Печорин как герой своего времени
Дальше можно ожидать интенсивно развития этой истории со слежкой, погоней, выстрелами и т.п. Однако… Герой, выйдя из хаты, пускается в воспоминания совсем иного рода и вообще «забылся». Мало того, твердя решимость разгадать загадку больше никогда не вспомнится герою; все, что произойдет дальше, произойдет не по его воле.
Обратим внимание на то, что от воспоминаний Печорина пробуждает песня ундины о море, воле, белопарусниках. Исследователи романа с символикой волн, моря, белого паруса связывают лирический подтекст «Тамани», в контексте которого воспоминания Печорина приобретают особую значимость и придают повествованию особую элегическую тональность: здесь и тревожное разочарование, и страстная тоска, и мрачная отрешенность.
Появляется девушка, к которой герой чувствует сильное влечение. Однако влечение знает не одни лишь приливы: с одной стороны: «моя певунья», «было для меня обворожительно», «свел меня с ума»; но здесь же звучит второй голос, и он явно ироничен: рассуждение о «породе», «с ума свел», «правильный нос, который в России реже маленькой ножки». Такое впечатление, что в герое два человека, и один наблюдает за другим, переводя на разумный, понятный язык чувства и настроения.
«Правильный нос» ундины «свел с ума» героя очень ненадолго. Уже в сумерках он пьет чай, забыв о своей ундине, иначе ее появление не заставило бы его вздрогнуть. Кроме того, прозаическое и конкретное сообщение о «втором стакане чая» дает почувствовать, что состояние героя далеко от романтического. Но при виде девушки интерес к ней вспыхивает с новой силой. От былой иронии не остается и следа. Это лирическая вершина повести, где звучит чудная мелодия, напоминающая стихотворение «Морская царевна». «Лицо ее было покрыто тусклой бледностью, изобличавшей волнение душевное; рука ее без цели бродила по столу, и я заметил в ней легкий трепет; грудь ее то высоко поднималась, то, казалось, она удерживала дыхание».
И вдруг без всякой подготовки читатель проваливается в холодную расщелину: «Эта комедия начинала мне надоедать»... Чему же верить? «Неизъяснимому смущению» перед «чудно-нежным» взором или насмешке над надоевшей комедией? И царствует в душе какой-то холод тайный, когда огонь кипит в крови. Это сопоставление с «Думой» тем более важно, что в повести, как и в стихотворении, эти два состояния следуют не одно за другим, а одновременно. Ведь прежде, чем почувствовать, что «комедия» начала надоедать, надо было осознать, что это «комедия», и это сознание жило в нем все это время, пока длилось «неизъяснимое смущение». И «смущение», и скепсис сошлись в одной временной зоне. И опять слышны два голоса звучащие одновременно. В финале эпизода звучат слова: «Только тут я опомнился». Разве только тут. А «комедия»?
Итак, один голос повествует о естественном ходе событий, а другой — о «личном» ритме героя. И эти голоса не совпадают. Ритм героя скачкообразный, с крутыми колебаниями, от острого любопытства до полной безучастности.
Далее противоречия опять бросаются в глаза: герой с большой неохотой, со всевозможными предосторожностями идет на ночное свидание, еле опасаясь от гибели, но, спасшись, опять крадется, и вслушивается, и смотрит, «подстрекаемый любопытством» (вот оно, это слово); ощущает свою вину за то, что явился причиной драмы этих людей, особенно слепого мальчика (чтобы слышать, что мальчик плакал «долго-долго», нужно слушать этот плач «долго-долго»), и вдруг произносит фразу, которой заканчивается повесть. «Да и какое дело мне до радостей и бедствий человеческих, мне, странствующему офицеру, да еще с подорожной по казенной надобности!..»
Какая интонация звучит в этих словах?
Слова произнесены с горькой иронией.
Что именно в этой фразе придает ей такую иронию?
Обратим внимание: «какое дело» «до радостей и бедствий человеческих» не просто «мне», а «мне, странствующему офицеру, да еще с подорожной по казенной надобности».
Зачем это добавление?
В качестве информации это не играет роли. То, что он офицер, путешествующий по казенной надобности, мы узнали еще в начале повести. Значит, есть в этом иной смысл?
Логика этой фразы такова, что странничество и «любопытство», интерес к людям взаимоисключающи. А в повести не просто показан, а подчеркнут кочевой, служебный характер жизни героя: и чай по-походному, и дорожная трубка, и требование казенной квартиры. Но, с другой стороны, какая «казенная надобность» повела его по следам слепого мальчика?
Печорин — странник душой, и именно любопытство превращает его в такого странника. Всем своим поведением он показал, что ему есть дело «до радостей и бедствий человеческих».
Так откуда же горечь и ирония?
Перечитаем предпоследний абзац: «мирный круг честных контрабандистов», «гладкий источник», «их спокойствие». Здесь, что ни слово — то противоречие. Жизнь контрабандистов преступна, полна опасности (стоит только вспомнить лодку, плывшую по бушующему морю, людей, покидающих дом из-за угрозы разоблачения).
Разве Печорин не знает этого? Он сам наблюдает за движением этой лодки «с невольным биением сердца»; он сам дразнит девушку упоминанием о коменданте. И, тем не менее, на первый план он выдвигает «мирную» сторону их жизни, гладкость и покой. Почему? Уж не зависть ли это? Зависть к жизни преступной, опасной, но все же жизни, со своим укладом, бытом, ритмом, домом, человеческими связями? (Вспомним опять, как раскладывал он вещи в хате, намереваясь пробыть в ней всего несколько часов — не тоска ли это по дому, по быту?). Себя же называет он «камнем», нарушившим это спокойствие. Хотел он этого? Нет. Иначе ему не было бы так грустно. Получилось это случайно? Нет, он был слишком активен.
Остается одно: ему хотелось быть с ними. Он потому и странствовал за ними, что хотел перестать странствовать, устал от неприкаянности, от бездомности. Он хотел их жизни, жизни, которой правит не «казенная надобность», а собственная воля.
Но ничего не вышло. Та жизнь вытолкнула его, и он вновь обречен на странствия. Даже к исходной точке он не возвращается. Если поначалу он был владельцем каких-то личных вещей, если были какие-то связи (кинжал — подарок приятеля), то и их не стало. Его вмешательство привело к тому, что из жизни вытолкнуты и другие люди. Невыразимым сочувствием к слепому мальчику проникнута сцена расставания с ним Янко и ундины.
Что же, кроме горечи, иронии может звучать в последней самооценке?
Если положено тебе судьбой быть странником — будь им. Любая твоя попытка сломить судьбу приведет к тому, к чему привела.
Но разве причина такого финала заключалась только в сопротивлении контрабандистов?
Конечно, контрабандисты — это не его круг. Потому они и сопротивляются так отчаянно. Но вспомним Бэлу. Она любила Печорина, и ее сопротивление было быстро сломано — а результат тот же. (Может быть, оттого и странный смех Печорина, от которого у Максима Максимыча «мороз пробежал по коже»).
Еще не столкнувшись с объективным сопротивлением, Печорин споткнулся о внутреннюю перегородку. Он первый сказал жизни: надоело. После сцены чаепития он действует уже машинально, будто по обязанности, отвечая просто на вызов конкретной жизненной ситуации.
Был момент, когда душа могла избавиться от своего странничества, но «царствует в душе какой-то холод тайный», а этот момент обернулся «комедией», которая начала «надоедать». После этой сцены в нем чувствуется надлом. Событийный сюжет начинает стремительно раскручиваться, спешит к кульминации и развязке, но для героя пик внутреннего интереса к происходящему уже пройден. Событийная «загадка» оказалась несложной. Но подлинная загадка: как преодолеть силу судьбы, как избавить душу от странничества — вновь не поддалась.
«КНЯЖНА МЕРИ»
В повестях «Бэла», «Максим Максимыч» и «Тамань» Печорин находится в самом тесном соприкосновении с простыми людьми и людьми «естественными» — горцами. И как бы эти люди не отличались друг от друга — «смирные» или «хищные», — их объединяет то, что по отношению к Печорину они — другой социальный круг. Печорин всюду оказывается чужим, пришельцем из другого мира, вносящим смятение, раздор и страдания, нарушающим естественный, традиционный порядок жизни, ход ее событий.
Печорин принадлежал к высшему петербургскому обществу. Юность его прошла в удовольствиях, которые можно достать за деньги, и они ему скоро опротивели. Светская жизнь с ее обольщениями тоже надоела. Он начал читать, учиться, и очень скоро убедился, что в том обществе, которое его взрастило, наука не может дать человек ни счастья, ни славы, в которых он видел смысл бытия. Жизнь обесценилась в его глазах, и его одолели скука, тоска – верные спутники разочарования.
С этого момента Печорин возвращается в социально близкую ему среду. Здесь даже восстанавливаются некоторые связи: Грушницкий — давний приятель, княгиня Лиговская (сообщает Печорину, что знала его мать и была дружна с его тетушками).
Что изменилось в его отношении с окружающими?
Он, более чем когда-нибудь, чужой и неприкаянный. Его влечет к общению с людьми, он по-прежнему полон любопытства, но в то же время ироничен, насмешлив и колок. После объятий с Грушницким он сообщает о нем такую историю и с такой интонацией, что и у читателя не возникает к нему никакого уважения. В решительный драматический момент никого не осталось рядом с Печориным, только Вернер оказывается способным откликнуться.
В этой повести Печорин так же деятелен и активен, как и раньше.
Отличаются ли чем-нибудь его поступки в новой истории от тех, что были описаны в первой части?
Новелла «Княжна Мери» раскрывает коллизию добра и зла в образе Печорина и два его начала — высокое «демоническое» и обыденное, «земное». Два слоя намечаются и в самосознании героя. «Высшее начало», демоническое, улавливается другими персонажами. Так, в монологе Веры видна «программа» характера Печорина, и в ней Печорин не случайно напоминает лермонтовского Демона. Но если в поэме «Демон» борьба добра и зла носит титанический характер, то в романе, в среде «водяного общества», конфликт во внешнем плане мельчится, а сама борьба захватывает характеры ничтожные и опускается до уровня оскорбленного мелкого самолюбия.
В первой части Печорин вел себя, как своевольный эгоист, себялюбец, но его поступки были «крупными», могли объясняться страстью, любовью, желанием общения, близостью с людьми. В «Княжне Мери» многие его поступки «мелкие». Он подслушивает, подсматривает, перетягивает к себе слушателей от княжны, чтобы ее позлить; перекупает на ее глазах ковер и проводит мимо ее окон свою лошадь, покрытую этим ковром. И все это ради чего? Ведь он не любит Мери, не собирается ее обольщать, значит, и с Грушницким ему делить нечего.
Так какова же цель его поступка?
В записи от 3 июня Печорин пишет о стремлении утвердить свою волю, подчинить ей других людей и обстоятельства.
Этой цели соответствует другая цель, увидеть которую сложно. Можно предложить цепь вопросов, которые помогут понаблюдать за поведением Печорина.
Каков результат печоринских экспериментов над княжной Мери и Грушницким?
Результат трагический: Грушницкий убит, жизнь княжны разбита; сам Печорин чувствует, что оставил за спиной пепелище. Возвращаясь с дуэли, Печорин увозит «камень на сердце», видит «тусклое» солнце. Покидая Кисловодск, видит на дороге труп коня с воронами на спине. Последнее, что слышит от Грушницкого и княжны, — это слова о ненависти к нему.
Но это крупным планом. А теперь попристальней. Чего дожидается Печорин, слой за слоем снимая с Грушницкого его наряд и ставя его в истинно трагическую ситуацию?
Он хочет добраться до душевного ядра бывшего приятеля, разбудить в нем человека. Он готов все простить за признание Грушницким своей подлости.
При этом Печорин не дает себе ни малейших преимуществ в организуемых им «сюжетах», требующих и от него, и от его партнеров максимального напряжения сил. В дуэли с Грушницким он преднамеренно ставит себя в более сложные и опасные условия, стремясь к чистоте своего эксперимента. Грушницкий перед смертью говорит: «Я себя презираю...» Ну что же, это верная самооценка. Грушницкому стала доступна истина. Этого и добивался Печорин, только удовлетворения это ему не принесло.
Чего же он добился в другом жестоком эксперименте с княжной?
Он поставил ее на порог совершенно иного этапа в жизни. После мучительных уроков Печорина ее уже никогда не обманут Грушницкие. Она обречена теперь всех, встречающихся на ее пути людей, невольно сравнивать с Печориным. А таких людей мало, и они не приносят счастья. Теперь ей покажутся сомнительными самые незыблемые каноны светской жизни. Однако перенесенные ею страдания — обвинение Печорину.
Итак, Печорин не просто утверждает свою волю, при этом он безжалостно разрушает «гармонию неведения», иллюзорные представления о жизни, сталкивая их с реальностью.
Поняв прозрачность счастья, отказываясь от него сам, Печорин заставляет понять это и сталкивающихся с ним людей. Он враг сладостных, но бесчеловечных идеалов. «3ачем же надеяться? — говорит он 'Грушницкому, разозленному равнодушием Мери,— желать и добиваться чего-нибудь — понимаю, а кто же надеется?» «Для него польза и нравственность только в одной истине». «Действительное страдание лучше мнимой радости», — писал Белинский. Печорин сам подтверждает это в одной из своих исповедальных дневниковых записей, хотя, по обыкновению, вовсе не ставит себе это в заслугу: «Из чего же я хлопочу? Из зависти к Грушницкому? Бедняжка! Он вовсе ее не заслуживает. Или это следствие того скверного, но непобедимого чувства, которое заставляет нас уничтожать сладкие заблуждения ближнего, чтоб иметь мелкое удовольствие сказать ему, когда он в отчаянии будет опрашивать, чему он должен верить: «Мой друг, со мною было то же самое, ты видишь, однако, я обедаю, ужинаю и сплю преспокойно и, надеюсь, сумею умереть без крика и слез!» (Запись от 3 июня).
Вторгаясь в чужие судьбы со своей сугубо независимой личной меркой, Печорин, как бы провоцирует дремлющие в них до поры до времени глубинные конфликты между социальным, то есть обусловленным средой, воспитанием, и личностно-человеческим началом. И этот конфликт необходим для пробуждения человека в человеке. Значит цель Печорина благая и гуманная? Но этот конфликт становится для людей источником страданий и жизненных катастроф. Печорин благие цели достигает отнюдь не благими средствами. Он нередко переступает грань, отделяющую добро от зла, свободно меняет их местами. И происходит так, что, утверждая свою волю, свою свободу, свое достоинство, Печорин попирает чужую волю, свободу, достоинство. Его подлинно независимое сознание, его свободная воля переходит в ничем не ограниченный индивидуализм. Он исходит только из своего «я». Отсюда реальная опасность для Печорина — стать Грушницким, Белинский был прав, когда писал о том, что Печорин порой впадал в Грушницкого, впрочем «более страшного, чем смешного». «Герой нашего времени» — Печорин, как бы балансирует между трагедией и комедией. Это, как заметил критик, связано с тем, что писатель изобразил переходное состояние духа, «в котором для человека все старое разрушено, а нового еще нет, и в котором человек - есть только возможность чего-то действительного в будущем и совершенный призрак в настоящем».
Лермонтов изобразил Печорина жертвой среды и вместе с тем представителем среды. Как человек Печорин вызывает сочувствие и сожаление, как тип русской жизни, он подвергается критике и осуждению. С этим связана ирония Лермонтова, но она относится к личности героя только в той степени, в какой он сам является зеркалом общества. Главный иронический акцент поставлен не на Печорина, а на «печоринстве», как явлении. Вот почему так неприятен Печорину Грушницкий — пародия на «Героя нашего времени».
(Об авторской иронии см. указанную работу Б. Эйхенбаума).
Таким образом, в повести сталкиваются две «правды», не знающая пределов духовно - нравственная свобода личности и необходимость уважения прав и достоинства другой, даже самой незаметной личности.
И на одной дороге этим двум «правдам» не разойтись. Без диалектического единства носителям этих «правд» предстоит при столкновении погибнуть: духовно или физически.
И восстающий против морали современного ему общества, ценящий более всего свою свободу, подчиняющий своей воле всех окружающих, Печорин, по своему собственному признанию, «играл роль топора в руках судьбы». Человек, пренебрегающий чужой свободой, рано или поздно теряет свою.
Печорин, вступая в жизнь, мечтал прожить ее как Александр Великий или Байрон. Жажда героического, идеал подвига – это то, что вытекало из его максималистских воззрений на мир и на человека. В 30-е годы в связи с попытками постигнуть логику всемирной истории и соотнести национальную историю с историей мировой возрастает интерес к тем выдающимся личностям, чьи деяния приобрели общечеловеческое значение. Отсюда становится ясным, что выбор имен Александра Македонского и лорда Байрона, к которым апеллирует лермонтовский герой, для него не случайность, этот выбор обусловлен духом времени.
«ФАТАЛИСТ».
Схватка героя романа с судьбой наиболее прямое выражение получает в «Фаталисте».
Вопрос о предопределении – вопрос философский. Но в 30-40-е годы прошлого века в связи со сложными условиями исторической жизни общества он утратил отвлеченный характер и приобрел в глазах людей особый интерес. Вовлекая Печорина в спор о судьбе, Лермонтов отвечал каким-то острым потребностям времени.
Автор рассматривает проблему свободы и необходимости очень многогранно. Он варьирует ее от новеллы к новелле, от одного образа к другому, пытливо всматриваясь в ее многообразные реально-жизненные проявления. И в отношении к этой проблеме в романе сталкиваются самые различные позиции и «правды». Вот некоторые из этих «правд»: ничем не ограниченная свобода человека, подчиняющаяся только его хотению, воле — и полная зависимость от судьбы, рока, предопределения; активное противодействие человека его среде, условиям жизни — и социально-историческая детерминированность его характера и всего жизненного пути; свободные порывы чувства, мысли — и сковывающая их сила традиций, привычек; личная, «собственная надобность» — и казенная, служебная необходимость, не знающая пределов свобода личности — и необходимость уважения прав и достоинства другой, самой незаметной личности. Все эти и другие оттенки единой проблемы получают многообразное воплощение в романе.
По «казенной надобности» скитается на Кавказе Печорин, но он всюду стремится утвердить «собственную надобность», утвердить свою волю, подчинить ей людей и обстоятельства, пренебрегая волей и достоинством других людей, он в то же время стремится побудить этих людей к свободному волеизъявлению.
Даже Максим Максимыч втягивается в орбиту философских проблем: когда он впервые бросил дела службы для «собственной надобности», «и как же он был вознагражден!» Проблема свободы и необходимости всплывает даже в эпизодах с третьестепенными персонажами такими, как ярославский мужик («Бэла»), не слезший даже с облучка при опасном спуске с горы Крестовой: «И, барин! Бог даст, не хуже их доедем, ведь нам не впервой». Здесь сталкиваются и удаль человека, и воспитанная веками покорность судьбе.
Наиболее полно эта проблема поставлена в «Фаталисте».
Повесть начинается с философского спора. В чем его суть?
Офицеры говорят о «мусульманском поверии», о существовании судьбы и о том, что среди христиан это поверие находит много поклонников. Сторонником фатализма выступает Вулич, и Печорин заключает с ним пари.
Но здесь важен не философский спор сам по себе, а определение в ходе его характера Печорина.
Как же воздействует поступок Вулича на Печорина?
На какое-то время Печорин начинает верить в судьбу, хотя его смущает печать смерти на лице Вулича.
Чтение следующего эпизода дает возможность увидеть, как крепнет в Печорине убеждение в существовании предопределения, хотя это убеждение существовало всего несколько часов, в этот вечер. Однако что же, хотя бы и в продолжение этих нескольких часов, отличает Печорина от Вулича?
Стоило этому убеждению поселиться в Печорине, как он тут же стал подвергать его сомнению, и в теоретических рассуждениях («мне стало смешно, когда я вспомнил, что были люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах...»), и в практических действиях («...отбросил метафизику в сторону и стал смотреть под ноги»).
И, наконец, третий эпизод, когда Печорин, «подобно Вуличу», решает испытать судьбу.
Но «подобно» ли Вуличу действует он?
Вулич, как истинный фаталист, в самом деле целиком вверяется року, без всяких приготовлений спускает курок. Совсем иначе действует Печорин. Он совершает свой поступок предельно расчетливо, заранее все взвесив и предусмотрев множество обстоятельств и деталей;
Здесь можно вспомнить, где еще мы наблюдали такое двойственное, противоречивое поведение Печорина, ставящего на карту свою жизнь и тщательно при этом рассчитывающего все детали. В «Бэле» он готов уйти под пули, если Бэла не любит его, но предварительно в течение долгого времени «приручает» ее. В «Княжне Мери» он стоит под дулом пистолета Грушницкого на краю пропасти, как сам же предложил, но принимает такую позу, чтобы по возможности избежать падения.
Таким образом, если можно говорить о фатализме Печорина, то как об особом, «действенном» фатализме.
Не отрицая наличия сил и закономерностей, во многом определявших жизнь и поведение человека, Печорин не склонен на этом основании лишать себя и других свободы воли, как бы уравнивая в правах первое и второе. Печорин постоянно действует как духовно независимая личность, опираясь в своих действиях прежде всего на себя, на свой разум, волю, чувства. И отчет он дает прежде всего себе.
Он совмещает в себе несовместимое: веру в судьбу и опору только на себя. И это одновременно. Вполне серьезно звучит утверждение Печорина, что он сам не знает, что в нем берет верх: фатализм или критицизм: «...не знаю, верю ли я предопределению или нет, но в тот вечер я ему твердо верил».
Итак, все его стычки с судьбой, все его эксперименты были проверкой на прочность судьбы и себя. Он постоянно решал один из сложнейших вопросов человеческого бытия: судьба или я, моя воля, мой разум.
Эта новелла особая. Она имеет явно выраженную интонацию конца, итога. Тональность ее целиком мажорна. В ней нет надрывов, потрясений, жертв Печорина, хотя он подвергает себя и других такой же опасности, как и везде. Показательно, что именно здесь Печорин — единственный случай в романе — не противопоставлен простому человеку, а в чем-то с ним сближается (диалог с Максимом Максимычем в конце повести), и в некоторых случаях становится нравственно выше: ведь есаул, тоже исповедующий фатализм, предлагает пристрелить казака через щель, несмотря на то, что здесь же стоит мать.
Поэтому чрезвычайно важно, чтобы учащиеся не восприняли здесь Печорина как героя, пришедшего к какому-либо итогу, а судя по эмоциональному настроению повести — итогу положительному; как героя «изменившегося», «исправившегося», пришедшего к верному пониманию диалектической связи двух начал: судьбы, фатума и личной воли.
Стоит еще раз посмотреть на события, описанные в повести. Печорин не дал пристрелить казака и пленил его, рискуя жизнью.
Можно ли говорить о благородстве Печорина?
Очевидно нет, так как благородный поступок предполагает иные цели, чем те, которые преследовал Печорин. Кроме того, следует обратить внимание и на то, что мысль о пленении казака пришла Печорину не сразу, а только тогда, когда он решил «подобно Вуличу, испытать судьбу». Нельзя говорить о нравственном итоге еще и потому, что расположение частей романа не соответствует хронологии событий. События «Фаталиста» предшествуют основным событиям «Бэлы», где опять будет схватка с судьбой, метания, терзания и жертвы.
Чем же тогда объясняется эмоциональный настрой повести? Почему в «Фаталисте» нет жертв Печорина, не происходит несчастий по его вине? Напротив, он даже обезвреживает преступника. Более того, Печорин в результате волевого целенаправленного действия смог подчинить своей воле обстоятельства, т. е. одержать победу в «схватке с судьбой».
Это очень сложный вопрос, предполагающий пристальное внимание к авторской позиции…
Может быть, ключ к пониманию даст «Предисловие к журналу Печорина»: «Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых в нем говорится, вероятно, себя узнают, и, может быть, они найдут оправдание поступкам, в которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего общего со здешним миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем».
Печорин не эволюционизировал, не изменился, не «исправился». Он продолжает метаться в заколдованном круге из «проклятых» вопросов.
Автор же относительно спокойным эмоциональным настроением «Фаталиста» как бы выражает свое понимание и прощение, что в общем поэтическом ансамбле снимает мотив безысходности и допускает возможность выхода личности из состояния трагической обреченности.
Заключение.
Вслушаемся в слова Печорина и представим, к каким убеждениям приводили они современников Лермонтова: «Я люблю сомневаться во всем: это расположение ума не мешает решительности характера; напротив, что до меня касается, то я всегда смелее иду вперед, когда не знаю, что меня ожидает. Ведь хуже смерти ничего не случится – а смерти не минуешь!» И в этот именно момент мы расстаемся с героем, закрываем последнюю страницу романа. Насколько грустнее и безнадежнее были бы наши мысли после чтения «Героя нашего времени», если б мы расстались с Печориным на той дороге, что вела его в Персию. Пусть мы знаем о конечной бесцельности жизненного пути Печорина, но как читатели мы прощаемся с ним в то мгновение, когда он смело пошел навстречу судьбе.
Вероятно, вот это бесстрашие, эта непокорность року, готовность лучше умереть, чем смириться, и вызвала резкое неприятие романа Николаем 1 и всем хором реакционной критики. И вероятно, именно этими качествами «Герой нашего времени» завоевал признание и любовь многих читательских поколений.
«...В этом человеке есть сила
духа и могущество воли,
в самих его пороках проблескивает