Xreferat.com » Рефераты по зарубежной литературе » Печорин как герой своего времени

Печорин как герой своего времени

загадки».

Дальше можно ожидать интенсивно развития этой истории со слежкой, погоней, выстрелами и т.п. Однако… Герой, выйдя из хаты, пускается в воспоминания совсем иного рода и вообще «забылся». Мало того, твердя решимость разгадать загадку больше никогда не вспомнится герою; все, что произойдет дальше, произойдет не по его воле.

Обратим внимание на то, что от воспоминаний Печорина пробуждает песня ундины о море, воле, белопарусниках. Ис­следователи романа с символикой волн, моря, белого паруса связывают лирический подтекст «Тамани», в контексте которо­го воспоминания Печорина приобретают особую значимость и придают повествованию особую элегическую тональность: здесь и тревожное разочарование, и страстная тоска, и мрач­ная отрешенность.

Появляется девушка, к которой герой чувствует сильное влечение. Однако влечение знает не одни лишь приливы: с од­ной стороны: «моя певунья», «было для меня обворожительно», «свел меня с ума»; но здесь же звучит второй голос, и он явно ироничен: рассуждение о «породе», «с ума свел», «правильный нос, который в России реже маленькой ножки». Такое впечат­ление, что в герое два человека, и один наблюдает за другим, переводя на разумный, понятный язык чувства и настроения.

«Правильный нос» ундины «свел с ума» героя очень нена­долго. Уже в сумерках он пьет чай, забыв о своей ундине, ина­че ее появление не заставило бы его вздрогнуть. Кроме того, прозаическое и конкретное сообщение о «втором стакане чая» дает почувствовать, что состояние героя далеко от романтичес­кого. Но при виде девушки интерес к ней вспыхивает с новой силой. От былой иронии не остается и следа. Это лирическая вершина повести, где звучит чудная мелодия, напоминающая стихотворение «Морская царевна». «Лицо ее было покрыто тусклой бледностью, изобличавшей волнение душевное; рука ее без цели бродила по столу, и я заметил в ней легкий трепет; грудь ее то высоко поднималась, то, казалось, она удерживала дыхание».

И вдруг без всякой подготовки читатель проваливается в холодную расщелину: «Эта комедия начинала мне надоедать»... Чему же верить? «Неизъяснимому смущению» перед «чудно-нежным» взором или насмешке над надоевшей комедией? И царствует в душе какой-то холод тайный, когда огонь кипит в крови. Это сопоставление с «Думой» тем более важно, что в повести, как и в стихотворении, эти два состояния следуют не одно за другим, а одновременно. Ведь прежде, чем почувствовать, что «комедия» начала надоедать, надо было осознать, что это «ко­медия», и это сознание жило в нем все это время, пока дли­лось «неизъяснимое смущение». И «смущение», и скепсис сошлись в одной временной зоне. И опять слышны два голоса звучащие одновременно. В финале эпизода звучат слова: «Только тут я опомнился». Разве только тут. А «комедия»?

Итак, один голос повествует о естественном ходе событий, а другой — о «личном» ритме героя. И эти голоса не совпадают. Ритм героя скачкообразный, с крутыми колебаниями, от острого любопытства до полной безучастности.

Далее противоречия опять бросаются в глаза: герой с боль­шой неохотой, со всевозможными предосторожностями идет на ночное свидание, еле опасаясь от гибели, но, спасшись, опять крадется, и вслушивается, и смотрит, «подстрекаемый любо­пытством» (вот оно, это слово); ощущает свою вину за то, что явился причиной драмы этих людей, особенно слепого мальчика (чтобы слышать, что мальчик плакал «долго-долго», нужно слушать этот плач «долго-долго»), и вдруг произносит фразу, которой заканчивается повесть. «Да и какое дело мне до радостей и бедствий человеческих, мне, странствующему офицеру, да еще с подорожной по казенной надобности!..»

Какая интонация звучит в этих словах?

Слова произнесены с горькой иронией.

Что именно в этой фразе придает ей такую иронию?

Обратим внимание: «какое дело» «до радостей и бедствий человеческих» не просто «мне», а «мне, странствующему офицеру, да еще с подорожной по казенной надобности».

Зачем это добавление?

В качестве информации это не играет роли. То, что он офи­цер, путешествующий по казенной надобности, мы узнали еще в начале повести. Значит, есть в этом иной смысл?

Логика этой фразы такова, что странничество и «любопыт­ство», интерес к людям взаимоисключающи. А в повести не просто показан, а подчеркнут кочевой, служебный характер жизни героя: и чай по-походному, и дорожная трубка, и требо­вание казенной квартиры. Но, с другой стороны, какая «казен­ная надобность» повела его по следам слепого мальчика?

Печорин — странник душой, и именно любопытство превращает его в такого странника. Всем своим поведением он показал, что ему есть дело «до радостей и бедствий человеческих».

Так откуда же горечь и ирония?

Перечитаем предпоследний абзац: «мирный круг честных контрабандистов», «гладкий источник», «их спокойствие». Здесь, что ни слово — то противоречие. Жизнь контрабандистов преступна, полна опасности (стоит только вспомнить лодку, плывшую по бушующему морю, людей, покидающих дом из-за угрозы разоблачения).

Разве Печорин не знает этого? Он сам наблюдает за движением этой лодки «с невольным биением сердца»; он сам дразнит девушку упоминанием о коменданте. И, тем не менее, на первый план он выдвигает «мирную» сторону их жизни, гладкость и покой. Почему? Уж не зависть ли это? Зависть к жизни преступной, опасной, но все же жизни, со своим укла­дом, бытом, ритмом, домом, человеческими связями? (Вспом­ним опять, как раскладывал он вещи в хате, намереваясь про­быть в ней всего несколько часов — не тоска ли это по дому, по быту?). Себя же называет он «камнем», нарушившим это спокойствие. Хотел он этого? Нет. Иначе ему не было бы так грустно. Получилось это случайно? Нет, он был слишком акти­вен.

Остается одно: ему хотелось быть с ними. Он потому и странствовал за ними, что хотел перестать странствовать, устал от неприкаянности, от бездомности. Он хотел их жизни, жизни, которой правит не «казенная надобность», а собствен­ная воля.

Но ничего не вышло. Та жизнь вытолкнула его, и он вновь обречен на странствия. Даже к исходной точке он не возвра­щается. Если поначалу он был владельцем каких-то личных вещей, если были какие-то связи (кинжал — подарок прияте­ля), то и их не стало. Его вмешательство привело к тому, что из жизни вытолкнуты и другие люди. Невыразимым сочувст­вием к слепому мальчику проникнута сцена расставания с ним Янко и ундины.

Что же, кроме горечи, иронии может звучать в последней самооценке?

Если положено тебе судьбой быть странником — будь им. Любая твоя попытка сломить судьбу приведет к тому, к чему привела.

Но разве причина такого финала заключалась только в со­противлении контрабандистов?

Конечно, контрабандисты — это не его круг. Потому они и сопротивляются так отчаянно. Но вспомним Бэлу. Она любила Печорина, и ее сопротивление было быстро сломано — а ре­зультат тот же. (Может быть, оттого и странный смех Печо­рина, от которого у Максима Максимыча «мороз пробежал по коже»).

Еще не столкнувшись с объективным сопротивлением, Пе­чорин споткнулся о внутреннюю перегородку. Он первый сказал жизни: надоело. После сцены чаепития он действует уже машинально, будто по обязанности, отвечая просто на вызов конкретной жизненной ситуации.

Был момент, когда душа могла избавиться от своего стран­ничества, но «царствует в душе какой-то холод тайный», а этот момент обернулся «комедией», которая начала «надое­дать». После этой сцены в нем чувствуется надлом. Событий­ный сюжет начинает стремительно раскручиваться, спешит к кульминации и развязке, но для героя пик внутреннего инте­реса к происходящему уже пройден. Событийная «загадка» оказалась несложной. Но подлинная загадка: как преодолеть силу судьбы, как избавить душу от странничества — вновь не поддалась.


«КНЯЖНА МЕРИ»


В повестях «Бэла», «Максим Максимыч» и «Тамань» Печорин находится в самом тесном соприкосновении с простыми людьми и людьми «естественными» — горцами. И как бы эти люди не отличались друг от друга — «смирные» или «хищные», — их объединяет то, что по отношению к Печорину они — дру­гой социальный круг. Печорин всюду оказывается чужим, при­шельцем из другого мира, вносящим смятение, раздор и стра­дания, нарушающим естественный, традиционный порядок жи­зни, ход ее событий.

Печорин принадлежал к высшему петербургскому обществу. Юность его прошла в удовольствиях, которые можно достать за деньги, и они ему скоро опротивели. Светская жизнь с ее обольщениями тоже надоела. Он начал читать, учиться, и очень скоро убедился, что в том обществе, которое его взрастило, наука не может дать человек ни счастья, ни славы, в которых он видел смысл бытия. Жизнь обесценилась в его глазах, и его одолели скука, тоска – верные спутники разочарования.

С этого момента Печорин возвращается в социально близ­кую ему среду. Здесь даже восстанавливаются некоторые свя­зи: Грушницкий — давний приятель, княгиня Лиговская (со­общает Печорину, что знала его мать и была дружна с его тетушками).

Что изменилось в его отношении с окружающими?

Он, более чем когда-нибудь, чужой и неприкаянный. Его влечет к общению с людьми, он по-прежнему полон любопыт­ства, но в то же время ироничен, насмешлив и колок. После объятий с Грушницким он сообщает о нем такую историю и с такой интонацией, что и у читателя не возникает к нему ника­кого уважения. В решительный драматический момент никого не осталось рядом с Печориным, только Вернер оказывается способным откликнуться.

В этой повести Печорин так же деятелен и активен, как и раньше.

Отличаются ли чем-нибудь его поступки в новой истории от тех, что были описаны в первой части?

Новелла «Княжна Мери» раскрывает коллизию добра и зла в образе Печорина и два его начала — высокое «демоническое» и обыденное, «земное». Два слоя намечаются и в самосознании героя. «Высшее начало», демоническое, улавливается другими персонажами. Так, в монологе Веры видна «программа» харак­тера Печорина, и в ней Печорин не случайно напоминает лер­монтовского Демона. Но если в поэме «Демон» борьба добра и зла носит титанический характер, то в романе, в среде «водя­ного общества», конфликт во внешнем плане мельчится, а са­ма борьба захватывает характеры ничтожные и опускается до уровня оскорбленного мелкого самолюбия.

В первой части Печорин вел себя, как своевольный эгоист, себялюбец, но его поступки были «крупными», могли объяс­няться страстью, любовью, желанием общения, близостью с людьми. В «Княжне Мери» многие его поступки «мелкие». Он подслушивает, подсматривает, перетягивает к себе слушателей от княжны, чтобы ее позлить; перекупает на ее глазах ковер и проводит мимо ее окон свою лошадь, покрытую этим ковром. И все это ради чего? Ведь он не любит Мери, не собирается ее обольщать, значит, и с Грушницким ему делить нечего.

Так какова же цель его поступка?

В записи от 3 июня Печорин пишет о стремлении утвердить свою волю, подчинить ей других людей и обстоятельства.

Этой цели соответствует другая цель, увидеть которую сложно. Можно предложить цепь вопросов, которые помогут понаблюдать за поведением Печорина.

Каков результат печоринских экспериментов над княжной Мери и Грушницким?

Результат трагический: Грушницкий убит, жизнь княжны разбита; сам Печорин чувствует, что оставил за спиной пепелище. Возвращаясь с дуэли, Печорин увозит «камень на сердце», видит «тусклое» солнце. Покидая Кисловодск, видит на дороге труп коня с воронами на спине. Последнее, что слышит от Грушницкого и княжны, — это слова о ненависти к нему.

Но это крупным планом. А теперь попристальней. Чего до­жидается Печорин, слой за слоем снимая с Грушницкого его наряд и ставя его в истинно трагическую ситуацию?

Он хочет добраться до душевного ядра бывшего приятеля, разбудить в нем человека. Он готов все простить за признание Грушницким своей подлости.

При этом Печорин не дает себе ни малейших преимуществ в организуемых им «сюжетах», требующих и от него, и от его партнеров максимального напряжения сил. В дуэли с Грушницким он преднамеренно ставит себя в более сложные и опас­ные условия, стремясь к чистоте своего эксперимента. Грушницкий перед смертью говорит: «Я себя презираю...» Ну что же, это верная самооценка. Грушницкому стала доступна истина. Этого и добивался Печорин, только удовлетворе­ния это ему не принесло.

Чего же он добился в другом жестоком эксперименте с княжной?

Он поставил ее на порог совершенно иного этапа в жиз­ни. После мучительных уроков Печорина ее уже никогда не обманут Грушницкие. Она обречена теперь всех, встречающих­ся на ее пути людей, невольно сравнивать с Печориным. А та­ких людей мало, и они не приносят счастья. Теперь ей покажут­ся сомнительными самые незыблемые каноны светской жизни. Однако перенесенные ею страдания — обвинение Печорину.

Итак, Печорин не просто утверждает свою волю, при этом он безжалостно разрушает «гармонию неведения», иллюзорные представления о жизни, сталкивая их с реальностью.

Поняв прозрачность счастья, отказываясь от него сам, Печорин заставляет понять это и сталкивающихся с ним людей. Он враг сладостных, но бесчеловечных идеалов. «3ачем же надеяться? — говорит он 'Грушницкому, разозленному равнодушием Мери,— желать и добиваться чего-нибудь — по­нимаю, а кто же надеется?» «Для него польза и нравствен­ность только в одной истине». «Действительное страдание луч­ше мнимой радости», — писал Белинский. Печорин сам под­тверждает это в одной из своих исповедальных дневниковых записей, хотя, по обыкновению, вовсе не ставит себе это в за­слугу: «Из чего же я хлопочу? Из зависти к Грушницкому? Бедняжка! Он вовсе ее не заслуживает. Или это следствие то­го скверного, но непобедимого чувства, которое заставляет нас уничтожать сладкие заблуждения ближнего, чтоб иметь мел­кое удовольствие сказать ему, когда он в отчаянии будет опра­шивать, чему он должен верить: «Мой друг, со мною было то же самое, ты видишь, однако, я обедаю, ужинаю и сплю пре­спокойно и, надеюсь, сумею умереть без крика и слез!» (За­пись от 3 июня).

Вторгаясь в чужие судьбы со своей сугубо независимой личной меркой, Печорин, как бы провоцирует дремлющие в них до поры до времени глубинные конфликты между социальным, то есть обусловленным средой, воспитанием, и личностно-человеческим началом. И этот конфликт необходим для пробуждения человека в человеке. Значит цель Печорина благая и гуманная? Но этот конфликт становится для людей источником страданий и жизненных катастроф. Печорин благие цели достигает отнюдь не благими средствами. Он нередко переступает грань, отделяющую добро от зла, свободно меняет их местами. И происходит так, что, утверждая свою волю, свою свободу, свое до­стоинство, Печорин попирает чужую волю, свободу, достоинст­во. Его подлинно независимое сознание, его свободная воля переходит в ничем не ограниченный индивидуализм. Он исходит только из своего «я». Отсюда реальная опасность для Печорина — стать Грушницким, Белинс­кий был прав, когда писал о том, что Печорин порой впадал в Грушницкого, впрочем «более страшного, чем смешного». «Герой нашего времени» — Печорин, как бы балансирует между трагедией и комедией. Это, как за­метил критик, связано с тем, что писатель изобразил переходное состояние духа, «в котором для человека все старое разрушено, а нового еще нет, и в котором человек - есть только возможность чего-то действительного в буду­щем и совершенный призрак в настоящем».

Лермонтов изобразил Печорина жертвой среды и вместе с тем предста­вителем среды. Как человек Печорин вызывает сочувствие и сожаление, как тип русской жизни, он подвергается критике и осуждению. С этим связана ирония Лермонтова, но она относится к личности героя только в той степе­ни, в какой он сам является зеркалом общества. Главный иронический акцент поставлен не на Печорина, а на «печоринстве», как явлении. Вот по­чему так неприятен Печорину Грушницкий — пародия на «Героя нашего времени».

(Об авторской иронии см. указанную работу Б. Эйхенбаума).

Таким образом, в повести сталкиваются две «правды», не знающая пределов духовно - нравственная свобода личности и необходимость уважения прав и достоинства другой, даже са­мой незаметной личности.

И на одной дороге этим двум «правдам» не разойтись. Без диалектического единства носителям этих «правд» предстоит при столкновении погибнуть: духовно или физически.

И восстающий против морали современного ему общества, ценящий более всего свою свободу, подчиняющий своей воле всех окружающих, Печорин, по своему собственному признанию, «играл роль топора в руках судьбы». Человек, пренебре­гающий чужой свободой, рано или поздно теряет свою.

Печорин, вступая в жизнь, мечтал прожить ее как Александр Великий или Байрон. Жажда героического, идеал подвига – это то, что вытекало из его максималистских воззрений на мир и на человека. В 30-е годы в связи с попытками постигнуть логику всемирной истории и соотнести национальную историю с историей мировой возрастает интерес к тем выдающимся личностям, чьи деяния приобрели общечеловеческое значение. Отсюда становится ясным, что выбор имен Александра Македонского и лорда Байрона, к которым апеллирует лермонтовский герой, для него не случайность, этот выбор обусловлен духом времени.


«ФАТАЛИСТ».


Схватка героя романа с судьбой наиболее прямое выраже­ние получает в «Фаталисте».

Вопрос о предопределении – вопрос философский. Но в 30-40-е годы прошлого века в связи со сложными условиями исторической жизни общества он утратил отвлеченный характер и приобрел в глазах людей особый интерес. Вовлекая Печорина в спор о судьбе, Лермонтов отвечал каким-то острым потребностям времени.

Автор рассматривает проблему свободы и необходи­мости очень многогранно. Он варьирует ее от новеллы к новел­ле, от одного образа к другому, пытливо всматриваясь в ее многообразные реально-жизненные проявления. И в отноше­нии к этой проблеме в романе сталкиваются самые различные позиции и «правды». Вот некоторые из этих «правд»: ничем не ограниченная свобода человека, подчиняющаяся только его хотению, воле — и полная зависимость от судьбы, рока, пред­определения; активное противодействие человека его среде, условиям жизни — и социально-историческая детерминирован­ность его характера и всего жизненного пути; свободные порывы чувства, мысли — и сковывающая их сила традиций, при­вычек; личная, «собственная надобность» — и казенная, слу­жебная необходимость, не знающая пределов свобода лично­сти — и необходимость уважения прав и достоинства другой, самой незаметной личности. Все эти и другие оттенки единой проблемы получают многообразное воплощение в романе.

По «казенной надобности» скитается на Кавказе Печорин, но он всюду стремится утвердить «собственную надобность», утвердить свою волю, подчинить ей людей и обстоятельства, пренебрегая волей и достоинством других людей, он в то же время стремится побудить этих людей к свободному волеизъяв­лению.

Даже Максим Максимыч втягивается в орбиту философс­ких проблем: когда он впервые бросил дела службы для «соб­ственной надобности», «и как же он был вознагражден!» Проб­лема свободы и необходимости всплывает даже в эпизодах с третьестепенными персонажами такими, как ярославский му­жик («Бэла»), не слезший даже с облучка при опасном спуске с горы Крестовой: «И, барин! Бог даст, не хуже их доедем, ведь нам не впервой». Здесь сталкиваются и удаль человека, и воспитанная веками покорность судьбе.

Наиболее полно эта проблема поставлена в «Фаталисте».

Повесть начинается с философского спора. В чем его суть?

Офицеры говорят о «мусульманском поверии», о существо­вании судьбы и о том, что среди христиан это поверие находит много поклонников. Сторонником фатализма выступает Вулич, и Печорин заключает с ним пари.

Но здесь важен не философский спор сам по себе, а опреде­ление в ходе его характера Печорина.

Как же воздействует поступок Вулича на Печорина?

На какое-то время Печорин начинает верить в судьбу, хотя его смущает печать смерти на лице Вулича.

Чтение следующего эпизода дает возможность увидеть, как крепнет в Печорине убеждение в существовании предопределе­ния, хотя это убеждение существовало всего несколько часов, в этот вечер. Однако что же, хотя бы и в продолжение этих нескольких часов, отличает Печорина от Вулича?

Стоило этому убеждению поселиться в Печорине, как он тут же стал подвергать его сомнению, и в теоретических рассу­ждениях («мне стало смешно, когда я вспомнил, что были лю­ди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах...»), и в практических дей­ствиях («...отбросил метафизику в сторону и стал смотреть под ноги»).

И, наконец, третий эпизод, когда Печорин, «подобно Вуличу», решает испытать судьбу.

Но «подобно» ли Вуличу действует он?

Вулич, как истинный фаталист, в самом деле целиком вве­ряется року, без всяких приготовлений спускает курок. Совсем иначе действует Печорин. Он совершает свой поступок пре­дельно расчетливо, заранее все взвесив и предусмотрев мно­жество обстоятельств и деталей;

Здесь можно вспомнить, где еще мы наблюдали такое двой­ственное, противоречивое поведение Печорина, ставящего на карту свою жизнь и тщательно при этом рассчитывающего все детали. В «Бэле» он готов уйти под пули, если Бэла не любит его, но предварительно в течение долгого времени «при­ручает» ее. В «Княжне Мери» он стоит под дулом пистолета Грушницкого на краю пропасти, как сам же предложил, но принимает такую позу, чтобы по возможности избежать паде­ния.

Таким образом, если можно говорить о фатализме Печори­на, то как об особом, «действенном» фатализме.

Не отрицая наличия сил и закономерностей, во многом определявших жизнь и поведение человека, Печорин не скло­нен на этом основании лишать себя и других свободы воли, как бы уравнивая в правах первое и второе. Печорин постоянно действует как духовно независимая личность, опираясь в своих действиях прежде всего на себя, на свой разум, волю, чувства. И отчет он дает прежде всего себе.

Он совмещает в себе несовместимое: веру в судьбу и опору только на себя. И это одновременно. Вполне серьезно звучит утверждение Печорина, что он сам не знает, что в нем берет верх: фатализм или критицизм: «...не знаю, верю ли я предопределению или нет, но в тот вечер я ему твердо ве­рил».

Итак, все его стычки с судьбой, все его эксперименты были проверкой на прочность судьбы и себя. Он постоянно решал один из сложнейших вопросов человеческого бытия: судьба или я, моя воля, мой разум.

Эта новелла особая. Она имеет явно выраженную интона­цию конца, итога. Тональность ее целиком мажорна. В ней нет надрывов, потрясений, жертв Печорина, хотя он подвергает се­бя и других такой же опасности, как и везде. Показательно, что именно здесь Печорин — единственный случай в романе — не противопоставлен простому человеку, а в чем-то с ним сбли­жается (диалог с Максимом Максимычем в конце повести), и в некоторых случаях становится нравственно выше: ведь еса­ул, тоже исповедующий фатализм, предлагает пристрелить казака через щель, несмотря на то, что здесь же стоит мать.

Поэтому чрезвычайно важно, чтобы учащиеся не восприня­ли здесь Печорина как героя, пришедшего к какому-либо ито­гу, а судя по эмоциональному настроению повести — итогу положительному; как героя «изменившегося», «исправившего­ся», пришедшего к верному пониманию диалектической связи двух начал: судьбы, фатума и личной воли.

Стоит еще раз посмотреть на события, описанные в повес­ти. Печорин не дал пристрелить казака и пленил его, рискуя жизнью.

Можно ли говорить о благородстве Печорина?

Очевидно нет, так как благородный поступок предполагает иные цели, чем те, которые преследовал Печорин. Кроме того, следует обратить внимание и на то, что мысль о пленении ка­зака пришла Печорину не сразу, а только тогда, когда он решил «подобно Вуличу, испытать судьбу». Нельзя говорить о нравственном итоге еще и потому, что расположение частей романа не соответствует хронологии событий. События «Фаталиста» предшествуют основным событиям «Бэлы», где опять будет схватка с судьбой, метания, терзания и жертвы.

Чем же тогда объясняется эмоциональный настрой повес­ти? Почему в «Фаталисте» нет жертв Печорина, не происхо­дит несчастий по его вине? Напротив, он даже обезвреживает преступника. Более того, Печорин в результате волевого целе­направленного действия смог подчинить своей воле обстоя­тельства, т. е. одержать победу в «схватке с судьбой».

Это очень сложный вопрос, предполагающий пристальное внимание к авторской позиции…

Может быть, ключ к пониманию даст «Предисловие к жур­налу Печорина»: «Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых в нем говорится, вероятно, себя узнают, и, может быть, они найдут оправдание поступкам, в которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего об­щего со здешним миром: мы почти всегда извиняем то, что по­нимаем».

Печорин не эволюционизировал, не изменился, не «испра­вился». Он продолжает метаться в заколдованном круге из «проклятых» вопросов.

Автор же относительно спокойным эмоциональным наст­роением «Фаталиста» как бы выражает свое понимание и про­щение, что в общем поэтическом ансамбле снимает мотив безысходности и допускает возможность выхода личности из со­стояния трагической обреченности.

Заключение.


Вслушаемся в слова Печорина и представим, к каким убеждениям приводили они современников Лермонтова: «Я люблю сомневаться во всем: это расположение ума не мешает решительности характера; напротив, что до меня касается, то я всегда смелее иду вперед, когда не знаю, что меня ожидает. Ведь хуже смерти ничего не случится – а смерти не минуешь!» И в этот именно момент мы расстаемся с героем, закрываем последнюю страницу романа. Насколько грустнее и безнадежнее были бы наши мысли после чтения «Героя нашего времени», если б мы расстались с Печориным на той дороге, что вела его в Персию. Пусть мы знаем о конечной бесцельности жизненного пути Печорина, но как читатели мы прощаемся с ним в то мгновение, когда он смело пошел навстречу судьбе.

Вероятно, вот это бесстрашие, эта непокорность року, готовность лучше умереть, чем смириться, и вызвала резкое неприятие романа Николаем 1 и всем хором реакционной критики. И вероятно, именно этими качествами «Герой нашего времени» завоевал признание и любовь многих читательских поколений.


«...В этом человеке есть сила

духа и могущество воли,

в самих его пороках проблескивает

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: