Романтический герой в творчестве Пушкина и Лермонтова
Лермонтов воспринял эти черты байронической поэмы, но к середине 30-х годов жанр байронической поэмы уже стабилизировался. Русская действительность ставила новые проблемы. К байроническому типу ближе всего ранние поэмы Лермонтова, а в последующем творчестве поэт освобождается от прямого следования байроническим жанрам, хотя генетическая связь с ними остается. Но на фоне байронической поэмы лирического типа яснее видно новаторство Лермонтова.
III.1 Поэма «Мцыри». Трагическое осмысление просветительской идеи, образа «естественного человека»
Поэма «Мцыри», написанная в 1839 году, замыкает тему «естественного человека» в лиро-эпическом творчестве Лермонтова. Проблема «естественного человека», связана с руссоизмом, с возвращением к «детству человечества», но осложнилась в романтизме трагическим сознанием. Просветительская идея выступила уже не в своем прямом значении, не в чистом виде, а как трагически неисполнимая идея. Романтически перевоплощенная просветительская идея была связана с байроновской традицией. Самая форма поэмы — исповедь - идет от байроновской поэмы. Однако Лермонтов существенно меняет композицию поэмы. У Байрона нет хронологической последовательности. Лермонтов сохраняет хронологию. Предыстория героя дается не в середине поэмы, а в самом начале. Мцыри излагает свою душевную жизнь связно, не перебивая ее отступлениями, отрывочными воспоминаниями. По существу, в исповеди Мцыри применен характерный для лирического монолога принцип. Хотя мы знаем, что герой рассказывает о своей жизни уже после того, как он был найден монахами вблизи монастыря, но исповеди Мцыри придана известная синхронность слова и переживания, слова и действия. Герой как бы одновременно заново действует, переживает свои поступки и рассказывает о них.
Поэма «Мцыри» начинается кратким эпическим зачином, в котором дана предыстория героя. Действие поэмы отнесено в прошлое. Трагическая и мятежная судьба Мцыри не получает сколько-нибудь разветвленной социальной обусловленности, хотя некоторые факты (Мцыри — пленник генерала, следовательно, пострадавший от войны, затем пленник монастыря, отторгнутый от свободной и вольной жизни) влияют на развитие сознания юноши. Однако не эти моменты определяют его психологию. Гораздо более значительно то обстоятельство, что Мцыри взят в плен ребенком. Лермонтов сразу же подчеркивает противоречивость Мцыри — он «пуглив и дик», «слаб и гибок», но «в нем мучительный недуг Развил тогда могучий дух Его отцов». Могущество внутреннего духа и слабость тела — вот характерное противоречие Мцыри, объясняемое оторванностью от родины и неясной тоской по родине, испытываемой героем. Тем самым внешние обстоятельства — пленение Мцыри и жизнь в монастыре — так или иначе преломились в его характере, сделали его, с одной стороны, хрупким и нежным, а с другой — отдалили от «естественной среды», воспитываясь в которой он мог бы стать не последним удальцом на родине своих предков. Эта противоречивость Мцыри непосредственно связана как с мятежным сознанием героя, так и с трагической гибелью его иллюзий. Могучий дух возрос в чуждой ему искусственной среде, он питается воспоминаниями и неясными предчувствиями вольной жизни. В этой связи монастырь в традициях того времени воспринимается как тюрьма, губящая могучий дух, мешающая его свободному развитию. Неоднократные сравнения монастыря с тюрьмой приобретают символический смысл. И хотя Мцыри не испытывает ненависти к монахам, поскольку монахи "спасли его из жалости, выходили и излечили, противоположность между душным монастырским склепом, куда по воле обстоятельств заточен герой, и миром воли — безграничной природой, в которой Мцыри ощущает гармонию духа и предметных форм, не ослабевает. Через все сознание Мцыри проходит двойственность его природы: помещенный в естественную среду, он оказывается слабым, неприспособленным к ней («Душой дитя, судьбой монах»). Это выражается в его метаниях по кругу. Путь героя внутренне замкнут. Ребенок, в котором едва затеплилась жизнь, вновь оказывается на краю гибели, причем эта гибель грозит ему в стенах того же монастыря. Она обусловлена не личными свойствами монахов, а изначальной судьбой, причинами, лежащими вне личности Мцыри, хотя эти причины и наложили свой отпечаток на противоречивость облика героя. Таким образом, объективная обусловленность характера Мцыри отлична от обусловленности, свойственной реалистическим произведениям. Само монастырское воспитание не коснулось духа Мцыри, в котором живет неискоренимое воспоминание о земле предков. Слова «отец» и «мать» не исчезают из сознания, несмотря на усилия монастырских воспитателей:
русский романтизм пушкин лермонтов
Конечно, ты хотел, старик,
Чтоб я в обители отвык
От этих сладостных имен.
Напрасно: звук их был рожден
Со мной.
Они закреплены в сознании юноши независимо от воспитания. Социально этот момент никак не обусловлен, а дан в качестве антитезы монастырскому бытию. Внутренняя жизнь героя, его сознание не подчиняются социальным отношениям, а контрастируют с ними. Напротив, внешняя жизнь Мцыри — вынужденное пребывание в монастыре («Но после к плену он привык, Стал понимать чужой язык, Был окрещен святым отцом И, с шумным светом незнаком, Уже хотел во цвете лет Изречь монашеский обет...»)—может вполне быть объяснена социальными условиями, в результате которых герой изолирован от своей естественной, родственной ему природной и человеческой среды. Именно в независимости личного сознания от социальных условий (эту независимость Мцыри внутренне сохраняет до конца своих дней) выразился прежде всего романтизм поэмы. Однако Мцыри попадает под власть «обстоятельств». И хотя эти обстоятельства прямо не названы, логика поэмы приводит к тому, что сознание Мцыри вовсе не безразлично к внешним обстоятельствам — воспитание в чуждой среде лишило героя необходимых жизненных сил. Перед смертью он мечтает о воле, его дух «прожег свою тюрьму», но обрести гармонию с естественной жизнью он уже не в состоянии. Природа дала Мцыри непосредственное ощущение свободной и могучей жизни, но герой бессилен преодолеть слабость тела. И это зависит не столько от самого героя, сколько от внешних обстоятельств, от объективно сложившейся судьбы. Косвенным выражением силы обстоятельств становятся заключительные слова Мцыри, отказавшегося кого-либо винить в случившемся с ним («И никого не прокляну!»).
Двуплановость образа Мцыри отражена в двуплановости внешнего мира, в монастырской тюрьме и в кавказской природе, в двупланности поэтической структуры, где стих выражает внутренний мир Мцыри, а сюжет — внешнюю обусловленность его судьбы. И вместе с тем два плана достаточно четко отграничены. Мцыри — не романтический герой-индивидуалист, подобно Демону или другим героям лермонтовских поэм, имеющим несомненную связь с мрачными образами байронических скитальцев. Мцыри не испытывает колебаний, свойственных романтическим героям. Внутренний мир Мцыри выглядит более завершенным. Сфера внешняя существует отдельно от сферы внутренней и контрастна ей. Но сферы, социально обусловленная и априори заданная, не отгорожены друг от друга. Противоречия между ними и составляют проблематику поэмы.
Монастырский мир — нечто внешнее по отношению к сознанию Мцыри, но определяющее его судьбу. Мцыри враждебен монастырскому миру, потому что этот мир символизирует действительность, далекую от состояния естественности и простоты. Напротив, именно в естественной, природной среде Мцыри переживает подлинную жизнь и наслаждается ею; эта среда воздействует на его ум, чувства, однако никоим образом не властна над его судьбой. Превозмогая внешние обстоятельства, бросая им вызов, герой отваживается па бегство в родную страну, которая открывает ему свой необозримый и прекрасный мир. В этом мятеже против внешних, сковывающих условий, в прорыве монастырского плена и в прямом обращении к жизни природы, к естественной простоте изначального состояния, свойственного каждой человеческой душе, заключен трагедийный и одновременно высокий протестующий дух Мцыри.
Обращение Лермонтова к вольному миру Кавказа было в традициях русской поэзии. Нецивилизованная и дикая страна представлялась романтикам неким прообразом человеческого детства, где человек поставлен вне социальной проблематики.
В природе Кавказа романтики находили гармонию с дикими и простыми обычаями народов. Им казалось, что социальные отношения, развитые в цивилизованных странах, не коснулись Кавказа. Не только Лермонтов, но и другие романтики переносили действие своих поэм в простые, по их мнению, человеческие общества, непосредственно сталкивая своих героев с природой и устоями этих обществ. Но, в отличие от Пушкина в «Кавказском пленнике» и «Цыганах» (действие перенесено в цыганский табор), Лермонтов переворачивает ситуацию. Не романтический индивидуалист попадает на Кавказ, где сталкивается с природой и образом жизни простого народа, а герой народной среды получает воспитание в цивилизованном обществе, а затем бежит в родную ему по духу природную стихию, о которой у него есть только смутное воспоминание. Перевернутая ситуация является для Лермонтова принципиально важной, поскольку дает возможность герою ощутить полноту жизни, которая уже убита в цивилизованном человеке. Ведь герои Пушкина не имели внутренних связей с естественными обществами. Лермонтовский герой сохраняет эту связь, несмотря на отгороженность от естественной среды. Он внутренне остается естественным человеком. Через его судьбу прошел разлад между естественным и социальным в нем. Социальное убило в нем жизненную силу, но не омрачило дух, тогда как у пушкинских героев обнаружились отнюдь не внутренние, а внешние связи с простыми человеческими коллективами. В этом смысле для Лермонтова, вероятно, было далеко не безразлично, куда именно помещать естественного человека. В современном обществе внутренний мир человека искажен и обезображен социальными отношениями. Поэтому никаких воспоминаний у такого героя просто уже не может быть, и, следовательно, помещение его в естественную среду выглядит либо искусственным, либо обнаруживающим присущую ему слабость. Полем деятельности для «естественного человека» может служить только родственная ему стихия. Всякое опрощение заранее отвергается как несостоятельное. Тем самым внутреннее стремление Мцыри к природе продиктовано его естественной натурой. В этом сказалось, безусловно, усвоение реалистических произведений и стремление к психологизации, обусловленной не только субъективными намерениями героя, но и внешними обстоятельствами, хотя бы и выступающими в перевернутом и суммарном виде. Бегство Мцыри, таким образом, получает дополнительный стимул в его рождении. Каким образом в сознании Мцыри оживает дух отцов, для Лермонтова-романтика не столь уж важно, но существенно, что воспоминание о родной стране отнесено к внутреннему миру, определяющему поступки героя и выбор им поведения в конкретной ситуации. Трехдневное странствие Мцыри открыло ему смысл его собственного воспоминания, его неясной тоски по родному краю. В его сознании одинаково слиты картины природы и собственные действия. Прояснившееся от созерцания природы туманное воспоминание («И стало в памяти моей Прошедшее ясней, ясней»; «И вспомнил я наш мирный дом И пред вечерним очагом Рассказы долгие о том, Как жили люди прежних дней, Когда был мир еще пышней») непосредственно ведет к действию и рассказу о них. Вслед за вопросом: «Ты хочешь знать, что видел я на воле?» — следует рассказ о величественной природе, выдержанный в антропоморфных образах, затем воспоминание о прежней младенческой жизни в отцовском доме и, наконец, снова вопрос о поступках, совершенных Мцыри на воле: «Ты хочешь знать, что делал я на воле?», составляющий сердцевину поэмы.
Исследователи уже отмечали, что природа в «Мцыри» — не декорация, не некий живописный фон, обрамляющий повествование (Д. Максимов), что она внутренне активна и общественна (Ю. Лотман). Природа в «Мцыри» действительно далека от буколических пейзажей. В сущности, в «Мцыри», как часто у Лермонтова при сохранении предметности описаний, природа дается не ради этих пейзажных подробностей, а как большая и сложная философская тема. Природа не только сохраняет величие и красоту, которых так недостает человеческому обществу, но и обладает первозданной естественностью. Природа человечна: «шакал кричал и плакал, как дитя», «дерева» шумят «свежею толпой», «как братья в пляске круговой», «груда темных скал» полна «думой». В сознании Мцыри природа отождествляется с волей и порождает желание узнать смысл и цель жизни: «Давным-давно задумал я Взглянуть на дальние поля, Узнать, прекрасна ли земля, Узнать, для воли иль тюрьмы На этот свет родимся мы». Природа предстает перед Мцыри в своих разных ликах — она то грозит юноше («Мне страшно стало; на краю Грозящей бездны я лежал»), то является ему в невиданной красе («Кругом меня цвел божий сад...»). Преодоление страха как естественного человеческого чувства, наслаждение красотой, дикой вольностью становится для Мцыри утверждением своей естественной, природной сущности. В борьбе с природой, в созерцании ее и в наслаждении своими победами над ней проявляется могучий дух отцов в натуре юноши. Мцыри испытывает подлинное блаженство в споре с природой, пробираясь к потоку, преодолевая препятствия, оказываясь на краю пропасти, постоянно подвергая себя опасности («И я висел над глубиной, Но юность вольная сильна. И смерть казалась не страшна!»). Мцыри поставлен в один ряд с природой, временами он чувствует себя диким и вольным зверем. В природе он освобождается от социальных связей. Именно здесь, в столкновении с природой, слабый телом юноша ощутил необычайный прилив сил, гармонию телесного и духовного.
Как в «естественном человеке», отличном от байронических героев, в нем нет ничего таинственного, непонятного. И эта простота и обыкновенность героя вполне гармонируют с естественным, природным миром. Противоречия Мцыри не индивидуалистические. В нем нет рефлексии, характерной для внутреннего мира демонических героев. И хотя Мцыри легко отчаивается и обнаруживает склонность к сомнению, природа этих явлений иная, нежели у героев-индивидуалистов. Демонические герои изнутри заражены эгоизмом. Мцыри же не сомневается в могуществе своего духа. Внутренне он целен. Сомнения не касаются духовных ценностей и поступков и проистекают из внешних условий, обусловлены «судьбой» («Но тщетно спорил я с судьбой: Она смеялась надо мной!»). «Судьба», преследующая Мцыри, олицетворена в образе монастыря, перед которым вновь оказался Мцыри после трагических скитаний. Мцыри победил свою физическую слабость в битве с Барсом, но победить «судьбу», уготовившую для него жизнь в чужом краю, он не мог. Изначальная обреченность героя, который всеми силами порывается убежать от судьбы, вновь торжествует.
Природа явила Мцыри мир подлинной жизни и чувств, но герой не в силах приобщиться к ее естественной простоте. Ему не открыты пути к ней.
В сознании Мцыри после эпизода с барсом живет трагическое бессилие, которое выражено в образе тюремного цветка, возросшего среди сырых тюремных плит. Этот мотив символизирует недостижимость полной гармонии с природой и «сладости бытия». Герой погружается в утопическую нирвану, дающую ему забвение прежнего недолгого счастья, обещающую «холод и покой» (эпизод с рыбкой). Трагическая невозможность обрести желанную родину сопровождается искушением всякого отказа от поисков. Однако рядом с этим настроением, перебивая его, существует и другое. Образ опаленного зарей тюремного цветка получает новое истолкование. Дух Мцыри хотя бы на мгновение торжествует: «И он прожег свою тюрьму...» Воспоминание о пережитых днях становится сильнее мыслей о смерти и об отказе от цели и от поисков ее. В поэме торжествуют героическое деяние, героический поступок, страстная жажда иной жизни, несовместимой с тюремным монастырским миром.
Порыв к светлой, блаженной жизни, ощущение естественной полноты бытия, переживаемое Мцыри перед смертью, выступает в поэме как пример героического поведения, несмотря на трагические метания по кругу в поисках путей к недостигаемой цели.
Лермонтов запечатлел реальный момент в психологии передового интеллигента эпохи. Постепенно начали вырисовываться неясные очертания желаемой, но практически недоступной жизни. Общество находилось в «мертвой точке», не зная, куда идти, какой избрать путь. Романтизируя поиски героя, Лермонтов не скрывал трагической недостижимости цели, прославляя и оправдывая героические порывы личности.
От человека той эпохи требовались особые усилия. Собственно, общество было озабочено не столько тем, какой именно путь выбрать, хотя выбор жизненного поведения многое значил. Мцыри предлагается один путь — на волю, в действительность. Лермонтов отстаивал героическое деяние, путь борьбы, мужества, жизненной стойкости. Но каковы реальные пути к светлой цели, «лермонтовский человек» еще не знает и над этим почти не задумывается. Он раздумывает «над путями, предлагаемыми самой жизнью». «Подлинное содержание исповеди Мцыри,— справедливо пишет Д. Е. Максимов,— заключается в выявлении стихий и возможностей действительности...». Отсюда понятны поэтизация жизни и тот явный объективный уклон в романтизме, которые отличают зрелые романтические произведения Лермонтова.
Таким образом, проблематика «Мцыри» связана с просветительскими идеями руссоистского типа, получившими трагическое осложнение в романтизме, и с социально-утопическими воззрениями, но эта проблематика представлена в сугубо романтическом свете. Авторское сознание налагает свою печать и на образ героя, изначально сложившийся и движущийся в одном направлении. Замечено, что перед героем, в сущности, один путь, несмотря на колебания и сомнения. Заданный в начале поэмы тезис о могуществе духа юноши и слабости его тела получает оправдание в конце поэмы, усложняясь до философско-символического значения. Сюжет поэмы непосредственно воплощает авторскую мысль. И хотя эпический зачин по стилю отличается от исповеди Мцыри, авторская точка зрения доминирует в произведении. Субъективное начало формирует и характер Мцыри, и цель его поисков, и отношение к природе. Лермонтов расширяет возможности жанра романтической поэмы, углубляя психологию героя и обращаясь к исследованию путей, даваемых самой жизнью для человека его времени. Он доводит этот жанр до высокого совершенства. Мятежный и страдающий романтический герой прославляет действительность, открывающую перед ним высокую цель и предоставляющую необозримые возможности для героической деятельности. Трагическая потерянность героя, который заблудился в поисках родной страны, не обесценивает ни смысла цели, ни значения поисков, а выражает реальное сознание лермонтовского поколения. Выход из трагического состояния видится Лермонтову в смелом исследовании жизни и в мужественной пробе личных сил, которые становятся могучими в непосредственном соприкосновении с действительностью.
Обособленность личности характерна и для «естественного человека», и для демонического героя, обнаруживающего эгоистическую, индивидуалистическую природу. Одиночество личности становится болезнью века. Если в поэме «Мцыри» причины одиночества коренятся в том, что «естественный человек» искусственно вынут, изолирован от природной сферы в результате внешних событий, то в «Демоне» трагедия одинокого сознания перемещена во внутренний мир души. В «Демоне» перед нами принципиально иной ход авторской мысли, нежели в поэме «Мцыри». Проблематика «Демона» связана с апологией и гибелью индивидуалистического сознания, которое не может вследствие своей внутренней противоречивости, порожденной цивилизацией, постичь объективные ценности жизни.
III.2 Отражение в поэме «Демон» принципиально новой авторской мысли об абсолютных жизненных ценностях
В «Демоне» противоречия добра и зла совмещаются в герое поэмы как целостном образе. И. Г. Неупокоева отмечает, что Лермонтов «впервые дает неизвестную до него «трагической поэме» диалектику борьбы противоположных сил, мыслей и чувств в целостном поэтическом образе». Тяготение к диалектике мыслей и чувств в целостном образе характерно для позднего романтизма. Это изменяет структуру романтической поэмы, в частности ведет к меньшей зависимости героя от субъективного авторского вмешательства. Авторская точка зрения, не отрываясь ни от героев, ни от сюжета поэмы, не замыкается ими, но и не выступает открыто. Лермонтов уже не нуждается в лирических отступлениях, поскольку внесюжетные моменты, как указал А. Н. Соколов, получают сюжетную функцию, врастая в повествование. В поэме «Демон» активная роль принадлежит не только главному герою, но и Тамаре. Лермонтов отходит от жанра поэмы-исповеди. В «Демоне» сопоставляются два сознания— естественное, детское (Тамара) и эгоистическое, индивидуалистическое (Демон). Борьба этих сознаний при их взаимном проникновении составляет сущность бытия. Поэтому свидетелем борьбы выступает весь мир. Герои движутся навстречу друг другу, но момент их встречи оказывается катастрофой, приобретающей всемирно-историческое значение.
Демон представлен Лермонтовым в тот роковой и трагический для него момент, когда он погружен в воспоминанья:
И лучших дней воспоминанья
Пред ним теснилися толпой;
Тех дней, когда в жилище света
Блистал он, чистый херувим,
Когда бегущая комета
Улыбкой ласковой привета
Любила поменяться с ним...
В те дни «он верил и любил», «не знал ни злобы, ни сомненья...». Горькая ирония судьбы состоит в том, что, думая отомстить богу и миру, Демон отомстил себе. Индивидуалистическая позиция оказалась бесплодной и обрекла Демона на безнадежное одиночество. Демон превратил свою жизнь в бессмысленную и пустую забаву. Сея зло, он не испытывал наслажденья. В этот-то трагический момент воспоминаний о прежней чистой, непосредственной вере и любви и о бессмысленном наслаждении злом, которое «наскучило ему», мы застаем Демона. В его когда-то твердой и гордой позиции наметилась трещина. Он осознает внутреннюю противоречивость своего бытия, признает бессмысленность и бесплодность индивидуалистического бунта, лишь разъединившего его с мировой жизнью. И рай и земля живут по своим законам, не нуждаясь в Демоне, но Демон нуждается в них: с грустью вспоминает о прошлых днях в раю и с «завистью холодной» смотрит на землю. Внутреннее противоречие движет помыслами Демона — он вновь хочет обрести связь с миром, причем одновременно и с землей, и с небом, но не в силах преодолеть злое начало своей души, гордое презрение к обоим мирам.
И вот перед Демоном последовательно развертываются три картины: сначала величественный кавказский горный пейзаж, затем красочные долины «роскошной Грузии» и, наконец, двор Гудала, где Демон видит пляску Тамары.
Лермонтов, конечно, намеренно рисует природу Кавказа. Все эти описания в своей совокупности дают представление о естественном мире природы, живущей напряженной, деятельной и внутренне гармоничной жизнью, контрастной духовной драме, переживаемой Демоном, и его полному одиночеству. Чем ближе к земле, тем подробнее картины, насыщеннее жизнь, открывающаяся взору Демона, тем она привлекательнее и одухотвореннее.
Уже в первой картине («И над вершинами Кавказа...») Лермонтов выделяет моменты гармонической и одухотворенной жизни природы, где одно явление взаимодействует с другим, образуя нечто цельное: Терек ревел —«и горный зверь, и птицы, Кружась в лазурной высоте, Глаголу вод его внимали; И золотые облака Его на север провожали; И скалы тесною толпой, Таинственной дремоты полны, Над ним склонились головой, Следя мелькающие волны...»; башни замков сторожат Кавказ. Во втором описании («И перед ним иной картины...») гармония и одухотворенность природы переданы в роскошных красках. Однако Демон последовательно отвергает открывшийся перед ним природный мир:
...но гордый дух
Презрительным окинул оком
Творенье бога своего,
И на челе его высоком
Не отразилось ничего.
Но кроме зависти холодной,
Природы блеск не возбудил
В груди изгнанника бесплодной
Ни новых чувств, ни новых сил;
И все, что пред собой он видел,
Он презирал иль ненавидел.
Разобщенность Демона с естественно-природным миром проистекает из двух начал его души. Лермонтов выделяет в Демоне вечное беспокойство, неукротимый дух познания. Острым сознанием наделен в поэме только главный герой. Природа хотя и одухотворена, но лишена признаков разумности. Она существует постольку, поскольку не может не существовать. Она замкнута в своей естественной жизни. Демон не задумывается над мировым процессом в целом и над каждым его проявлением. Он символизирует безостановочное движение времени. Наблюдая земную жизнь, он уже вынес ей свой приговор. Он не увидел на земле ничего положительно-ценного, ничего этически значимого. Естественная жизнь природы не привлекает его, ибо лишена разумности. Одухотворенность природы не направлена на познание самой себя: природа ничего не знает о себе. Земная жизнь людей несовершенна. Бог не наделил людей абсолютным счастьем. Мир находится в постоянном движении, и то, что сегодня кажется ценным, завтра становится бессмысленным. Скептицизм Демона рождается из неудовлетворенности божьим миром. Этот скептицизм распространяется Демоном и на самого себя. В мире нет ничего вечного: вечным остается лишь движение и познание истины, едва постигнув которую герой сомневается в ее подлинной истинности. Единственная реальность — сомнение и отрицание. Как инструменты познания они были необходимы в 30-е годы. Но, подвергая все сомнению и отрицанию и убеждаясь в иллюзорности каждой истины, Демон понял, что лишен объективной опоры, которую можно почерпнуть лишь из непосредственной близости к жизни. Демону важно ощутить гармонию и чувственно, и разумно. Поэтому для него нет другого пути, кроме приобщения к земной жизни. А так как Демон, как справедливо указано исследователями', не похож на Мефистофеля с его разъедающим скептицизмом, лишенным всяких положительных идеалов, он вынужден обратиться к земной жизни. Именно потому, что герой исходит в своем бесконечном отрицании из положительных идеалов, из жажды абсолютной гармонии, его взор падает на презираемый им грешный мир.
Таким образом, возникновение картин земной жизни, естественной природы мотивировано субъективными причинами, коренящимися во внутреннем мире Демона. Однако за ними нельзя не увидеть объективного смысла — поисков реальной опоры для абсолютного идеала, для оправдания познания, цели и смысла жизни. И тут не последнюю роль играет обращение именно к кавказской природе, олицетворяющей внутренне замкнутую гармоническую жизнь и естественный, простой, «детски» наивный мир.
Третья картина, развернутая в четырех строфах (V, VI, VII, VIII), рисует патриархальный, естественный мир, не лишенный противоречий, но опирающийся на обычай. Здесь все устойчиво и раз навсегда заведено, и лишь свадебный пир нарушает установленную бытовую неподвижность. На этом фоне возникает образ княжны Тамары, в которой воплощено высшее одухотворение природы, внутренняя гармония и цельность, не сознающая себя, а живущая простой, естественной жизнью. Отдаленно эта гармоническая жизнь напоминает образы райского блаженства, незамутненного разумом. Явная перекличка воспоминаний Демона о «лучших днях» («Когда бегущая комета Улыбкой ласковой привета Любила поменяться с ним...») с детски чистым обликом Тамары («И улыбается она, веселья детского полна. Но луч луны, по влаге зыбкой Слегка играющий порой, Едва ль сравнится с той улыбкой, Как жизнь, как молодость, живой...») объективно подготавливает впечатление Демона, недавно тосковавшего об утраченной гармонии с мировым целым. В Тамаре Демона привлекла именно живая жизнь, он ощутил цельность непосредственной жизни в гармоническом согласии ее чувственной и духовной сторон и их открытого, детски простого и естественного выражения («И были все ее движения Так стройны, полны выраженья, Так полны милой простоты...»). В Демоне разум отделился от чувства, он стал абстрактным, лишенным объективной опоры, распался с природой. В Тамаре духовное не отделено от чувственного, а выступило в гармонии. Но, в отличие от Демона, она — «свободы резвое дитя» — едва прикоснулась к пучине познания («И часто тайное сомненье Темнило светлые черты...»). Естественный мир в «Демоне» уже распадается изнутри. Тамара предчувствует, что ее ожидает «Судьба печальная рабыни, Отчизна, чуждая поныне, И незнакомая семья». Дальнейший путь Тамары — потеря естественности и приобретение знания. Путь Демона — от познанья к естественности и гармонии. Сближая пути героев, Лермонтов одновременной разъединяет их: светлое начало, торжествующее в Тамаре, в конце концов побеждает («Ее душа была из тех, Которых жизнь — одно мгновенье Невыносимого мученья, Недосягаемых утех. Творец из лучшего эфира Соткал живые струны их, Они не созданы для мира, И мир был создан не для них!»), а злое начало Демона обрекает его на полное одиночество и безраздельный эгоизм («И вновь остался он, .надменный, Один, как прежде, во вселенной Без упованья и любви!..»). Тамара пронесла любовь через страдания, Демон отверг любовь, и его страдание не искупило душевных мук.
Сближая и разъединяя героев, повествуя о приобретениях и утратах, когда каждое