Тема греха и падения в романе К. Маккалоу "Поющие в терновнике"
Осознав весь груз своей ответственности, Ральф не называет, происшедшее между ним и Мэгги грехом. Вернее, грехом, но лишь для себя – ведь он нарушил свой обет. И все-таки он понимает, что лишился многого, оставив Мэгги и это его признание вызывает большее сочувствие у читателя, чем все его покаянные речи. — Нет, — сказал он. — Я всего лишь человек, и она дала мне наслаждение, какого я прежде и вообразить не мог. Я не знал, что с женщиной можно испытать подобное, что она дарит такую огромную радость. Я жаждал никогда больше с нею не расставаться, и не только ради ее плоти, но ради счастья просто быть подле нее, говорить с нею и молчать, есть обед, приготовленный ее руками, улыбаться ей, разделять ее мысли. Я буду тосковать по ней до последнего вздоха.
Получив от Ральфа сына, Мэгги напрочь забывает, что совершила грех, напротив, в ее разумении это почти подвиг, выигрышная карта в войне с Церковью, новая цель в ее жизни, новый свет. «Я взяла у Ральфа то, чего церкви не получить, что останется в поколениях»- говорит и ликует Мэгги. «Теперь он будет жить вечно, потому что — я знаю — у меня будет сын! А у сына будут свои сыновья, а потом и у них будут сыновья… я еще возьму верх над Господом Богом. Я полюбила Ральфа в десять лет и, наверно, если доживу до ста, все равно буду его любить. Но он не мой, а вот его ребенок будет мой.
И она в упоении своей победы не видит, что воздаяние не заставит себя ждать, несмотря на то, что Энн пытается ее предостеречь. А впрочем, и будучи настигнутой карой Господней, Мэгги не жалуется и не кается. Она только снова и снова собирается с силами, чтобы нанести новый удар. И зачерствев в этой нескончаемой войну душой, Мэгги не хочет делиться радостью победы с Ральфом, словно мстя за то, что даже радость ее – украденная. И она мстит ему – старой как мир, вечной местью женщины.
«Только одна тень омрачает ее счастье — Ральф ничего не понял. И она молчит, не желая выдать тайну. Если он не видит сам, чего ради ему говорить? Чем он это заслужил? Как мог он хоть на минуту вообразить, будто она по доброй воле вернулась тогда к Люку? Нет, эта капля переполнила чашу. Не заслуживает он, чтобы она открыла ему правду, если мог так о ней подумать. В иные минуты она чувствовала на себе насмешливый взгляд матери, но в ответ смотрела в эти светлые, чуть поблекшие глаза со спокойным вызовом. Фиа понимает, она то все понимает. Понимает, что есть во всем этом и доля ненависти, обида, желание отплатить за долгие одинокие годы. Вечно этот Ральф де Брикассар гонялся за призраками, за сияющей радугой, за луной с неба — так что же, поднести ему самый прекрасный, самый лучезарный подарок — сына? С какой стати? Пускай остается нищим. Пускай даже не знает, как горька его утрата».
Но после того как Дэн объявляет матери, что хочет стать священником Мэгги, казалось бы, сломается под новым невыносимым ударом судьбы. Самое время, кажется, упасть и завыть покаянно «Господи, прости нас грешных, отведи наказание». Но Мэгги не сдается и совсем не покаянные ее слова в ответ на желание Дэна. Да, это слова слабой женщины, переживающей трагедии, матери, понимающей, что теряет своего сына. Но прежде всего это слова воин, снова бросившего вызов и снова проигравшего в этой бесконечной войне Женщины и Церкви.
«Прекрасно, просто не верится! — задыхаясь, выговорила она наконец, дрожащей рукой утерла навернувшиеся слезы. — Нет, какая насмешка! Пепел розы, сказал он в тот вечер, когда мы поехали к Водоему. И я не поняла, о чем он. Пепел, прах. Прах еси и во прах обратишься. Церкви принадлежишь и церкви отдан будешь. Великолепно, превосходно! Будь проклят Бог, гнусный, подлый Господь Бог! Злейший враг всех женщин, вот он кто! Мы стараемся что то создать, а он только и знает что разрушать»
В этих словах Мэгги мы можем найти немало общего с Мэри Карсон.
Однако, несмотря на то, что основная линия в романе – это Ральф и Мэгги, наиболее ясно тема греха и покаяния раскрылась в образе Фионы – наиболее трагичном образе в этом произведении. Но мы сразу же понимаем, откуда взялись у Мэгги эти непреклонность, несгибаемость, отвергание покаяния, умение принимать наказание за совершенное не дрогнув – все то, что после унаследует, да еще и разовьет Джастина (хотя способность к покаянию у Джастины, в отличие от матери и бабушки есть).
Фиона замкнута в своей сдержанности, и ее прошлое вначале открывает нас исподволь со слов других героев. Однако после в откровенном разговоре с дочерью Фиона отчасти раскрывает душу, до этого момента запертую на все замки. Когда-то она совершила все ошибки, что сейчас совершает ее дочь, но видя это, она не пытается не помешать ей, ни предостеречь. Трагедия, происшедшая с Фионой, не сломала ее дух, напротив, закалила. Но отняла у нее способность чувствовать в полную силу. И даже когда эта способность возвращается, оказывается, что Фиона попросту разучилась выражать свои чувства. Но это ненужно ее детям, любящим ее, хмурую и сдержанную, не меньше чем доброго и открытого отца. Но несмотря на неумение выражать свою любовь, любить Фиона умеет, возможно, сильней, чем кто-либо, потому и старается заглушить в себе все чувства – ведь невозможно каждый раз сгорать дотла.
В разговоре с дочерью Фиона ничуть не раскаивается в совершенном ею когда-то грехе, даже не сожалеет о своей сломанной жизни, о том, чего она когда-то лишилась, отдав все это за любовь и право иметь ребенка от любимого – права единственного, раз уж и она, и ее дочь лишены права быть рядом со своими любимыми. И за всю жизнь Фиона почти ни разу не выказывала желания покаяться как в религиозном смысле (она отвергает религию), так и в чисто человеческом, лишь на склоне лет поделясь с дочерью, да и как мы видим, там нет и следа покаяния. Единственный раз когда покаяние касается Фионы - это в день смерти Пэдди и Стюарта в разговоре с Ральфом, да и позже похожие мысли она высказывает в разговоре с Мэгги – мысли о том, что она слишком поздно поняла, что самое лучшее, что у нее было в жизни – это Пэдди, а она это не ценила и не успела подарить ему хоть толику душевного тепла.
«Я во многом виновата, Мэгги, можешь мне поверить». – говорит Фиона дочери. И вот в этих словах уже слышен намек на покаяние.
Но жизнь с поначалу нелюбимым мужем, жизнь, наполненную тяготами рабочих людей, одними и теми же домашними проблемами, нескончаемы (некому помочь), трудными (много детей) Фиона несет достойно и не жалуясь. Возможно, вот в этом достоинстве и состоит ее покаяние. А еще, вероятно, в той муке, которую она испытывает, находясь вдали от любимого сына, ради рождения которого не колеблясь сломала свою жизнь, ради которого терпела все тяготы – и вот, его нет рядом. И мало того, что нет – но она еще и знает, что он совсем не счастлив и жизнь его сломалась так же, как когда ее, и даже это материнского утешения у нее нет: осознания, что пусть сын далеко, но у него все хорошо и нормально.
А после, когда Фрэнк возвращается домой, сломанный, прибитый, усталый, уже совсем не тот бунтарь и задира Фрэнк, который уходил когда-то, и она, мать, будет смотреть на него, такого, каждый раз про себя оплакивая его неудавшуюся жизнь – ведь нет хуже для матери, чем несчастье ее ребенка, и помочь тут ничем нельзя и от этого мука горше и страшнее. «Он поднял глаза, когда то они сверкали таким живым, жарким огнем. Теперь с постаревшего лица смотрели совсем другие глаза. Погасшие, покорные, безмерно усталые. Они устремились на Фиону, и странен стал этот взгляд — страдальческий, беззащитный, полный мольбы, словно взгляд умирающего».
Но Фиона снова держит в себе все страдания и боли, и вот в этом, видимо, и состоит ее покаяние – каждодневное, ежечасное. «А меж тем Фиа совсем не радовалась, глядя на Фрэнка, да и как могло быть иначе? Каждый день видеть его в доме тоже мучительно, хоть и по иному, чем мучилась она, когда совсем нельзя было его видеть. Горько и страшно это, когда видишь — загублена жизнь, загублен человек. Тот, кто был любимым ее сыном и, должно быть, выстрадал такое, чего она и вообразить не в силах».
И вероятно, покаяние Фионы не меньшее, чем у Ральфа, просто это трудно определить как покаяние, ведь Фиона не молит о прощении ни Бога, ни людей, ничего не просит и не требует –и потому ее мука исполнена достоинства.
Глава III. Раскрытие темы греха и покаяния в образах второстепенных героев
Так как это произведение – роман-сага, то конечно, героев там множество, и главных, и второстепенных. Поэтому мы будем останавливаться лишь на тех, в чьих образах, так или иначе, проявляется наша тема.
В образе Фрэнка тема греха раскрывается гораздо ярче, чем тема покаяния. Ведь Фрэнк прирожденный бунтарь, неукротимый и бешеный. Однако наказание в итоге постигшее его, сломав его дух и волю к жизни, не привело его тем не менее к покаянию. Возможно, автор считает наказание, постигшее Фрэнка, достаточным искуплением, и покаяние не так необходимо ему, хотя очевидно, что Фрэнк – заблудшая душа, потерянная с самого начала.
Не затрагивается тема греха, но слегка раскрывается тема покаяния в образе Пэдди Клири. Особенно ясно мы видим это в сцене ухода Фрэнка из дома. Впрочем, нельзя сказать, что греха нет. Грех, безусловно, есть – грех несдержанности. Гнев овладел Пэдди, гнев заставил его открыть неприглядную правду Фрэнку. Но мы видим, как автор импонирует Пэдди. Ведь он – один из немногих героев в произведении, кто верит с чистой душой, не рассуждая о религии, как таковой. Мы особенно это замечает в том, что покаяние к Пэдди приходит раньше, чем его настигает воздаяние за его грех. То есть Пэдди представляет собой идеального верующего – человека, который сам определяет свою вину, не дожидаясь пока наказание падет на него и образумит раскаянием. И время и место для покаяния Пэдди выбирает самые подходящие – в доме отца Ральфа, в беседе с ним – то есть, в сущности, исповедь. И, несмотря на то, что он совершил в принципе доброе дело, взяв на себя заботу о Фионе, он тем не менее чувствует свою вину за этот брак, словно он предал ее, будто вошел в сговор с родственниками, желающими избавиться от нее. И пусть вина эта на самом деле дутая, но Пэдди тем не менее испытывает покаяние, однако не вызвавшее в нем раздражение против жены – напротив, он ее любит тем сильнее, чем сильнее она уходит в себя, замыкается в своем панцире.
Особым случаем можно считать образ Мэри Карсон. Мы не увидим в ней ни капли покаяния. Это один из немногих образов в романе, который можно посчитать отрицательным. Внешне религиозная Мэри на деле оказывается атеисткой, а ее показная верность католической церкви – тем не менее не ханжество и не лицемерие. Это лишь дань приличиям и условностям, а также способ воздействия на отца Ральфа, которого по мнению самой Мэри, она любит. Отец Ральф же придерживается иного мнения по этому поводу.
Как бы то ни было, Мэри не кается и не собирается. И, действительно, так и умирает, не покаявшись, хотя мы ясно можем видеть, что ей уж точно есть в чем. В последнем разговоре с Ральфом она, признаваясь ему в любви, сравнивает себя с Сатаной искушающим, а Ральфа с Христом. И, однако, несмотря, что Мэри предчувствует свою смерть (и действительно умирает), она не делает даже попытки покаяться в своих грехах, отвергая высокомерно даже мысль об этом. Более того, она высказывает свою злобу против Бога, виня Всевышнего в своих неудачах, а прежде всего – в неудаче, постигшей ее с Ральфом. В ее диалоге с Ральфом мы слышим злобу старческой похоти, бешенство самодурки, не получившей желаемого, высокомерие – все, что угодно, но не покаяние.
«-Если б ко мне явился дьявол и предложил — продай мне душу и стань опять молодой, я бы мигом согласилась и ничуть не пожалела бы о сделке, как этот старый осел Фауст. Да только нет его, дьявола. Меня, знаете ли, ничто не убедило, будто Бог и дьявол на самом деле существуют. Ни разу не видела ни малейших доказательств. А вы?
— И я не видел. Но это убеждение опирается не на доказательства, Мэри. Оно опирается на веру, вера — вот на чем стоит католическая церковь. Если нет веры — нет ничего.
— Весьма непрочная основа….
…— Много ли женщин любило вас, не считая вашей матери?
— А я не знаю, любила ли меня моя мать. Во всяком случае, под конец она меня возненавидела. Почти все женщины меня ненавидят. Напрасно меня не окрестили Ипполитом.
— Ого! Это мне многое объясняет.
— А что до других женщин, пожалуй, только Мэгги… Но она еще совсем девочка. Вероятно, не будет преувеличением сказать, что сотни женщин меня желали, но любили?.. Сильно сомневаюсь.
— Я вас любила, — с волнением сказала она.
— Нет, не любили. Я оказался вызовом вашей старости, только и всего. Одним своим видом я вам напоминаю о том, что вам в ваши годы уже недоступно.
— Ошибаетесь. Я вас любила. Еще как! Вы что думаете, раз я стара, стало быть, уже не могу любить? Так вот, преподобный отец де Брикассар, я вам кое что скажу. Запертая в этом дурацком теле, как в тюрьме, я еще молода — еще способна чувствовать, и желать, и мечтать, и еще как бунтую, и злюсь на свои оковы, на свое тело. Старость — самое жестокое мщение, которое на нас обрушивает мстительный бог. Почему он заодно не старит и наши души? — Она откинулась на спинку кресла, закрыла глаза, оскалила зубы в угрюмой усмешке. — Мне, конечно, прямая дорога в ад. Но сперва, надеюсь, мне удастся высказать Господу Богу, до чего он жалкое, злобное ничтожество».
И после смерти, как бы в наказание, Мэри, умершая без покаяния, становится отвратительна. При этом автор, однако, подчеркивает, что Ральфу «дотронуться до нее мертвой так же отвратительно, как прежде до живой» и «совершить священный обряд над телом Мэри Карсон показалось ему непристойным».
Однако, умершая без покаяния, высокомерная грешница Мэри Карсон одерживает верх над Ральфом – и, несмотря, на то, что он повел себя именно так, как ей хотелось, он начинает испытывать покаяние с первых же минут. Но и это было в плане Мэри Карсон – заставить его терзаться, но все-таки взять желаемое, а после измучить себя муками раскаяния. В этом виден парадокс – священник не смог заставить грешницу покаяться, но грешниц сумела заставить покаяться священника. Все это мы можем видеть в ее последнем письме, адресованном отцу Ральфу перед собственной смертью.
«Дорогой мой Ральф, вы уже видите, что второй документ в этом конверте — мое завещание. Прежнее, по всем правилам составленное и запечатанное завещание находится у моего поверенного в конторе Гарри Гофа в Джилли; это, в конверте, составлено много позже, и тем самым то, что у Гофа, становится недействительным Составила я его только вчера и свидетелями взяла Тома и здешнего городилыцика, ведь, насколько я знаю, не полагается, чтобы под завещанием стояли подписи свидетелей, которые по нему что либо получат. Документ этот вполне законный, хоть его и составлял не Гарри. Будьте уверены, ни один суд в нашей стране не скажет, что это завещание не имеет силы.
Но почему я не поручила его составить Гофу, если пожелала распорядиться своим имуществом иначе, чем прежде? Очень просто, милейший Ральф. Я хотела, чтобы о существовании этой бумаги не знала больше ни одна душа, только вы и я. Это единственный экземпляр, и он в ваших руках. Об этом не знает никто. Что весьма существенно для моего плана.
Помните то место в Священном писании, где Сатана ведет господа нашего Иисуса Христа на высокую гору и искушает его всеми царствами мира? Как приятно, что и у меня есть доля сатанинской силы и я могу искушать того, кого люблю, всеми царствами мира и славой их. (Может быть, вы сомневаетесь в том, что Сатана любил Христа? Я — ничуть.) В последние годы я много раздумывала о выборе, который стоит перед вами, это внесло в мои мысли приятное разнообразие, и чем ближе смерть, тем забавней мне все это представляется.
Прочитав это завещание, вы поймете, что я имею в виду. Когда я буду гореть в адском огне, вне той жизни, какую знаю теперь, вы будете еще в пределах этой жизни — но гореть будете в адском пламени куда более свирепом, чем мог создать сам господь Бог. Я изучила вас до тонкости, милый мой Ральф! Может быть, ни в чем другом я не разбиралась, но как мучить тех, кого люблю, — это я всегда прекрасно знала. И вы куда более занятная дичь для этой охоты, чем был мой дорогой покойник Майкл.
Когда мы только познакомились, вам хотелось заполучить Дрохеду и мои деньги, не так ли, Ральф? В этом вы видели средство купить возвращение на предназначенную вам стезю. А потом появилась Мэгги, и вы уже не думали о том, как бы меня обработать, не так ли? Я стала лишь предлогом для поездок в Дрохеду, чтобы вы могли видеть Мэгги. Любопытно, переметнулись бы вы с такой же легкостью, если б знали истинные размеры моего состояния? Знаете ли вы это, Ральф? Думаю, даже не подозреваете. Полагаю, благородной особе неприлично указывать в завещании точную сумму своих богатств, а потому сообщу вам ее здесь, пусть в час, когда вам надо будет решать, к вашим услугам будут все необходимые сведения. Итак, с точностью до нескольких сот тысяч в ту или другую сторону, мое состояние — это тринадцать миллионов фунтов.
Вторая страница подходит к концу, и вовсе незачем обращать это письмо в диссертацию. Прочтите мое завещание, Ральф, и когда прочтете, решайте, как поступить. Повезете вы его к Гарри, чтобы тот дал ему законный ход — или сожжете и никогда никому о нем не расскажете? Вот это вам и придется решать. Должна прибавить, что завещание, которое хранится в конторе у Гарри, я написала в первый год после приезда Пэдди — там я все свое имущество оставляю ему. Надо же вам знать, что брошено на чашу весов.
Я люблю вас так, Ральф, что готова была убить вас за ваше равнодушие, но эта моя месть — куда слаще. Я не из числа благородных душ; я вас люблю, но хочу истерзать вас жестокой пыткой. Потому что, видите ли, я прекрасно знаю, что именно вы решите. Знаю наверняка, хоть и не смогу видеть это своими глазами. Вы будете терзаться, Ральф, вы узнаете, что такое настоящая пытка. Итак, читайте, красавчик мой, честолюбивый служитель церкви! Читайте мое завещание и решайте свою судьбу».
Каждая строчка проникнута и любовью, и ненависть, и злобой, и даже сознанием своей греховности, будто бы Мэри упивается своей порочностью – порочностью не физической, но душевной, растлевающей душу свою и других людей, как и ощутит это на себе Ральф – и все-таки не сможет отказаться от искушения, слишком велико его честолюбие, слишком сильна в нем жажда власти, за что он позже и поплатится, а впрочем начнет платить с первых же мгновений.
Что касается Джастины, то если тема греха мало раскрыта, но достаточно ярко раскрыта в этом образе тема покаяния. Однако каяться Джастине не в чем, и все-таки она кается, обвиняя себя в гибели брата, как уже раньше привыкла обвинять себя в любой беде, могущей стрястись, словно до сих действует обещание данной маленькой Джастиной матери присматривать за братом. Она словно говорит себе: я виновата, я плохо за ним смотрела, мама. И хотя нет ни капли вины за Джастиной, и никто даже не думает ее обвинять, но ей достаточно и той вины, которую она сама видит за собой, при этом будучи уверенной, что и другие видят, и боится поэтому даже увидеть мать, посмотреть в глаза, зная, что не сможет сдержать чувства вины и горя (хотя Мэгги, конечно, далека от мысли хоть в чем-то ее обвинить), не хочет беспокоить мать своей болью, полагая, что ей хватает и своей. Сама найдя себе причину покаяния, Джастина сама назначает себе и наказание, лишая себя любви и способности любить, повторяя ошибки своей бабки – ведь мать ее такой ошибки не совершает.
Обвинив себя (совершенно безосновательно) в том, что погнавшись за любовью, она позволила брату погибнуть, она отказывается от любви, уходя в свою привычную трусость, считая ее частичным искуплением своей вины. «Будь честной, Джастина. Если по совести, это ли хуже всего? Не точит ли тебя куда сильней другое? Никак не удается отогнать мысли о Лионе, а ведь этим она предает Дэна. В угоду своим желаниям она отправила Дэна в Грецию одного, а если б поехала с ним, возможно, он остался бы жив. Да, именно так. Дэн погиб оттого, что она, эгоистка, поглощена была Лионом. Брата не вернешь, поздно, но если никогда больше не видеть Лиона, этим можно хоть как то