Xreferat.com » Рефераты по зарубежной литературе » Лирические циклы в творчестве русских женщин-поэтов

Лирические циклы в творчестве русских женщин-поэтов

во многом способствует выбранный поэтессой стихотворный размер – ямб. А встречающиеся в каждой строке пропуски ударений придают стихотворению оттенок размышления, поэтического раздумья.

Нельзя не сказать о том, что ахматовские стихотворения не отличаются богатством используемых автором средств выразительности. Поэтесса явно предпочитала небольшой объем и простоту поэтической речи.

Но это не лишает стихотворения глубокого смысла. В поэтическом тексте явно чувствуется весеннее дыхание жизни. Мы видим «желтый одуванчик у забора», вдыхаем «дегтя запах свежий». И вообще рождение нового мы чаще всего связываем с весенней порой («растут стихи»).

Однако главная мысль стихотворения звучит в его финальных строчках:

И стих уже звучит, задорен, нежен,

Не радость вам и мне.


Таким образом, главное назначение поэзии, по мысли автора, – это способность дарить людям радость, радость от соприкосновения высокого искусства.

Далее следуют стихотворения, посвященные главным участникам творческого таинства: «Муза», «Поэт», «Читатель», «Про стихи», «Многое еще, наверно, хочет…», «Подумаешь, тоже, работа…». Причем, с «музой» и «поэтом» – обхождение вполне «свойское»: «Как жить мне с этой обузой…», «Подумаешь, тоже, работа…» Такое «фамильярное» отношение к Музе и Поэту только оттеняет уважение перед Читателем, которому посвящено пятое стихотворение цикла. Читатель «неизменен и вечен», ведь без него не может состоятся главное событие – «беседы блаженный зной».


Чтоб быть современнику ясным,

Ведь настежь распахнут поэт.


Происходит своеобразный перенос вечности существования стихов на вечность существования читателя.


А он неизменен и вечен –

Поэта неведомый друг.


Шестое стихотворение называется «Последнее стихотворение», но на самом деле речь идет в нем о разных персонажах-стихах. Оказывается, у каждого стихотворения (как у человека) свой характер и все они разные, непохожие друг на друга. Одно веселое, счастливое:


Одно, словно кем-то встревоженный гром,

С дыханием жизни врывается в дом,

Смеется, у горла трепещет,

И кружится, и рукоплещет.

Другое – суровое, грозное:

Другое, в полночной родясь тишине,

Не знаю оттуда крадется ко мне,

Из зеркала смотрит пустого

И что-то бормочет сурово.


А бывает и так, что стихотворение «гранится, меняется, вьется, а в руки живым не дается».

Не приходит ощущение не только радости, но и ощущение потери, тоски:


И я не знавала жесточе беды –

Ушло, и его протянулись следы

К какому-то крайнему краю,

А я без него…умираю.


В цикле использованы различные стихотворные размеры: пятистопный ямб (1–2 стихотворения), дольник, в основе которого трехстопный амфибрахий (3), трехстопный амфибрахий (4–5 стихотворение), четырехстопный амфибрахий с отдельными трехстопными строчками (6), снова пятистопный ямб (7), четырехстопный (8) и пятистопный (9) хорей.

Метрическое движение от ямба в начале цикла к более энергичному хорею довольно последовательно. Только текст «эпиграммы» создает перебой в плавном ритмическом рисунке. «Эпиграмма» же нарушает общую приподнятость и серьезность тона, свойственную лирической героине цикла. Включение в цикл этого стихотворения может показаться странным. К моменту создания цикла «Эпиграмма» уже успела стать более чем популярной, чтобы не сказать избитой:


Могла ли Биче словно

Дант творить,

Или Лаура жар любви восславить?

Я научила женщин говорить…

Но, Боже, как их замолчать заставить!


Нельзя забывать и то, что цикл составлен Ахматовой в зените окончательной славы, когда все было пережито и расставлено на свои места. «Эпиграмма» – единственное стихотворение, в заглавие которого вынесено жанровое определение, и автор четко следует канону жанра. Стоящие в самом начале риторические вопросы задают торжественный тон, преходящий в афоризм «Я научила женщин говорить», тон которого немедленно снижается иронией – «…как их замолчать заставить!»

Стихотворение «Про стихи» напоминает пастернаковское «Определение поэзии» (1922):


Это – круто налившийся свист,

Это щелканье сдавленных льдинок,

Это ночь, леденящая лист,

Это двух соловьев поединок.

Это – сладкий заглохший горох,

Это – слезы вселенной в лопатках,

Это- с пультов и флейт –

Фигаро низвергается градом на грядку.


А у Ахматовой это так:

Это – выжимка бессониц,

Это – свеч кривых нагар,

Это – сотен белых звонниц.

Первый утренний удар…

Это – теплый подоконник


Под черниговской луной,

Это – пчелы, это – донник,

Это – пыль и мрак, и зной.


В стихотворении Ахматовой было передано впечатление от стихов В. Нарбута, которому оно посвящено. Передано обаяние малорусского пейзажа («под черниговской луной»). Все, что попадает в очерченный тайный круг, названный в первом стихотворении, преображается, обретает особый смысл причастности к тайнам ремесла.


Поражает своей силой «Двустишие»:

От других мне хвала – что зола,

От тебя и хула – похвала.


Две строки – песня сердца. Хрустальный звук одиночества. Необъяснимое чувство, счастье – беспредельное, безоглядное.

Как тонко и прекрасно; как все гениальное – просто… Это любовь женщины. Можно сравнить со словами: «Живу, пока люблю».

Как продолжение «Двустишия» следует стихотворение «Последний тост». Стихотворение свойственное и близкое поэзии Ахматовой. В нем ее жизнь, ее судьба, а главное – ее любовь. Но любовь обреченная, несчастная. В этом стихотворении, как почти во всех ахматовских стихотворениях, любовь уже прошла, угасла. Она сопровождалась предательством и обидой, и быть может от этого еще более тяжелой остается рана от такой любви. «Последний тост» – стихотворение, а вернее даже слова, которые нужно произносить тихо, почти шепотом и в этом их сила, именно от этого они звучат громче.


Я пью за разоренный дом,

За злую жизнь мою,

За одиночество вдвоем,

И за тебя я пью, –

За ложь меня предавших губ,

За мертвый холод глав,

За то, что мир жесток и груб,

За то, что Бог не спас.


Стихотворение пронизывает пустота и боль. Ахматова называет жизнь «злой», а мир – «жестоким и грубым». Все из-за того, что «одиночество вдвоем».

Каждое стихотворение Ахматовой – это откровение, «это боль сердца», это крик души, это шепот мольбы. Все то, что называется жизнью.

Если не рассматривать каждое стихотворение в отдельности, а взглянуть на них в совокупности, то понятно все они связаны друг с другом и вместе образуют одно целое. Каждое новое стихотворение продолжает тему предыдущего.

Все начинается с появления Музы.

Что почести, что юность, что свобода,

Пред милой гостьей с дудочкой в руке.


И вот вошла. Откинув покрывало,

Внимательно взглянула на меня.

(«Муза»)

Тогда я начинаю понимать,

И просто продиктованные строчки.

Ложатся в белоснежную тетрадь.

(«Творчество»)


Растут стихи не ведая стыда,

Как желтый одуванчик у забора,

Как лопухи и лебеда.

(«Мне ни к чему одические рати…»)


Одно, словно кем-то встревоженный гром,

С дыханием жизни врывается в дом,

Смеется, у горла трепещет,

И кружится, и рукоплещет.

Другие, в полночной родясь тишине,

Не знаю откуда крадется ко мне,

Из зеркала смотрит пустого

И что-то бормочет сурово.


И постепенно в стихах раскрываются личные переживания.


За то, что я не издевалась

Над горькой гибелью друзей,

За то, что я верна осталась

Печальной Родине моей.

(«Зачем вы отравили воду…»)


Одни глядятся в ласковые взоры,

Другие пьют до солнечных лучей,

А я всю ночь веду переговоры

С неукротимой совестью своей.


(«Одни глядятся в ласковые взоры…»)


А я иду (за мной беда)

Не прямо и не косо…

А в никуда и в никогда,

Так поезда с откоса.

(«Один идет прямым путем…»)


Откровение достигает той точки, когда появляются разговоры о смерти.


Но я предупреждаю вас,

Что живу в последний раз.

(«Но я предупреждаю вас…»)


На первый взгляд, кажется странным, что делясь с читателями «тайнами ремесла», раскрывая суть предназначения поэта и описывая прекрасное рождение стихов, все же в каждом стихотворении чувствуются нотки одиночества, грусти, а порой открыто упоминаются слова о смерти.

Возможно потому, что оно последний сборник стихов Ахматовой и она как все одаренные люди чувствовала свой «последний раз». Но по сути быть поэтом – это сложно и мучительно.


Пусть так, без палача и плахи

Поэту на земле не быть,

Нам покаянные рубахи,

Нам со свечой идти и выть…

(«Зачем вы отравили воду…»)


В этих строках видна реальная жизнь поэта на земле. С одной стороны поэт дарит радость, вносит в жизнь веселые краски, дает возможность прикоснутся к прекрасному, когда


…стих уже звучит, задорен, нежен,

На радость вам и мне.


Но с другой стороны, поэт обречен на одиночество, на изгнание. Человеку, который видит мир другими глазами, всегда труднее жить в обществе людей, которые его понимают. А из-за непонимания порицают.

Мотив круга подчеркнут и построением цикла. Последнее стихотворение возвращает поэта к «бессловесному» бытию:


У меня не выяснены счеты

С пламенем и ветром, и водой.


Невозможность последнего, окончательного счета с тем, «бессловесным», открывает бесконечную перспективу творчества.

Оттого-то мне мои дремоты

Вдруг такие распахнут ворота

И ведут за утреней звездой.


Субъект высказывания (здесь это традиционный лирический персонаж – поэт) испытывает давление с двух сторон со стороны внешнего «бессловесного бытия». Здесь двойной императив – «стихов» и «сора».


1. (Первое стихотворение цикла):

Неузнанных и пленных голосов

Мне чудятся и жалобы, и стоны.

9. (Последнее стихотворение цикла):

Многое еще, наверно, хочет

Быть воспетым голосом моим:

То, что бессловесное, грохочет

Иль во тьме подземной камень точит,

Или пробивается сквозь дым.


В первом стихотворении поэт стоит как бы на грани стихов, накануне речи. В последнее, наоборот, взор обращается вовне, за границы стихотворной речи, к бессловесному грохочущему бытию.

Теперь остановимся на шестом стихотворении цикла – «Последнее стихотворение». Вопреки заглавию, стихотворение не стоит в конце цикла. Что же означает определение «последнее»? По-видимому, речь идет об абсолютном конце, о последнем в жизни стихотворении:


А я без него…умираю


Таким образом, продолжение цикла после «последнего стихотворения» означает продолжение творческой жизни.

Интересно преобладание «любовной фразеологии», которое напоминает о стихах ранней Ахматовой. Но здесь – тема не любви, а творчества:


Но это!. по капельке выпило кровь,

Как в юности злая девчонка – любовь,

И, мне не сказавши ни слова,

Безмолвием сделалось снова.


Уподобление «творческих мук» любовному томлению не ново; однако, в контексте ахматовского творчества приобретает особое значение.

Соотносим его со стихотворением «Читатель»:

А каждый читатель как тайна,

Как в землю закопанный клад,

Пусть самый последний, случайный,

Всю жизнь промолчавший подряд.


Безусловное уважение к читателю – одна из ярких особенностей нетрадиционализма, которая особенно бросается в глаза на фоне авангардистского третирования читателя и соцреалистической подменой читателя читательской массой.

Отношение к читателю как к соучастнику творческого акта актуально не только в эстетическом, но и во вполне практическом контексте. Участие читателей в жизни произведений принимает очень конкретные формы: запоминание крамольных текстов, распространение самиздата, передача запрещенных книг на Запад.

Трепетное отношение к читателю – собеседнику особенно разительно на фоне исключительной требовательности говорящего к себе – автору, художнику. Потребность в читателе переживается совсем не как условнолитературная категория, но как самая что ни наесть жизненная нужда. В цикле звучит голос чрезвычайно близкий авторскому. Творческое кредо героини лирики Ахматовой совпадает с позицией самой поэтессы.

Мы попытались проанализировать «Тайны ремесла» как цикл стихов о стихах, как единый текст, рассказывающий в том числе и о своем рождении.


1.3 Лирический цикл «Северные элегии»


Поиски большой эпической формы, вмещающей в свои рамки и биографические воспоминания, и картину эпохи проходят через все этапы творческого развития Анны Ахматовой. Современное восприятие в истолковании действительности, осложненное отражением в индивидуальном художественном сознании поэта, не могло найти адекватного выражения в традиционных формах объективного эпического повествования. Значительная часть эпических или, скорее, лиро-эпических замыслов Ахматовой были незакончены.

Последний этап в поисках более широкой и вместительной эпической формы нового типа, объединяющей автобиографическое повествование с лирическими раздумьями автора, представляют «Ленинградские элегии», впоследствии названные «Северными». Мысль объединить в одном цикле, как единое поэтическое целое, несколько в разное время написанных стихотворений, связанных биографической темой и ее художественной трактовкой, возникла у Ахматовой после войны. В.М. Жирмунский в своей книге приводит строки из предисловия к седьмой элегии, сохранившегося в записной книжке Ахматовой: «Вскоре после окончания войны я написала два длинных стихотворения белыми стихами и окрестила их «Ленинградскими элегиями. Затем я прибавила к ним еще два стихотворения («Россия Достоевского» 1940–1942 и «В том доме» 1921), дав им новые заглавия «Предыстория» и «Первая Ленинградская». Остальные – их было задумано семь – жили во мне в разной степени готовности, особенно одно («Седьмая, или Последняя Ленинградская элегия») было додумано до конца, и, как всегда, что-то забыто, что-то вспомнено, когда вдруг оказалось, что я любила их за единодушие, за полную готовность присудить меня к чему угодно».

Если расположить все семь элегий не по времени их написания, а по содержанию, то они представятся нам в такой историко-биографической последовательности:

I. «Предыстория» («Россия Достоевского») – блестящий образец «исторической живописи Ахматовой. 70-е годы – время после освобождения крестьян, «стихийного» вторжения капитализма в полуфеодальную Русь», сопровождаемого распадом старого дворянско-помещичьего уклада, и первые отдаленные признаки тех грядущих общественных потрясений, которые уже в то время провидел Достоевский («Омский каторжанин»):

Торгуют кабаки, летят пролетки,

Пятиэтажные растут громады

В Гороховой, у Знаменья, под Смольным.


Все разночинно, наспех, как-нибудь…

Отцы и деды непонятны. Земли


Заложены. И в Богдане – рулетка.


Страну знобит, а омский каторжанин

Все понял и на всем поставил крест.


В своих незаконченных рукописных воспоминаниях Ахматова описывает Петербург «времен Достоевского», каким она его застала. Образ города здесь постоянно двоящийся, обманчивый, переходящий из исторического отдаления «России Достоевского» в аспект едва ли не современный, чтобы тут же погрузится обратно в историю, а потом опять незаметно из нее выплыть чуть ли не в сегодняшний день:


Но, впрочем, город мало изменился.

Не я одна, но и другие тоже

Заметили, что он подчас умеет

Казаться литографией старинной,

Не первоклассной, но вполне пристойной,

Семидесятых, кажется годов.

Особенно зимой перед рассветом

Иль в сумерки – тогда за воротами

Темнеет жесткий и прямой Литейный,

Еще не опозоренный модерном,

И визави меня живут – Некрасов

И Салтыков… Обоим по доске

Мемориальной. О, как было б страшно

Им видеть эти доски! Прохожу.

«Прохожу». «Лучше не заглядывать, уйдем…»

«А в Оптиной мне больше не бывать…»


Ходит, проходит, на мгновенье останавливается и всматривается одновременно и Петербурге своего детства («Торгуют кабаки, летят пролетки»), и в Ленинград 1940 года, невольно связывая их воедино.

Казалось бы не к месту тут звучит и тоска одиночества, и что-то навсегда потерянное, связанное и для нее с этой «Оптиной пустынью», и облик матери вместе с воскреснувшими вдруг острыми воспоминаниями о ее доброте


…которую в наследство

Я от нее как будто получила, –

Ненужный дар моей жестокой жизни…

II. «И никакого розового детства».


Поначалу эта строка звучит как реплика, выхваченная из разговора, начавшегося гораздо раньше, чем стихотворение:


И никакого розового детства…

Веснушечек, и мишек, и кудряшек,

И добрых теть, и страшных дядь, и даже

Приятелей средь камешков речных.


Здесь, как нам кажется, интонация для Ахматовой непривычная, взрывчатая, почти гневная, во всяком случае, саркастическая по адресу тех, кто может умиленно вспоминать о «розовом детстве», о каких-то там «веснушечках», и «мишках», и «кудряшках», кто может умилятся при воспоминании о «камешках-приятелях», когда у нее весь ужас, вся непостижимость судьбы сосредоточена в то, что:


Себе самой я с самого начала

То чьим-то сном казалась, или бредом,

Иль отраженьем в зеркале чужом…


На наш взгляд, в этой элегии есть и «расплата», но другая, то есть другого происхождения. Она за «счастье» ранней, как будто еще не заслуженной, преждевременной славы поэта:


И знала я, что заплачу сторицей

В тюрьме, в могиле, в сумасшедшем доме,

Везде, где просыпаться надлежит

Таким, как я…


За этой элегией по содержанию следует элегия «В том доме было очень страшно жить…» Эта элегия пришла в цикл издалека, из 1921 года, из Царского Села, из дома Гумилева. Она своего рода семейная идиллия в Царском Селе, над которой нависает тень трагической развязки.


В том доме было очень страшно жить,

И ни камина свет патриархальный,

Ни то, что оба молоды мы были

И замыслов исполнены,

Не уменьшало это чувство страха.


Элегия «Так вот же он, осенний тот пейзаж…» возвращает нас к автобиографическому источнику цикла. Ее развитие построено драматически – от ворвавшегося сразу, в первых же строках назвавшегося, как в страшном сне, пейзажа с «небом, как пылающая бездна», с «этими слепыми стенами» и «этим черным садом», через напряженную кульминацию («Все равно. Не надо…») – к горчайшему заключению:


…Так вот твоя серебряная свадьба,

Зови же гостей, красуйся, торжествуй!


Нам кажется, что эта элегия не знает особенно значительных вариантов. Кроме чисто интонационального, в первой строке («Так вот он…» – «Так вот же он…»), существенен только один, касающийся строк:


Мой бывший дом еще следил за мною

Прищуренным, неблагосклонным оком,

Тем навсегда мне памятным окном.


Сочетание «мой бывший дом» уточняет происхождение элегии. Это фонтанный дом, адрес душевной катастрофы, одной из самых тяжких для Ахматовой, которую она пережила в 1938 году, расставшись, после многих лет жизни с Н. Гумилевым.

Далее следуют элегии «Меня, как реку…» и «Есть три эпохи у воспоминаний…» Эти две элегии являются своего рода вершиной цикла. Обе они поэтически совершенны. Структурная разница между ними, как нам кажется, в том, что элегия «Меня как реку…» в цикле занимает едва ли не центральное место, в то время как элегия «Есть три эпохи у воспоминаний…» к внутреннему стержню того же цикла по существу примыкает менее плотно.

В элегии «Меня как реку…» Ахматова безыскусно говорит о том, кем могла бы стать, но не стала, как могла прожить жизнь, но не прожила, говорит о «не своем» имени и даже о будущей «не своей» могиле. Так входит в элегию тема двойника, заместительницы, «тени», тема «раздвоения» и муки, с ним связанной.

К элегии «Есть три эпохи у воспоминаний…» Ахматова возвращается на протяжении целого десятилетия, дорожила ею особенно. В ней есть, на наш взгляд, что-то неожиданное, несвойственное, даже чуждое Ахматовой в этой ее расправе с Памятью, в этом разоблачении Воспоминания, в жуткой трезвости ее отношения к духовным категориям, могуществом которых так поразительно полнится всегда ее творчество.

Седьмая элегия осталось незаконченной, хотя Ахматова возвращалась к ней на протяжении шести лет. В отличие от остальных шести, она рифмована, и ей дано название – «Последняя речь подсудимой».

В «Поэме без героя», во второй ее части есть такая строфа (IX):


И со мной моя «Седьмая»,

Полумертвая и немая,

Рот ее сведен и открыт,

Словно рот трагической маски,

Но он черной замазан краской

И сухою землей набит.


В нескольких рукописях поэмы к первой строчке этой строфы автором дана сноска: «Седьмая – Ленинградская элегия автора – еще не написанная».


2. Лирические циклы М.И. Цветаевой второй половины 1910 – начала 1920 годов


2.1 Лирический цикл «Стихи о Москве»


Ранний период творчества М. Цветаевой /1908–1915/ не очень богат циклами; здесь ей, вероятно, пока еще хватает рамок одного стихотворения, чтобы выразить себя сполна. Она еще недостаточно терпелива и внимательна, чтобы слишком разбираться в своих ощущениях. Ее героиня спешит жить и верит в открытость и доступность мира.


Я жажду сразу всех дорог!

Всего хочу: с душой цыгана

Идти под песни на разбой,

За всех страдать под звук органа

И амазонкой мчаться в бой;

Гадать по звездам в черной башне,

Вести детей вперед, сквозь тень…

Чтоб был легендой – день вчерашний,

Чтоб был безумьем – каждый день!

/ «Молитва»/


Эта торопливость заставляем ее постоянно переключаться с одной темы на другую. Героине Цветаевой представляется, что она многое постигла в человеческих отношениях.


Мы старших за то презираем,

Что скучны и просты их дни.

Мы знаем, мы многое знаем

Того, что не знают они!

/ «В зале»/


И даже более зрелые строки о том же:


Если б знали вы, сколько огня,

Сколько жизни, растраченной даром.

И какой героический пыл

На случайную тень и на шорох…

И как сердце мне испепелил

Этот даром истраченный порох.

/ «Вы, идущие мимо меня…»/


Героиня Цветаевой стремился не сколько «все понять», сколько «за всех пережить»:


Мне судьбою дано все понять…

Все понять и за всех пережить!

/ «Литературным прокурорам»/


Несмотря на обилие тем и образов, стихи Марины Цветаевой объединены пока лишь одним настроением – детской влюбленностью в мир и… желанием умереть от счастья:


Христос и Бог! Я жажду чуда

Теперь, сейчас, в начале дня!

О, дай мне умереть, покуда

Вся жизнь как книга для меня.


Это строки из стихотворения «Молитва», которое является своеобразным манифестом юной поэтессы, в котором она выразила свои ощущения и размышления о жизни в четкой образной формуле:


Ты дал мне детство – лучше сказки

И дай мне смерть – в семнадцать лет!


Но впечатления накапливаются, духовный опыт обогащается, и в одном стихотворении Цветаевой становится тесно. Когда бесконечные впечатления переполняют ее, она пытается придать им соответствующую образную и жанрово-стилевую форму. Так появляются циклы стихов, в которых раз заявленная тема /мотив/ получает развитие в других стихотворениях.

Стихотворения этих циклов «Стихи о Москве», «Стихи к Блоку», «Ахматовой» написаны Цветаевой весной и летом 1916 года / за исключением нескольких стихотворений к Блоку, помеченных 1921 годом/. Их предысторией можно считать поездку Марины Цветаевой зимой 1915–1916 гг. в Петербург, где она познакомилась со многими петербургскими поэтами. Для литературного Петербурга она была, представительницей литературной Москвы. Читая свои стихи в петербургских литературных салонах, она помнила, что выступает «от лица Москвы», и равнялась при этом «на уровень лица – ахматовского»18.

Неоспоримыми авторитетами среди поэтов Петербурга были для Цветаевой Анна Ахматова и Александр Блок. Позже она посвятит им циклы стихотворений. Пока же, возвратившись домой в марте 1916 года, она пишет стихи о Москве.

С первых же строк «московского» цикла читателя захватывает радостная, чистая, светлая стихия любви и восторга:

Облака – вокруг.

Купола – вокруг

Надо всей Москвой –

Сколько хватит рук!

Возношу тебя, бремя лучшее,

Деревцо мое невесомое?

В дивном граде сем,

В мирном граде сем,

Где и мертвой мне будет радостно,-

Царевать тебе, горевать тебе,

Принимать венец, о той первенец!


Преобладание золотых и голубых красок рождает представление действительно о дивном, нерукотворном «граде». Сквозными в поэтике цикла становятся песенно-сказочная и народно-поэтическая интонация:


Семь холмов – как семь колоколов,

На семи колоколах – колокольни.

Всех счетом: сорок сороков,-

Колокольное семихолмие

В колокольный я, во червонный день

Иоанна родилась Богослова.

Дом – пряник, а вокруг плетень

И церковки златоголовые. /1, 222/


Однако в переживаниях лирической героини Цветаевой сплелись два начала. Первое восходит к восприятию повседневно-обиходной, будничной жизни простого люда Москвы. Второе вызвано представлением о первопрестольной как символе религиозной, христианской святыни. Отсюда особый речевой колорит большинства стихотворений: причудливое «смешение» языковых оборотов «московского сброда» с возвышенной церковно-славянской лексикой:


Пятисоборный несравненный круг

Прими, мой древний, вдохновенный друг.

К нечаянныя радости в саду

Я гостя чужеземного сведу.

Червонные возблещут купола.

Бессонные взгремят колокола,

И на тебя с багряных облаков

Уронит Богородица покров… /1, 269/


И здесь же, через несколько строк / в другом стихотворении, написанном несколькими часами позже в тот же день, 31 марта/ героиня перевоплощается:


Мимо ночных башен

Площади нас мчат.

Ох, как в ночи страшен

Рев молодых солдат!

Греми, громкое сердце!

Жарко целуй, любовь!

Ох, этот рев зверский,

Дерзкая – ох! – кровь. /1, 270/


Очевидна смена настроений героини: то ее укрывает «с головы до пят Благообразия прекрасный плат», то примеряет она «крест серебряный на грудь», то вдруг почувствует себя бездомной, как «весь московский сброд».

Москва! Какой огромный

Странноприимный дом!

Всяк на Руси – бездомный,

Мы все к тебе придем.

Клеймо позорит плечи,

За голенищем – нож.

Издалека-далече – ты все же позовешь /1,273/


Здесь же угадывается «вера в спасительные силы Москвы /не только города, а святыни и красоты, завещанной предками, первопрестольной столицы/ и безграничная любовь поэта к ней»11


И льется аллилуйя

На смертные поля.

Я в грудь тебя целую,

Московская земля! /1, 273/


Рисуя картины жизни столицы, изображая себя в гуще народа, в толпе, щедро раздавая «червонные купола» чужеземным гостям, помогая им понять и полюбить этот древний город, Цветаева-повествовательница в итоге возвращается к самой ceбe:»


Красною кистью рябина зажглась.

Падали листья, я родилась. /1, 273/


Такое завершение цикла, убеждает нас, сколь неразрывен союз лирического «я» героини и мира Москвы, что главной темой цикла является она сама.

В «Стихах о Москве» еще нет того острого драматизма, конфликтности, которые откроются в последующих произведениях поэтессы. Но здесь уже чувствуется душевное напряжение лирической героини, ее переживания «по поводу исторического первородства Москвы»12, она обнаруживает свою причастность к истории страны, заинтересованность в ее судьбе. «Стихи о Москве» – это шаг к самоутверждению через созидание, через творчество. Одновременно это историко-философская правда о судьбе России, которая, по мнению Марины Цветаевой, начинается с «Пятисоборного круга» – Успенского, Благовещенского, Архангельского соборов, с церкви Вознесения Господня, с собора 16 века Чуда Архангела Михаила, уничтоженных в конце 1920 годов. Цветаева стремилась удержать, сохранить приметы древней культуры. Фактом создания стихов о Москве поэтесса как бы обосновала свое неколебимое право быть хранительницей и представительницей первородной культуры древней Московской Руси.»


2.2 Лирический цикл «Стихи к Блоку»


Стихи о Москве» были для Цветаевой той ступенью, которая как бы приблизила ее к поэтическим авторитетам – Блоку» и Ахматовой. «Найденный Цветаевой важный общенациональный, исторического смысла мотив давал ей моральное право вступить в своеобразный диалог с ее великими современниками»13. Циклы «Стихи к Блоку» и «Ахматовой» в единстве предполагают их сопоставление со «Стихами о Москве». Намечена своеобразная интрига, суть которой в обнаружении двух традиций, связанных соответственно с Москвой и Петербургом.

Однако в сознании героини, как выясняется, эти два мира представляются разными гранями общенациональной и личной судьбы. Поэтому цикл, посвященный Александру Блоку, петербуржцу, создан в том же стилистическом ключе, что и цикл о Москве. Это молитва, как и достойно обращаться к миру безусловному, ценности

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: