Традиции поэтического авангарда 1910-х гг. в русской рок-поэзии
3. Образ «города» в творчестве В.В. Маяковского
Авангард (от франц. – передовой отряд) обозначает радикальные нереалистические течения в искусстве 20 века, открыто противопоставляет себя традиции и ориентирован на эксперимент. В данное понятие включают литературное течение – футуризм, которому присуща революционность – коренной переворот, решительные изменения в чем-либо, процесс возникновения нового, того, чего в старом не было.
Для футуристов мир – это царство техники и скорости, мир, который меняется с невиданной доселе быстротой, то, что еще вчера казалось фантастикой, сегодня становится реальностью. Иным стал и человек. Он для футуристов – вершина природного развития, центр мироздания, которому, с одной стороны, дарованы необыкновенные возможности, но с другой – на него возложены особые устройства мира. Убеждение в этом связано, прежде всего, с тем, что отличает человека от всех других живых существ – разум.
Ранее урбанизм был характерной чертой творчества символистов. Именно они, опираясь на традиции русской и зарубежной литературы, придали современному капиталистическому городу облик «страшного мира». Урбанизм характерен и для русских футуристов. Город в их изображении становится еще ужаснее. В ранних произведениях Маяковского это город-гипербола. Он враждебен человеку, полон злобы, отчаяния, уродства. В нем «гроба/ домов/ публичных» («Утро», 1912); «улица провалилась, как нос сифилитика» («А все-таки», 1914).
Однако, подчеркивая уродующую человека власть капитала, Маяковский видит вместе с тем в городе своеобразную красоту, создаваемую новыми ритмами жизни, громадами домов, пестрыми вывесками, электрическим и газовым светом. Ранней поэзии была присуща антибуржуазность, но вначале она носила общий, расплывчатый характер, это скорее выступления против мещанства, покорности, сытости.
Поэзия юного Маяковского была лишена социального осознания. Он сосредотачивал внимание на мрачных сторонах жизни города, на том, что порабощает и развращает человека, но не призывал к борьбе с буржуазным обществом как таковым и оставлял вне поля своего зрения противоборствующие ему силы. Раннее творчество свидетельствовало о сильном увлечении Маяковского формальным экспериментаторством. Будучи не только поэтом, но и художником-авангардистом, он стремился к воссозданию необычных зрительных образов, к усложненности и деформации их. подобно тому как в живописи кубистов мир предметных явлений распадался на плоскости и объемы, Маяковский рассекал порою отдельные слова и создавал своеобразную игру рассеченных частей.
Условности авангардистской живописи отвечала порою также цветовая игра, используемая при обрисовке городского пейзажа. Вот так рисуется наступление ночи в первом опубликованном стихотворении «Ночь» (1912):
Багровый и белый отброшен и скомкан,
В зеленый бросали горстями дукаты,
А черным ладоням сбежавшихся окон
Раздали горящие желтые карты.
Подобно другим футуристам, Маяковский тяготел к вызывающему антиэстетизму, к ломке устоявшихся представлений о том, что недопустимо в литературе, и прежде всего в поэзии. Толпа у него – «стоглавая вошь»; «река – сладострастье, растекшееся в слюни». Его лирический герой нередко бравирует экстравагантными заявлениями («ничего не понимают», «кофта фата» и др.). К футуристическим бравадам следует отнести утверждение, в целом выпадающее из гуманистического творчества поэта, рассчитанное на ошеломление читателя «я люблю смотреть, как умирают дети» («Несколько слов обо мне самом»)
Наметившееся в поэзии 1910-х гг. общее тяготение к прозаизмам разговорной речи и вещной детали приняло у Маяковского наибольшую отчетливость. Однако, вводя в свои стихи «язык улицы» и демократизируя свой словарь, Маяковский по мере творческого развития все сильнее подчеркивал свою устремленность к приподнятой, ораторской речи, к сложному сплаву высоких и низких образов.
В начале поэтического пути Маяковский придерживался силлаботонической системы, но затем переходит, выступая как новатор, к свободному акцентному стиху. Он широко прибегает к ломке стиховой строки и к неравномерности внутри строфы, сильнее выделяя тем самым особо значимые для себя, ударные слова. Новое слово необходимо прежде всего для отражения новой действительности: «Развилась в России нервная жизнь городов, требует слов быстрых, экономных, отрывистых. Старые слова кажутся нам неубедительными, мы создаем свои».
В начале декабря 1913 г. на сцене петербургского театра «Луна-парк» был поставлен спектакль «Владимир Маяковский», оформленный в духе авангардизма. Прибегнув к нарочито беспорядочному пересечению линий и плоскостей, П. Филонов и И. Школьник создали хаотический образ города в паутине улиц с падающими домами. Условность декорации соответствовала условному характеру самой трагедии. Главное действующее лицо в ней – сам автор (его играл Маяковский), другие персонажи подчеркнуто образны. Это калеки, изуродованные «адищем города» (Человек без уха, Человек без глаза и ноги, Человек без головы), подавленные горем люди (Женщина со слезинкой, Женщина со слезой, Женщина со слезищей) и безликие люди. Сценическое действие в пьесе отсутствует. Персонажи появляются в ней в ней, чтобы только сказать об ужасах и грязи жизни и принести поэту свою слезу. Это будет та ноша, которую он понесет к «темному богу гроз // у истока звериных вер», понесет, душу на копьях домов оставляя за клоком клок.
Раннему творчеству Маяковского присуще подчеркивание одинокости лирического героя, сетование на бездушие окружающего мира.
Я одинок как последний глаз у идущего к слепым человека6!
Однако лирический герой не оставался неизменным. В трагедии «Владимир Маяковский» он конденсирует страдания многих людей, хотя и не обретает еще социальной активности.
Период первой мировой войны обозначил новую, весьма значимую веху в творческом развитии поэта. Первые военные стихи Маяковского носили пацифистский характер, но вскоре общее отрезвление захватывает поэта в свою орбиту, заставляя задуматься над причинами, вызвавшими мировую бойню. В 1915–1916 гг. он работает над обличительной поэмой «Война и мир». Беда, в которой участвуют многие страны, потрясают вселенную вплоть до небес. Автор теперь видит не только отрицательные стороны большого города. По-новому им воспринята безъязыкая улица, у непривлекательных с виду представителей которой – шаг саженей. И если раньше поэт противостоял в своих произведения тем, кто был обездолен и обезображен миром капитала, то теперь он чувствует свою общность с ними: «я» переходит в «мы».
В итоге, мы рассмотрели становление образа города в раннем и зрелом творчестве В.В. Маяковского. Его футуристический взгляд можно трактовать через принципы авангарда – утопизм, эсхатологизм, антритрадиционализм. В большей или меньшей степени они отражаются в описании городского пространства, урбанистического, всеобъемлющего и всепожирающего.
4. Образ «города» в творчестве Ю. Шевчука
В поэзии Ю. Шевчука реализуются основные осевые универсалии авангардной картины мира. Определяющей универсалией в его творчестве является универсалия эсхатологизма. Кроме этого, общими здесь являются и поэтические реализации мифологизма и антирадиционализма.
Антитрадиционализм. Как наиболее яркий представитель русского рока Юрий Шевчук является носителем рок-эстетики, исходным пунктом которой является отрицание. В отличие от других рок-поэтов, для которых неприятие было направлено на политическую систему (в частности К. Кинчев. Я. Дягилева. Е. Летов и д.р.), для Ю. Шевчука принципиально неприемлема общественная сторона искусства, а не государственного строя, та сторона, которая доступна большинству, следовательно, ущербна с точки зрения художественности («массовая культура»). Неприятие современности у Ю. Шевчука в большей степени социально-культурное, нежели политическое: герой его поэзии борется за чистое, настоящее искусство.
Антитрадиционализм в поэтическом контексте реализуется посредством определенного тематического комплекса: отрицание современности, неприятие любых форм искусства, находящихся за рамками собственного творчества, позиционирование собственной поэзии как единственно верной. Таким образом, в основе поэтического антирадиционализма в контексте творчества Ю. Шевчука лежит борьба за переосмысление прежних философско-эстетических категорий и за освобождение искусства от устаревших, закостенелых форм.
Одним из способов подобного рода борьбы становиться неприятие современности и противопоставление ей собственного творчества. Современность для лирического героя Ю. Шевчука это несовершенное, порочное, урбанистическое пространство.
Город-горе без идей.
Нам бы в каждое окно
Бросить крик потяжелее,
А в аллеях, что редеют,
Посадить одно бревно.
В поисках некого образца поэтического творчества лирический герой Ю. Шевчука обращается к классической литературе, которая для него, становиться эталоном, своего рода современником. Лирический герой Ю. Шевчука посредством антитрадиционализма вписывает себя в парадигму классического искусства. Парадоксальным с этой точки зрения будет свойственный Ю. Шевчуку некий комизм, с которым он изображает культурных деятелей прошлого, в свете которого и происходит своеобразная трансформация культурного наследия, и, что немаловажно, снижение его значимости.
Как мы уже говорили выше, в контексте поэтического урбанизма Ю. Шевчука реализуются две универсалии авангардной модели мира: мифологизм и эсхатологизм, специфика которых прочитывается через образ города-мифа.
Любое художественное пространство бинарно: его условно можно разделить на внешнее и внутреннее. Первое у Ю. Шевчука приобретает сугубо урбанистическое звучание, второе может соотносится с уровнем лирического героя. Урбанистическое пространство полностью персонифицируется, оно всегда заполнено реалиями человеческого быта, овеществляется, нарочито принижается.
В поэзии Ю. Шевчука мотив физического уродства выходит за рамки человеческой телесности и проецируется на город.
Кроме этого, пространство города у Ю. Шевчука всегда настроено враждебно, заполнено серой безликой массой людей.
Именно на уровне поэтического урбанизма реализуется еще одна из осевых универсалий авангардной картины мира – эсхатологизм. Город в поэзии Ю. Шевчука – воплощения эсхатологии. Например, стихотворение «Суббота». Петербург предстает здесь в образе огромного страшного чудовища, сулящего конец целой культурной эпохи.
Тип города в поэзии Ю. Шевчука – город-кладбище, который является символом разрушения. Кроме этого, важным здесь становится еще один из эсхатологических мотивов – мотив вселенского потопа.
В стихотворении «Ночь» Ю. Шевчук развивает демонические мотивы, также тесно связанные с городским текстом. Но следует заметить, что здесь город предстает одновременно в образе мифического зверя и является воплощением «очеловеченного», плотского начала. В данном случае, характерным является и то, что городское пространство-тело распадается, разлагается. Отсюда целый комплекс мотивов, связанных с мертвенностью тела, мотивы гниения, распада и смерти.
Горы каменных иллюзий,
Реки давленых мозгов.
В подворотнях битых люди,
Получая хрен на блюде,
Режут пьяненьких Христов.
Спите, люди всей столицы.
Вы – и звери, вы – и птицы.
Разбавляйте ложь страданьем,
Но оставьте упованье!
Основной прием, по мнению Т.Е. Логачевой, на котором основаны многие урбанистические тексты Ю. Шевчука является прием поэтического антропоморфизма. Мифологизм поэзии Ю. Шевчука обусловлен категорией телесности. Так как художественное пространство организовано по принципу человеческого тела, то телесная деструкция с этой точки зрения приводит к разрушению пространственной целостности. Если разрушается внутреннее пространство (уровень лирического героя), то речь здесь может идти о физической смерти.
Если деструкции подвергается внешнее, то это уже более высокий – речь идет об эсхатологии. Поэтому разрушение любого из уровней приводит к разрушению всей системы в целом. В поэзии Ю. Шевчука происходит деструкция низшего телесного уровня.
Говоря об урбанистической телесности Ю. Шевчука, следует заметить, что тело – это своеобразная пространственная модель, которая всегда характеризуется замкнутостью, ограниченностью. Следовательно, городское пространство должно быть замкнутым.
В текстах Ю. Шевчука встречаемся с замкнутыми пространственными моделями: подвал, дом, подъезд, парадные, клетки, лифты, тюрьмы, гробы, могилы и т.д. Выход из названной замкнутой системы должен пониматься как смерть. Подобного рода смерть в мифопоэтическом контексте должна пониматься как инициация субъекта. Она может быть завершена, то есть герой проходит ее до конца: умирает в одной пространственной системе, воскрешает в другой. Инициация может оказаться незавершенной: герой подвергается физическому разрушению без перспективы воскрешения в новом статусе-теле (пространстве). Также очевидно и то, что урбанистическая телесность у Ю. Шевчука обретает эсхатологическую направленность. Обратимся к стихотворению «Крыса». Перед нами картина апокалипсической катастрофы, которая передается через ряд эсхатологических мотивов и образов. Например, мотив смерти реализуется здесь посредством образов мертвых людей. В поэзии Ю. Шевчука появляется своеобразный поэтический жанр – текст-лозунг. Например, многие произведения автора написаны в форме призывов («Не стреляй», «Ты не один», «Ни шагу назад» и др.). Таким образом, можно сделать вывод, что в поэзии Юрия Шевчука реализуется ряд принципов свойственных литературному авангарду. Безусловно, претерпевая при этом своеобразную трансформацию, которая продиктована совершенно иным культурно-историческим и политическим контекстом.
5. Диалогические связи трактовки образа города В. Маяковского и Ю. Шевчука в литературной традиции
Поэзия Ю. Шевчука имеет под собой традицию авангарда. Изучая рок-тексты можно проследить диалогические связи с творчеством ведущих деятелей этого направления, в частности, с футуризмом В.В. Маяковского. Это находит отражение в форме, художественном оформлении, образности, семиотической концепции произведений. Ранее в данной работе, говоря о творчестве Ю. Шевчука, мы выявили, что его поэзия близка к принципам авангарда.
Если рассматривать его поэзию в контексте авангардной традиции, то её следует отнести к линии выделенного нами выше социального антитрадиционализма (творчество В. Маяковского), так как здесь отрицание в большей степени направлено на социальный миропорядок.
Типологическая соотнесенность авангардного антитрадиционализма и антитрадиционализма Ю. Шевчука продиктована особым пониманием поэта, как создателя новой жизни, в нашем случае искусства.
Сквозь голодную толпу, стоящую за искусством
Лезу, раскинув всех! Без очереди – я!
Поднапри веселей по искусству!
Без сомнений прорубим русло.
Урбанистическое пространство у рок-поэта полностью персонифицируется, оно всегда заполнено реалиями человеческого быта, овеществляется, нарочито принижается. Пространство города у Ю. Шевчука всегда настроено враждебно, заполнено серой безликой массой людей.
Одноразовая жизнь в мире номер раз
Это город рваных жил, рабов команды «Фас!».
Здесь можно говорить о соотношении с урбанистической тематикой В. Маяковского, где толпа, персонифицируясь, превращается в дикое животное и является символом буржуазного человеческого общежития.
Толпа – пестрошерстая быстрая кошка –
плыла, изгибаясь, дверями влекома
Каждый хотел протащить хоть немножко
Громаду из смеха отлитого кома.
Таким образом, наблюдается типичный для авангарда прием – прием «оживления» городского пространства.
Ранее было сказано о телесности образа города в рок-поэтических текстах, это доказывает, что мифологизм поэзии Ю. Шевчука обусловлен еще одной важной авангардной категорией, категорией телесности. Именно в контексте авангардной поэтики телесность максимально лишается своей художественности и приближается к мифологическому натурализму, полностью соотносится с пространственной организацией текста. Отсюда и обилие материальных вещных образов. Например, поэзия Д. Бурлюка, А. Крученых, В. Маяковского. А по замечанию Н.В. Шмидт образ города-тела – одни из определяющих образов в поэзии футуризма.
Надо сказать, что настроение у обоих поэтов сходно: неизбежность, пессимизм, утомление на фоне города, таким образом, урбанистическая телесность у Ю. Шевчука обретает эсхатологическую направленность. Обратимся к стихотворению «Крыса». Перед нами картина апокалипсической катастрофы, которая передается через ряд эсхатологических мотивов и образов. Например, мотив смерти реализуется здесь посредством образов мертвых людей.
Далее, мотив гибели мира, который реализуется здесь через один из определяющих авангардных сюжетов – сюжет восстания вещей (В. Хлебников «Журавль», В. Маяковский «Мистерия-буфф», «Владимир Маяковский», «150 000 000»). Город, персонифицируясь, становится кладбищем для человека.
Еще одной общей чертой, позволяющей говорить о связи рок-поэзии с футуризмом, является общее тематическое обоснование некоторых вещей, в данном случае – это антимещанский настрой произведений. Примером чего может явиться песня–пьеса Ю. Шевчука «Иван Иваныч умер».
Говоря об антимещанской направленности, необходимо сказать и о самом восприятии рока как контркультурном явлении, идущем вразрез со всей нормированностю официального искусства. Рок воспринимался как нечто идеологически чуждое. То же самое мы можем сказать и об авангардном искусстве, в котором так же находим антимещанскую тематику (поэзия В.В. Маяковского). Само авангардное искусство воспринималось современниками как чуждое, неправильное.
Заключение
Таким образом, в авангарде, как и в рок-поэзии происходит значительная переоценка роли поэта (автора текста), он замещает божественное начало и создает новый утопический мир.
Поэтическая схожесть основана на типологическом единстве миромоделей авангардной и рок-поэтической. В данном случае две поэтические субпарадигмы объединяются одной моделью мира, которая состоит из следующих универсалий: антитрадиционализм, мифологизм, эсхатологизм и утопизм.
И авангард, и рок-поэзия стремятся к разрушению традиционных законов, правил и принципов искусства, что неизбежно приводит к радикальному обновлению художественных форм.
Таким образом, рок и футуризм нацелены на то, чтобы посредством отрицания и разрушения любой традиции создать свое новое универсальное искусство, основным художественным средством которого стало прагматическое (действенное) слово.
Итак, футуризм 1910–30 гг. и русская рок-поэзия восходят к одному типу поэтики. Таким образом, авангардная парадигма, возникшая в начале ХХ века, не ограничивается лишь традиционно выделяемыми этапами (1910-е гг.; 1960-е гг.), но имеет свое продолжение в русской рок-поэзии (творчество Юрия Шевчука).
Литература
Авилова Е.Р. Традиции поэтического авангарда 1910-х гг. в русской рок-поэзии. Рукопись, 2010 -211 с.
Доманский Ю.В. «Провинциальный текст» ленинградской рок-поэзии // Русская рок-поэзия: текст и контекст. – Тверь, 1998. – с 70–87.
Ерохина И.В., Философия и эстетика русской поэзии 1910-х годов: акмеизм и футуризм: Учебное пособие /Ерохина И.В. – Тула: Издательство Тул. гос. пед. ун-та им. Л.Н. Толстого, 2007. – 120 с.
Кожевников В.М., Николаева П.А. Литературный энциклопедический словарь / Кожевников В.М., Николаева П.А. – М.: Советская энциклопедия, 1987. – 752 с.
Козицкая Е.А. «Чужое» слово в поэтике русского рока // Русская рок-поэзия: текст и контекст. – Тверь, 1998. – с. 49–56.
Лихачев Д.С. Внутренний мир художественного произведения // Вопросы литературы – вып. 8. – М., 1968. – с 74–87.
Лихачев Д.С., Раздумья о России / Лихачев Д.С. – СПб: издат. «Logos», 1999. – 583 с.
Логачева Т.Е. Рок-поэзия А. Башлачева и Ю. Шевчука – новая глава петербургского текста русской литературы // Русская рок-поэзия: текст и контекст. – Тверь, 1998. – с. 56–70.
Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров // Человек – Текст – Семиосфера – История. – М.: «Языки русской культуры», 1996. – 464 с.
Маркелова О.А. Тема родины в поэзии Ю. Шевчука // Русская рок-поэзия: текст и контекст. – Тверь, 1998. – с. 19–27.
Размещено на
1 Ю.М. Лотман.Внутри мыслящих миров.с.275
2 В.Н.Топоров Петербург и «Петербургский текст русской литературы». с 8.
3Авилова Е.Р. Традиции поэтического авангарда 1910-х гг. в русской рок-поэзии. С 37.
4 Авилова Е.Р. Традиции поэтического авангарда 1910-х гг. в русской рок-поэзии. С. 41.
5 Топоров В.Н. Петербург и "Петербургский текст русской литературы" (Введение в тему) // Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифопоэтического. М., 1995. С. 259
6 Маяковский В.В. Стихотворения в 2 Т. - М.: Правда, 1987. С. 54.