Анализ и интерпретация художественного произведения в системе литературного образования школьников
Концепция Кристевой в благоприятной для нее атмосфере постмодернистских и деконструктивистских настроений быстро получила широкое признание и распространение у литературоведов самой различной ориентации. Фактически она облегчила как в теоретическом, так и практическом плане осуществление «идейной сверхзадачи» постмодернизма – «деконструировать» противоположность между критической и художественной продукцией, а равно и «классическую» оппозицию субъекта – объекту, своего – чужому, письма - чтению и так далее. Однако конкретное содержание термина существенно видоизменяется в зависимости от теоретических и философских предпосылок, которыми руководствуется в своих исследованиях каждый ученый. Общим для всех служит постулат, что всякий текст является реакцией на предшествующие тексты. Каноническую формулировку понятиям «интертекстуальность» и «интертекст» дал Барт: «Каждый текст является интертекстом; другие тексты присутствуют в нем на различных уровнях в более или менее узнаваемых формах: тексты предшествующей культуры и тексты окружающей культуры» (Encyclopedia universalis. P., 1973. Vol. 15. P.78) » [Словарь литературоведческих терминов : 307-308].
Развивая взгляды Кристевой, М. Ямпольский называет три основных источника осознания интертекстуальности: теоретические взгляды Ю.Тынянова, для которого интертекст реализуется в пародии как двуплановом тексте, вбирающем в себя трансформированный текст-предшественник со смещенной смысловой стороной; концепция М.Бахтина, для которого диалог текстов — это прежде всего диалог культур, и теории анаграмм Ф.де Соссюра. Во второй половине XX в. интертекстуальность получает широкое распространение благодаря теоретической саморефлексии постструктурализма и художественной практике постмодернизма, для которого характерна цитатность.
«Под влиянием теоретиков структурализма и постструктурализма (в области литературоведения в первую очередь А.-Ж. Греймаса, Р. Барта, Ж. Лакана, М. Фуко, Ж. Дерриды и др.), отстаивающих панъязыковой характер мышления, сознание человека было отождествлено с письменным текстом как якобы единственным более или менее достоверным способом его фиксации. В конечном же счете как текст стало рассматриваться все: литература, культура, общество, история, сам человек.
Положение, что история и общество являются тем, что может быть «прочитано» как текст, привело к восприятию человеческой культуры как единого «интертекста», который в свою очередь служит как бы предтекстом любого вновь появляющегося текста. Важным последствием уподобления сознания тексту было «интертекстуальное» растворение суверенной субъективности человека в текстах-сознаниях, составляющих «великий интертекст» культурной традиции.<…> Значение концепции интертекстуальности выходит далеко за рамки чисто теоретического осмысления современного литературного процесса, поскольку она ответила на глубинный запрос мировой культуры XX столетия с его явной или неявной тягой к духовной интеграции. Приобретя необыкновенную популярность в мире искусства, она, как никакая другая категория, оказала влияние на саму художественную практику, на самосознание современного художника» [Фесенко 205: 29-30].
Таким образом, понятие «интертекстуальности» стало использоваться шире — не только для характеристики особого способа организации художественных текстов (диалог-текстов), но и для обозначения определенного метода художественного мышления, характеризующего современную культурную ситуацию как открытый, плюралистичный, многоязыкий мир диалог культур). В основе этого метода лежит постоянная рефлексия современного художественного сознания, его склонность к оперированию универсальными темами и системами перекрестных смысловых связей, где «раньше» и «позже», «дальше» и «ближе» соотносительны, одновременны и взаимообратимы, а новый тип культуры становится «собранием разнообразных историй» (А.Моль). Интерткстуальность позволяет реализовать идею полифонии культур, языков, свободно оперировать образами и понятиями, дает ощущение «сосуществования всех времен» (А.Шнитке). В подобном тексте все смешано по принципу калейдоскопа, а создание нового возможно лишь в результате различных комбинаций уже существующего, т. е. цитатности.
При этом цитатность не всегда бывает явной, она может быть скрытой, анонимной, даваться бессознательно или автоматически, как отражение культурных кодов, формул, свободной игры воображения, указывая на бесконечную глубину культурных значений. В этом случае вступают в силу такие понятия, как подсознательное, родовая память, историческое сознание. «Цитатное мышление», отражающее принцип интертекстуальности, находит свое наиболее полное выражение в художественной практике постмодернизма, однако не ограничивается только им. Постоянное соотнесение текста с другими текстами во времени и пространстве становится определяющим фактором для различных видов современного искусства. И. лежит в основе историко-мифологической символики фильмов Ф.Феллини, О.Иоселиани, П.Гринуэя, Т.Абуладзе, А.Тарковского; искусства танца Американского театра танца А.Эйли; литературных новелл Х.Л.Борхеса, «Ады» В.Набокова, «Козлоюноши Джайлса» Дж, Барта, «Стеклянной горы» Д.Бартельми, насыщенных ассоциативными деталями, содержащих множество аннотаций, справок, фрагментов, цитат, комментариев. Интертекстуальная ассимиляция исторических стилей находит отражение в музыкальных полистилистических композициях коллажного и симбиотического типа в творчестве Х.В.Хенце, Д.Лигети, Дж.Крама, А.Шнитке, Г.Канчели, Кш.Пендерецкого, В.Сильвестрова. При этом ассоциации и аналогии, возникающие в интертекстуальном прочтении и ориентирующие реципиента не на предмет, а на некий иной текст, могут трактоваться неоднозначно, отсылая к разным адресантам одновременно (творчество А.Шнитке, А.Сокурова).
В литературе (соответственно и в нашей работе) под интертекстуальностью понимается «выраженная с помощью различных приемов связь с другими произведениями. К числу таких приемов относятся:
Эпиграф – короткий текст (часто – цитата), помещаемый перед текстом; выражает основную идею, настроение или коллизию всего произведения.
Пародия – вышучивание или осмеяние отдельного художественного произведения или явления литературы, творчества писателя; «передразнивание» оригинала с целью приземлить его, высмеяв.
Перифраз – использование описания вместо собственного имени или названия.
Цитата – дословная выдержка из какого-либо произведения. Может быть сознательной, «бессознательной» или носить характер «случайного совпадения».
Использование крылатых слов и выражений, известных из литературных образцов.
Упоминание знакомых читателям сочинений других авторов и другие приемы.
Любое интертекстуальное отношение строится на взаимопроникновении текстов разных временных слоев, и каждый новый слой преобразует старый, в этом случае возникает сложная перекличка чужих голосов, многоголосие» [Фесенко 205: 29-30].
§2. Межтекстовые корреляции драматургии А. Вампилова с произведениями Н. В. Гоголя и А. П. Чехова
В настоящее время творчество талантливого драматурга А. Вампилова изучается в разных аспектах и, безусловно, представляет интерес с точки зрения его включенности в «текст» русской литературы.
Пьесам Александра Валентиновича свойственна связь с шедеврами русских классиков, с городским фольклором, с «народной мудростью» и др. Всё это является неотъемлемой чертой его творчества, но талант Вампилова как художника с самого начала не ограничивался незрелыми повторениями творческих опытов его предшественников. Писатель сохранил свою самобытность во всём, в том числе и в художественных принципах.
В его пьесах явно присутствует стилистическое и сюжетное сходство с драматургией ХІХ и ХХ века, прежде всего Чехова, Гоголя, Тургенева, Шукшина, Лермонтова, Булгакова, Симонова, Твардовского, Салтыкова-Щедрина и др. Многие образы, созданные Вампиловым, могут быть представлены как художественная интерпретация и трансформация классических образов: Калошин («Случай с метранпажем») – Городничий («Ревизор»); Золотуев («Прощание в июне») – Собакевич, Чичиков («Мертвые души»); Зилов («Утиная охота») – Печорин («Герой нашего времени»); Мечеткин («Прошлым летом в Чулимске») – щедринские градоначальники; Сарафанов («Старший сын») – лесковские «праведники»;.Валентина («Прошлым летом в Чулимске») – Нина («Чайка»); Еремеев («Прошлым летом в Чулимске») – Фирс («Вишневый сад») и др.
Из всех многочисленных межтекстовых пересечений с традициями русских классиков к доминирующим в драматургическом творчестве Вампилова, на наш взгляд, относятся корреляции с художественными произведениями Н.В. Гоголя и А.П. Чехова.
Если понаблюдать над сюжетными и композиционными чертами гоголевских комедийных приемов, воплощенными в произведениях Вампилова, то в первую очередь надо акцентировать внимание на двух одноактных пьесах, «История с метранпажем» и «Двадцать минут с ангелом», объединенных автором под одним названием «Провинциальные анекдоты». Сам эпиграф к пьесе («Кто что ни говори, а подобные происшествия бывают на свете, - редко, но бывают. Н. В. Гоголь» [Вампилов 2005: 290]) свидетельствует о бесспорном восприятии Александром Валентиновичем художественных концепций Гоголя. Гоголевские слова в качестве эпиграфа подчеркивают, на что именно обратил внимание автор этой пьесы.
Вампилов сам назвал свои пьесы «анекдотами». Заметим, что анекдотичность была характерна и творчеству Гоголя, структура его произведений была основана на ней. Источниками гоголевских произведений: «Ревизора», «Шинели», «Мертвых душ» – являются анекдоты.
Сюжет гоголевского «Ревизора» своеобразно трансформируется в пьесе «История с метранпажем». Действие происходит в провинциальной гостинице «Тайга». В номере Потапова сломался радиоприемник как раз во время ночного репортажа об очень интересном для него футбольном матче. взволнованный Потапов врывается в соседний номер Виктории. Она разрешает ему остаться и дослушать матч до конца. В это время в номер входит Калошин, администратор гостиницы, и, не разобравшись в чем дело, пытается выставить Потапова из номера, при этом обвиняет молодых людей в аморальном поведении. В результате между Потаповым и Калошиным возникает большой скандал. В итоге первый, не видя за собой никакой вины, куда-то исчезает.
Потапов в «Истории» Вампилова, приехавший из Москвы, ассоциативно напоминает гоголевского Хлестакова, который приехал из столичного Петербурга. Но в отличие от гоголевского «мнимого ревизора», слова которого «вылетают совершенно неожиданно», вампиловский Потапов фактически вовсе не участвует в «попутанном чертом» происшествии. Даже слово «метранпаж», которое вызывает сомнения, а потом и страх у Калошина, произнесено не им.
Если Калошин был бы в состоянии выслушать объяснение Потапова и Виктории, по какой причине они оказались в одном номере в полночь, он бы избежал этих неприятных обстоятельств. Поговорив с Викторией, Калошин узнает, что «выставленный» им человек приехал из Москвы, да и профессия у него странная – метранпаж. В связи, с чем у администратора начинается паника, рождается страх перед неизвестностью и т.д.
Боязнь Калошина сходна с чувством страха городничего перед «инкогнито» в «Ревизоре» Гоголя. Эти чувства (страх городничего в «Ревизоре» и боязнь Калошина в «Истории с метранпажем») не возникли бы, если бы они не совершили «грешков». И они сами знали об этом. «Даже предсмертные реплики Калошина удивительно схожи с финальным монологом городничего и в эмоционально-содержательном, и в интонационном плане» [Мещанский 2007: 82]. Сравним:
«Городничий. Вот смотрите, смотрите, весь мир, все христианство, все смотри те, как одурачен городничий! Дурака ему, дурака, старому подлецу! … Эх ты, толстоносый! Сосульку, тряпку принял за важного человека! Вон он теперь по дроге идет заливает колокольчиком! Разнесет по всему свету историю» [Гоголь 1975: 230].
«Калошин. Мышь типографская… Тля!.. Букашка!.. А ведь как напугал… До смерти напугал… <…> Ну не идиот ли я?.. Слова перепугался, звука…скрипа тележного…Стыд…Позор…» [Вампилов 2005: 324].
Отличие между этими «группами» героев всё-таки есть. В комедии Гоголя Хлестаков по своим ценностным установкам приближен к городничему (это доказывают слова городничего: «(в сторону). Ну слава! Деньги взял. Дело, кажется, пойдет теперь на лад» [Гоголь 1975: 183]), на протяжении всей пьесы они «соответствуют» друг другу. А в комедии Вампилова Потапов вполне приличный постоялец гостиницы с единственной «слабостью» к футболу. «В отличие от обманувшегося городничего, жизненные ценности которого во многом соответствуют ценностным установкам Хлестакова, самообман Калошина обусловлен не только непривычным для слуха названием профессии метранпаж, но и, может быть, непривычным для него образом жизни, характером человеческих взаимоотношений. Неслучайно присутствие Потапова в номере Валентины он связывает не с трансляцией футбольного матча, а с командировочным адюльтером» [Мещанский 2007: 80 - 81].
Можно провести параллель не только между Калошиным и городничим, но и между Калошиным и Чичиковым из «Мертвых душ». Калошин выражает неудовольствие своей судьбой, что напоминает жалобы Чичикова после того, как его «тайные сношения с контрабандистами сделались явными».
«Чичиков. Почему ж я? зачем на меня обрушилась беда? Кто ж зевает теперь на должности? – все приобретают. Несчастным я не сделал никого: я не ограбил вдову, я не пустил никого по миру, пользовался я от избытков, брал там, где всякий брал бы; не воспользуйся я, другие воспользовались бы. За что же другие благоденствуют, и почему должен я пропасть червем? И что я теперь? Куда я гожусь?» [Гоголь 1975: 563].
«Калошин. Хотел я от судьбы уйти: следы заметал, вертелся, петли делал, с места на место перескакивал. Сколько я профессий переменил? Кем я только не управлял, чем не заведовал?.. <…> в каких только сферах я не вращался? С кем только дела не имел? И с туристами, и с инвалидами, и со шпаной, бывало. <…> Всякое со мной случалось, но ничего, везло мне все же. Хлебнешь, бывало, а потом, глядишь, снова выплыл… Судьба только меня и остановила. Сколько ни прыгал, а досталась мне в конце концов эта самая гостиница. И метранпаж в результате… » [Вампилов 2005: 324-325].
Похожи эти внутренние монологи на уровне их речевой организации: множество риторических вопросов, способствующих эмфатизации речи героев, усилению эмоционального накала, вызванного жалостью к самим себе, перволичная форма нарратива.
Городничий, Калошин и Чичиков – все сумели подняться по служебной лестнице или обеспечить себе «достойное» существование путем обманов и прочих бюрократических проволочек, но «попались» они на самом простом, элементарном: городничего погубил «пустяшный» Хлестаков, Чичиков попал под суд после пьяной ссоры с деловым компаньоном, а Калошин пострадал из-за «звука» – метранпаж.
В «Истории с метранпажем» Вампилов использует явно гоголевский финал, оставив его открытым. Подобный неожиданный и непредсказуемый конец оправдывается жанровой особенностью анекдота.
В пьесе «Прощание в июне» монолог Золотуева о беде старого взяточника, столкнувшегося с честным человеком, коррелирует с «Ревизором» Гоголя. Только городничему «повезло»: Хлестаков, во-первых, не был ревизором, во-вторых, принял взятку; Золотуеву в «Прощание…» – нет. Он попался на взятке должностному лицу, лишился, как работы, так и свободы. Он все никак поверить не может, чтобы ревизор взяток не брал – все берут, важно не промахнуться в предложенной цене. Золотуев обижается, негодует на его показную честность и, даже отсидев положенный срок, уверен, что сидел понапрасну: значит, мало давал.
«Произведения Гоголя и Вампилова абсолютно индивидуальны и своеобразны. Творчество этих двух драматургов сближают гуманистические идеи, вера в добро и возможность преодоления нелепости и абсурдности реальной жизни. Оба художника мастерски усвоили всё ценное из наследия своих предшественников, отказавшись от традиционного и привычного. Проницательный взгляд на действительность позволил им создать оригинальные художественные образы, в которых воплощалось всё низкое, мелкое. При этом стилистика этих образов оставалась комической и алогичной, грустной и даже трагичной» [Кан Ын Кён 2001: 197-198].
Узнаваемые сюжеты, мотивы, образы, реминисценции, аллюзии составляют основу взаимодействия литературно-художественных систем как Вампилова и Гоголя, так и Вампилова и Чехова.
«Когда говорят о чеховских традициях в драматургии, то имеют ввиду художественные открытия, которые позволили назвать Чехова родоначальником принципиально нового театра» [Громова 1997: 46]. В чеховских произведениях «нарисованы» картины повседневной, обыденной жизни, показаны обычные люди с их ежедневными проблемами, делами и интересами. Но при этом представлена огромная философская глубина.
Так и в драматургии Вампилова не показаны крупномасштабные события. Все герои – жители глубинки, занятые своими обязанностями и заботами. Например, сельский учитель Третьяков, студенты Бусыгин и Колесов, следователь Шаманов и другие. Не смотря на то, что все люди изображены в их повседневной жизни, драматург раскрывает читателю душевные переживания, развитие своих героев.
«По-настоящему серьезный шаг к постижению поэтики Чехова-драматурга Вампилов сделал в своей последней законченной пьесе «Прошлым летом в Чулимске»» [Громова 1997: 46].
В этом произведении все события происходят у чайной за одни сутки. Но за такой период времени наблюдаются почти кардинальные перемены во внутреннем мире героев, в первую очередь в Шаманове, человеке, разочаровавшемся в своей работе, жизни... Поначалу он относится к Валентине иронически-покровительственно, ему даже приятно смущение девушки: «Я давно не видел, чтобы кто-нибудь краснел». Но постепенно и неожиданно для самого себя шаманов начинает ощущать давно забытое волнение, а когда он слышит открытое и бесстрастное признание в любви, вдруг понимает, что, оказывается слова «Пьеса несет большую мысль о сложности человеческих взаимоотношений, о том, что мешает человеческому взаимопониманию» [Громова 1997: 46].
Как и в драматургии Чехова, нет разделения персонажей на положительных и отрицательных, конфликт не персонифицирован. Показано «противостояние» не групп людей или отдельных персонажей, а столкновение внутренних миров, законов, принципов героев. Добро против зла, человеческое участие против равнодушия, черствости. Все персонажи «втянуты» в «конфликт», и на каждого он оставил свой отпечаток.
«Интересна находка Вампилова, образ-символ, его «вишневый сад» - забор палисадника» [Громова 1997: 46], который на протяжении всей пьесы пытается сохранить Валентина, и который то и дело вытаптывали равнодушные люди. И лишь охотник Еремеев помогает девушке восстанавливать разрушенное. В то время как другие относятся безразлично или с насмешкой к занятию Валентины. Палисадник становится «символом любви-исцеления, верности, гармонии в доме и мире, символ терпения и мужества главной героини и, кроме того, своеобразной «лакмусовой бумажкой» для проверки нравственной состоятельности персонажей пьесы» [Канунникова 2003: 190].
Еремеев - семидесятичетырехлетний эвенк, много повидавший в жизни, но так и не потерявший доброго, чуткого отношения к людям. Он один по-настоящему понимает девушку и оказывает ей помощь. Хотя его собственные проблемы, о которых мы узнаем в начале пьесы, так и остаются нерешенными. Он пришел из тайги, чтобы оформить себе пенсию, но у него отсутствовала трудовая книжка, а без нее ему не верят. Никто из окружающих не помог ему. «Седьмой секретарь» Мечеткин советует ему подать в суд на дочь, раздираемый душевными противоречиями следователь Шаманов говорит лишь о том, что сам «хочет на пенсию», а сосредоточенный на личной трагедии Дергачев не без сарказма заявляет, что Еремееву пенсию пора получать «на небе». Литературный двойник Еремеева – лакей Фирс из «Вишневого сада» Чехова. Он служил всю жизнь «верой и правдой» в имении Раневской. Но, постарев, оказывается никому ненужным. В финале все уехали, а его забыли, оставили умирать в закрытом доме. Оба персонажа обречены на одиночество в конце жизни. Трудясь всю жизнь, на старости лет они оказались никому ненужными людьми. Еремеев принял решение - вернуться обратно в тайгу, а Фирс остался умирать один в запертом доме.
Несмотря на ограниченность пространства в пьесе Вампилов смог показать не только данное место, в данное время, но и широкую панораму жизни. Из разговоров героев читатель узнает о многом. Например, как живут люди в Чулимске ( у большинства свои дома, «бани по субботам», хозяйство и другое), в соседних деревнях, о семейной жизни Хороших ее мужа и сына, о прошлой жизни следователя Шаманова, о сестрах Валентины… Большое количество внесценических персонажей – является одной из характерных черт, как драматургии Чехова, так и этого произведения,. Почти у каждого персонажа есть свое прошлое. Например, сначала семья: Хороших, Дергачев и Пашка - изображена самой обычной, но почему-то ее члены общаются друг с другом нервно, раздраженно, и только из разговора Кашкиной и Шаманова можно понять причину их размолвок:
«Кашкина. Она его любит. Он ее – тоже. Они любят друг друга, как в молодости.
Шаманов. Только бы они друг друга не убили. В последнее время они что-то чересчур усердствуют.
Кашкина. Это потому, что здесь Пашка. Ты знаешь, что Афанасий ему не отец?.. Когда Афанасий уходил на фронт,она была ему не жена. Только невеста… Пашка родился сразу после войны, а Афафнасий – он был в плену, вернулся только в пятьдесят шестом году… Ты подумай. До сих пор он не может ей простить, до сих пор страдает. Разве это не любовь? Ну скажи… Ты как думаешь?
Шаманов. Не знаю. Я в этом плохо разбираюсь» [Вампилов 2005: 387].
В пьесе появляется внесценический персонаж, знакомая Шаманова, которая рассказывает Кашкиной о прежней жизни Шаманова. Выясняется, что в прошлом следователь хотел отдать под суд «чьего-то там сынка», сбившего машиной человека, но ему не дали, отстранили от дела, и он сдался, уехал в Чулимск, так как «некуда было деваться».
Одним из приемов самораскрытия персонажей в драмах как Чехова, так и Вампилова является внутренний монолог, который произносят вслух для себя. Например, разговор Зинаиды в начале пьесы со спящим Шамановым или их диалог («по существу это тоже внутренний монолог, только адресован он Кашкиной» [Громова 1997: 53]), в котором следователь признается в том, что у него появилось желание жить по-новому, поменять свою жизнь.
Очень часто в произведениях Александра Валентиновича встречается мотив убийства птицы, «который так или иначе актуализирует интертекстуальные связи с чеховской «Чайкой». Этот акт в пьесах связан с темой несчастной, не взаимной любви и символизирует духовное самоубийство героев. Чувства, оставшиеся безответными, вызывают в дисгармоничных героях драматургов агрессию, направленную как против других, так и против себя» [Мещанский 2007: 82]. Например, в пьесе «Прощание в июне» Фролов, давно влюбленный в Машу, убивает сороку во время ссоры со своим соперником Букиным. В своё «оправдание» он произносит: «Кого-нибудь надо было убить!» [Вампилов 2003:71].
Так Пашка из пьесы «Прошлым…» страстно любит Валентину, но не находит взаимности. А он привык получать всё и сразу: «Бывало, чё увидит, ну пропало. Вынь да положь» [Вампилов 2005: 418]. Незадолго до своего «преступления», он приносит своей возлюбленной двух убитых рябчиков, убитых им самим. Литературным двойником Пашки является Константин Гаврилович Треплев из «Чайки» А.П.Чехова. Он приносит убитую чайку Нине, в которую пылко влюблен. «Треплев. Я имел подлость убить сегодня эту чайку. Кладу у ваших ног…Скоро таким же образом я убью самого себя» [Чехов 2002: 28]. Пашка, как и Треплев, «убивает в себе человека» [Громова 2005: 74].
В диалоге Тригорина и Нины звучат слова, которые также могут быть адресованы и Валентине в пьесе «Прошлым…». «Тригорин. Молодая девушка, такая, как вы, и счастлива, и свободна, как чайка. Но случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил ее, как вот эту чайку» [Чехов 2002: 33].
Для официанта Димы из «Утиной охоты» охота – только добыча. Также он относится и к людям. Это новый тип отрицательного героя – агрессивно настроенного добытчика, хищника, олицетворяющего бездуховность и циничное равнодушие к людям. «Для него охота – это возможность доказать своё превосходство и силу» [Канунникова 2003: 190]:
«Официант. Ведь это как делается? Спокойно, ровненько, аккуратненько, не спеша.
Зилов. А влет! Тоже не спеша!
Официант. Зачем? Влет бей быстро, но опять же полное равнодушие… Как сказать… Ну так, вроде бы они летят не в природе, а на картинке.
Зилов. Но они не на картинке. Они-то все-таки живые.
Официант. Живые, они для того, кто мажет. А кто попадает, для того они уже мертвые. Соображаешь?» [Вампилов 2003: 250].
Эгоцентризм, безразличие к другим, душевная пустота – это качества, которыми наделены вампиловские персонажи, хладнокровно убивающие птиц.
Подобно Чехову, Вампилов играет смыслами и образами мировой и родимой словесности, создавая свой удивительно живой, полнокровный мир.
Но Чехов играл, понимая исчерпанность этих образов, этого жизненного уклада. К чему шел Вампилов, – увы, мы никогда теперь не узнаем…
«Интертекстуальные связи, проявляющиеся в разных плоскостях текстов произведений А. Вампилова, необходимо рассматривать как значимую составляющую эстетической концепции автора, опирающейся на принцип объективного постижения действительности посредством авторской отстраненности, психологизма, подтекста» [Мещанский 2007: 85].
Заключение
вампилов драматургия интертекстуальный
В ходе исследования мы пришли к следующим выводам:
Сформировался Вампилов как личность и драматург в годы оттепели. Он одним из первых в советскую эпоху заговорил о судьбе личности в обезличивающих условиях. При этом он шел от комедии до трагикомедии.
Все герои – жители глубинки, занятые своими обязанностями и заботами. Например, сельский учитель Третьяков, студенты Бусыгин и Колесов, следователь Шаманов и другие. Не смотря на то, что все люди изображены в их повседневной жизни, драматург раскрывает читателю душевные переживания, развитие своих героев. Больше всего драматурга интересует один человеческий тип – «рефлексирующий герой 30 – 40 лет, мучимый душевным дискомфортом от неспособности или невозможности достигнуть гармонии, соединения идеала с реальностью, пользуясь привычными для общества «нравственных мнимостей» правилами игры» [Громова 2006: 63].
В его творчестве звучат темы: безответной любви, одиночества человека, его разобщение с миром, отца и сына и другие. Для драматургии Вампилова характерно вечное противостояние духовного и материального, острый конфликт Добра и Зла, веры и безверия. У всех пьес кольцевая композиция, что придает им притчевый характер.
Пьесам Александра Валентиновича Вампилова свойственна связь с шедеврами русских классиков, с городским фольклором, с «народной мудростью» и др. В его произведениях явно присутствует стилистическое и сюжетное сходство с драматургией ХІХ и ХХ века, прежде всего Чехова, Гоголя, Тургенева, Шукшина, Лермонтова, Булгакова, Симонова, Твардовского, Салтыкова-Щедрина и др. Многие образы, созданные Вампиловым, могут быть представлены как художественная интерпретация и трансформация классических образов. Всё это является неотъемлемой чертой его творчества.
Но талант Вампилова как художника с самого начала не ограничивался незрелыми повторениями творческих опытов его предшественников. Писатель сохранил свою самобытность во всём, в том числе и в художественных принципах.
Источники
Вампилов А. В. Утиная охота: Пьесы / Вступ. ст. Б. Сушкова; Рис. О. Нефедова. – М., 2003. – 272 с.
Вампилов, А. Утиная охота: Пьесы. Записные книжки / Сост. Л. Быков. – Екатеринбург, 2005. – 544 с.
Гоголь Н. В. Повести. Пьесы. Мертвые души. – М., 1975. – 659 с.
Чехов А. П. Пьесы / Сост. Т. А. Сотникова. – М.,2002. – 256 с.
Список литературы:
Амелин Г. Лекции по философии литературы / Ред. В. Я. Мордерер, С. Б. Фаддер. – М., 2005. – 424 с.
Боровиков С. Г. Естественность и театральность // Боровиков С. Г. Отзывчивость. – М., 1981. – С.103 – 147.
Вангу Кан «Утиная охота»: герой из промежутка // Литературная учеба. – 1997. - № 5 – 6. – С. 102 – 109.
Выгорбина Д. М. Трагикомический молодежный театр А. Вампилова: к 65-летию со дня рождения драматурга // Дидакт. – 2002. - № 6. – С. 63 – 70.
Громова М.И. Русская драматургия конца ХХ – начала ХХI века: Учебное пособие / М.И. Громова. – М., 2006. – 368 с.
Громова М. И. Чеховские традиции в театре А. Вампилова // Литература в школе. – 1997. - № 2. – С. 46 – 56.
Денисова Г. В. В мире интертекста: язык, память, перевод / Предисловие С. Гардзонио; Предисловие Ю. Н. Караулова. – М., 2003. – 298 с.
Ищук-Фадеева Н. Святые и грешные: Драматургия и драма Александра Вампилова // Литература. – 2001. - № 2. – С. 8 – 10.
Гушанская Е. Самосознание по Вампилову // Звезда. – 1989. - № 10. – С. 189 – 195.
Кан Ын Кён «Гоголевское» в пьесе А. В. Вампилова «Провинциальные анекдоты» // Русская литература. – 2001. - № 3. – С. 187 – 198.
Канунникова И. А. Александр Валентинович Вампилов (1937 – 1972) // Канунникова И. А. Русская драматургия ХХ века. – М., 2003. – С. 180 – 192.
Коробов М. В. Читка Вампилова //