманном мире. В реальном — партийная совесть не дает ему спуску: не позволяет покупать Пастернака, говорить лишнего. Она следит за ним без сна и покоя, успевая при этом жаловаться на нищенскую зарплату. Наконец, человеку в галифе, Малофееву надоедает быть приставленным к Красноперову в качестве партийной совести. И он, наскоро пообедав баночкой сардин в томатном соусе, лишает себя жизни, взорвавшись в кабинке туалета. «Иная жизнь, полная разочарований, мерзости и кошмара, толпилась, хохоча, у него за спиной».

Главным для Красноперова, оставшегося без своей партийной совести, было выяснить, что такое «иная» жизнь: мир, в котором царит самоубийство, пьянство, нищета, безответственность?..

Вся повесть состоит из разговоров и лирических отступлений. Читатель постепенно погружается в алогическую фантазию Довлатова: разговор Красноперова с господином Трюмо напоминает хвастовство пьяного Хлестакова: «Знавал я этого Бунина в Грассе. Все писал что-то… Бывало пишет, пишет… И чего, думаю, пишет? Раз не удержался, заглянул через плечо, а там — «Жизнь Арсеньева». Бунин постепенно приобретает облик абсурдного героя.

Затем к Красноперову, разгулявшемуся на чужой земле, запросто пьющему «горькую» с Кардинале, говорящему комплименты известной актрисе, и вообще бывшему на «короткой ноге» с Бельмондо и другими французскими знаменитостями, был приставлен новый шпион, новая «партийная совесть». Это человек в пожарном шлеме, тельняшке и гимнастических штанах - своим определенно «советским костюмом» он сигнализирует, что: «Родина слышит, Родина знает…» и вынуждает Красноперова вернуться в Ленинград.

Фонтанка, тяжелый чемодан, российская пивная, привычные заботы, вроде того, как приобрести кальсоны фирмы «Партизан» и нашить на них железные, с армейской гимнастерки, пуговицы.

Абсурдистский оптимизм Довлатова позволяет отыскать герою и на Невском «иную» жизнь. Там Красноперов встречает своих французских друзей: Жана Маре, Софи Лорен, девушку с девятью ресницами, Анук Эме и Кардинале. Под звуки оркестра он читает надпись на фотографии:

«Милому товарищу Красноперову.

Если любишь — береги

Как зеницу ока,

А не любишь — то порви

И забрось далеко.

Твоя Анук».

Стиль напоминает стишки школьниц. «Красноперов поднял руки и отчаянно воскликнул: «Где это я? Где?!». Не сдается ли герой перед иной жизнью, о которой так долго мечтал? Не боится ли герой свободы абсурдного мира?

Безмыслие для Довлатова — состояние идеальное. В состоянии абсурда герой не боится ни женитьбы, ни сифилиса, ни других неприятностей жизни. Так непрактично и иррационально могут смотреть на мир только дети. В детском мироощущении, не обремененном глубокомыслием, жизнь кажется Красноперову иной. За этой блаженной детскостью скрывается намеренное оглупление окружающего мира.

Абсурдный мир — это мир перевертышей. Поэтому, когда герой Довлатова влюбляется, он боится проникновения алогичного мира в его жизнь: «Тут у меня дикое соображение возникло, а вдруг она меня с кем-то путает, с каким-то близким и дорогим человеком? Вдруг безумие мира зашло слишком далеко?». Вера в абсурдность, как в счастливую закономерность, породила глубокий лиризм «сентиментальной повести». Герой, несмотря на внешнюю затуманенность, заговоренность действительности, пытается очистить столь запутанный мир абсурда и ответить на один-единственный вопрос: «Кто я такой? «. Но так глубок этот вопрос и так сложен ответ…ненужность, одиночество.

Сергей Довлатов смиряется с абсурдностью мира, как с явлением более милосердным, нежели жестокая действительность. Мир абсурда отличается от реального упорядоченного мира своей нечеловеческой хаотичностью. Это мир хаоса, но не агрессивного. В нем можно, если и не пережить всю свою жизнь заново, то хотя бы спастись, переждать эти тяжелые времена. Мир абсурда не может приносить человеку столько страданий, сколько приносит ему реальный мир. Потому что мир абсурда — это мир быстрых перемен.

В мире, в котором все совершается быстро, герой не успевает печалиться, в этом высшее проявление абсурдного гуманизма. Довлатов всегда хотел, чтобы его читали со слезой. Для этого он выставлял «часто неуместные и чуждые тексту всхлипы в рассказе». Эти всхлипы, ни в коем случае не переходящие ни во что серьезное, характеризуют автора как приверженца милосердия быстрых перемен. Рассказ за рассказом, история за историей, где события бегут в мгновенной смене, позволяет определить довлатовское время как время ускоренное. Он мало прожил, потому что жил очень быстро. Но много пережил, потому что всегда торопился.


Заключение


Важной особенностью как литературной, так и общественной жизни страны 60-х годов ХХ века являлась полемика, основная цель которой состояла в том, чтобы отстоять право писателей на отражение правды об отрицательных сторонах жизни, о реальном положении вещей в Советском Союзе. Сергей Довлатов сумел показать реальность, сумел сохранить свободу личности, запечатляя своих героев свободомыслящими, реально существующими людьми.

Он открыл новый путь описания реальности – через смех, через абсурдные ситуации. Его герои не ограничены в действиях, решениях, они живые, настоящие. Лишь комическое может дать нам силу выдержать груз трагизма. Сергей Довлатов искал самого себя, руководствуясь особой внутренней нравственной системой: печальные рассказы переигрывал на мажорный лад, и этот театр его внутреннего «я» оказывался богаче, шире. В сфере иронии человек никогда не совместится с моралью, а о духовно-миссионерских чувствах не может быть и речи. Для Довлатова они существуют вместе: человек и его мораль.

Свобода в понимании Сергея Довлатова – это действительность, со всеми ее достоинствами и недостатками…Это размышления на тему «зачем я тут». Посредством стилистических особенностей автор воссоздает тот мир, который его окружает, возможно где-то приврав, но тем не менее мы ему верим.

Читая Довлатова, мы проводим время в свете, который является тоже неотъемлемой частью драмы жизни, и этот свет помогает нам отыскивать в себе человека, отыскивать в себе некоторые зачатки милосердия, так незаметно позаимствованные у прекрасного прозаика — Сергея Довлатова.


Список литературы


1. Рейн Марк. Знаменитые эмигранты из России. – Ростов н/Д: изд-во «Феникс», 1999. – 320 с.

2. Джон Глэд. Беседы в изгнании: Русское литературное зарубежье. – М.: Кн. Палата, 1991. – 320 с.

3. Рейн Евгений. Мне скучно без Довлатова / Поэмы и рассказы. – СПб.: Лимбус Пресс, 1997. – 296 с.

4. Генис А. Довлатов и окрестности. – М.: изд-во «Вагриус», 2004. – 286 с.

5. Малоизвестный Довлатов. Сборник. — СПб.: АОЗТ «Журнал «Звезда», 1999. – 512 с.

6. В. Соловьев, Е. Клепикова. Довлатов вверх ногами — М.: коллекция «Совершенно секретно», 2001.

7. Бондаренко В. Плебейская проза С. Довлатова.// Наш Современник. — 1997. — № 2. — С.257 – 270.

8. Вайль П. Без Довлатова // Звезда. — 1994. — № 3. — С.162 – 165.

9. Довлатов С. Собрание прозы в 3-х томах. — СПб.: Изд-во «Лимбус-пресс2, 1995.

10. Ерофеев Вик. Русские цветы зла. — М.: Изд-во «Подкова», 1997. — 504 с.

11. Камю А. Творчество и свобода. — М.: Изд-во «Радуга», 1990. — 602 с.

12. Фромм Э. Бегство от свободы. — Минск: Изд-во «Попурри»,1998. — 672 с.

Размещено на

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: