Сон как метод отражения и постижения действительности в творчестве Ф.М. Достоевского
Так, в фантастическом рассказе «Сон смешного человека» Достоевский пишет: «Сны, как известно, чрезвычайно странная вещь: одно представляется с ужасающей ясностью, с ювелирски мелочною отделкой подробностей, а через другое перескакиваешь, как бы не замечая вовсе, например, через пространство и время. Сны, кажется, стремит не рассудок, а желание, на голова, а сердце. …перескакиваешь через пространство и время и через законы бытия и рассудка, и останавливаешься на точках, о которых грезит сердце».
Здесь-то и выявляется, что «рассудок есть только рассудок и удовлетворяет только рассудочной способности человека, а хотенье есть проявление всей жизни…» («Записки из подполья»).
Человеческая натура проявляется наяву обычно лишь частично, о во время катастроф и в снах, сопровождающих и предвещающих такие катастрофы, проявляется в целом.
В снах истинные мотивы деятельности человека обнажаются и теснее соотносятся с судьбой человеческого рода (обычно-через судьбу самых близких ему людей).
Самообманное сознание, успокаивающее совесть человека наяву, во сне разоблачается. В кошмаре снов и срываются все и всякие самообманные маски.
Самообманных снов у Достоевского не бывает. Сны у него художественное уничтожение всякой неопределенности в мотивах преступления. Это наяву «ум» может сколько угодно развивать теорию «арифметики», теорию преступления «по совести», может сколько угодно заниматься переименованием вещей, зато во сне все выходит наружу, хотя и в кошмарном виде.
Сны у Достоевского это обнаженная совесть, не заговоренная никакими «успокоительными, славными словечками».
Художник выявляет ответственность человека не только за преступные результаты его действий, не только за преступны средства, но и за преступность скрытых помыслов. Человек, по мнению Достоевского, ответствен даже за свои неосознанные желания.
«Знал ли я о страшных последствиях своего сговора с Ламбертом?»спрашивал себя Подросток, герой одноименного произведения Достоевского. И отвечает: «Нет, не знал». Но тут же добавляет: «Это правда, но так ли вполне? Нет, не так: я уже кое-что, несомненно, знал, даже слишком много, но как? Пусть читатель вспомнит про сон! Если уж мог быть такой сон, если уж мог он вырваться из сердца моего и так формулироваться, то, значит, я страшно много не знал, а предчувствовал… Знания не было, но сердце билось от предчувствий, и злые духи уже овладели моими снами» (речь идет о сне, в котором Подросток вместе с Ламбертом шантажирует Ахмакову). Сон этот предваряет явь: «Это значит, что все уже давно зародилось и лежало в развратном сердце моем, в желании моем лежало, но сердце еще стыдилось наяву и ум не смел еще представить что-нибудь подобное сознательно. А во сне душа сама представила и выложила, что было в сердце, в совершенной точности и в самой полной картине и в пророческой форме».
Раскольников, герой романа «Преступление и наказание», тоже «страшно много не знал, а предчувствовал». И человек, по убеждению Достоевского, ответствен даже за такие предчувствия, за то, что дал им волю, испугался превратить их в прямое знание.
При этом предчувствие злодейства, как писал Достоевский о пророческом сне Подростка, оказывается чрезвычайно притягательным, тогда как прямое знание его смысла и последствий отталкивает человека: «Это драгоценное психологическое замечание и новое сведение о природе человеческой». «Али ест закон природы, которого не знаем мы и который кричит в нас. Сон.» Не этот ли закон природы и кричит в детском сне Раскольникова как раз накануне преступления? Не этот ли сон (пусть пока не время) пробуждает в Раскольникове человека? У Свидригайлова таких снов уже нет. Ему видятся три сна, один кошмарнее другого. Но «вход» в эти сны и «выход» из них почти стерты, и трудно, почти невозможно понять (третий сон), когда Свидригайлов забывается, а когда приходит в себя. И это не случайно. Ведь грань бытия и небытия для него давно уже стерта. Эта грань как колеблющееся пламя свечи, которую Свидригайлов то зажигает, то гасит, и непонятно, когда он в самом деле ее зажигает и гасит, а когда ему это лишь мерещится.
Такие сны-кошмары у Достоевского не зеркальное повторение происходящего наяву, не дубликат действительности, а отражение ее в кривом и увеличивающем зеркале.
Многие сны в классической литературе, не будь им предпослано специальное авторское объяснение, что это именно сны, в сущности, ничем не отличаются от яви, они именно зеркально дублируют явь. Такие сны вполне могли быть заменены простым воспоминанием или ретроспективной картиной действительности. Такие сны условно-рассудочный прием и с художественной, и с психологической точки зрения.
Сны у Достоевского не заменимы ничем (кошмар Ивана Карамазова с чертом тот же сон). Это страшный трагический гротеск, позволяющий глубже понять реальность. «Совершалось все так, как всегда во сне, когда перескакиваешь через пространство и время и через законы бытия и рассудка и останавливаешься лишь на точках, о которых грозит сердце», пишет Достоевский в рассказе «Сон смешного человека». Ведущим мотивом в этом рассказе становится тождество жизни и сна. Именно в снах, полагал Достоевский, раскрывается действительный, подлинный мир, искажаемый днем нашим дурным и грубым сознанием. Тогда и жизнь с легкостью меняются местами: «Сон? Что такое сон? А наша-то жизнь не сон?» «Смешной человек» уверен, что истина, открытая ему в сонном видении, не становится от этого чем-то не достойным внимания. «Они дразнят меня теперь тем, что ведь это был только сон. Но неужели не все равно, сон или нет, если сон этот возвестил мне истину? Ведь если раз узнал истину и увидел ее, то ведь знаешь, что она истина и другой не и не может быть, спите вы или живете».
Итак, Достоевский очень широко использовал художественные возможности сна. Сон в его творчестве одна из форм художественного видения, позволяющая открыть и увидеть новые стороны человека и его жизни.
3. Иллюстрировано психологические и сюжетные сновидения в произведениях Ф. М. Достоевского
Для Достоевского-художника характерно представить развернутую, фантастически-реальную, связную картину сновидения с опорой на сюжет, детали и подробности. Поэтому А. Ремизов, исследователь творчества Достоевского, считает, что сновидения в произведениях писателя можно разделить на «иллюстративно-психологические и сюжетные».
Конечно, сны героев Достоевского запечатлеваются в нашей читательской памяти не менее сильно, чем явь его романов. Сны Раскольникова, сон Ипполита в романе «Идиот», сон Дмитрия Карамазова о том, что «дите» плачет, и, наконец, сон-апокалипсис «смешного человека» все это законченные притчи, новеллы, в которых воплощена философия автора-художника. Эти сновидения как «тексты в тексте». «Большие сны героев, как пишет Ф.Г. Казиров в книге «Творческие принципы Ф.М. Достоевского», напоминающие вставные новеллы, отличающиеся повествовательным характером и обилием массовых сцен, движут вперед сюжеты Достоевского и раскрывают внутреннюю драму героев. Эти сны не предсказывают события сюжета, а сами являются событиями, либо тормозя действия, либо стремительно толкая его». Эти сны можно назвать сюжетными, но и они иллюстрируют психологическое состояние героев, раскрывают то, что происходит с ними на уровне подсознания. Поэтому, наверное, такое четкое деление слов, которое предлагает Ремезов провести невозможно.
Сон это жанр. Поскольку мы привыкли к линейному существованию, нашему сну, фрагментарному и единовременному, мы придаем повествовательную форму.
Именно эти парадоксы при передаче своего сновидения пытается объяснить «смешной человек», герой фантастического рассказа Достоевского: «О, все теперь смеются мне в глаза и уверяют меня, что во сне нельзя видеть такие подробности, какие я передаю теперь, что во сне моем я видел им прочувствовал лишь одно ощущение, порожденное моим же сердцем в бреду, а подробности уже сам сочинил, проснувшись». А в конце рассказа он восклицает: «Сон? Что такое сон? А наша-то жизнь не сон?» Сны «смешного человека» носят и сюжетный характер, и иллюстративно-психологический: герой Достоевского соотносит сон и жизнь, но не противопоставляет эти два понятия и не соединяет их. Сон для него не выше жизни, не ниже ее, это тоже истинная жизнь в ее реальной перспективе или ретроспективе.
Для раннего романтического творчества Достоевского характерен образ мечтателя. Для слабого героя сон притягателен своими сладкими грезами, но он же окончательно расшатывает нервы и отнимает последние физические силы своими кошмарными видениями. Сон для романтиков оказывается предпочтительнее действительности, он вытесняет ее, далее получает статус самой действительности.
Так, повесть Достоевского «Двойник» начинается с пробуждения Голядкина от «долгого сна»: «проснулся он или все еще спит, наяву ли и в действительности ли все, что около него теперь совершается, или продолжение его беспорядочных сонных грез». Чем далее, тем более жизнь Голядкина начинает протекать «в каком-то полусне», «с безобразными видениями». Сон-греза переходит в сон-бред с такой тоской, «как будто кто сердце выедал из груди». В этих сновидениях он терпит «унижения от «развращенно господина Голядкина», и более того, он видит, как «с каждым шагом его, с каждым ударом ноги в гранит тротуара, выскакивало, как будто из-под земли, по такому же точно, совершенно подобному и отвратительному развращенностию сердца господину Голядкину. И все эти совершенно подобные пускались тотчас же по появлении своем бежать один за другим и длинною цепью, как вереница гусей тянулись и ковыляли за господином Голядкиным-старшим…Народилась наконец страшная бездна совершенно подобных, так что вся столица запрудилась наконец совершенно подобными». Перед нами сновидение, основанное на гиперболе, где явно прослеживаются традиции гоголевского абсурда (сон Шпоньки из повести Гоголя «Иван Федорович Шпонька и его тетушка»). Далее вся действительность в повести «Двойник» подчиняется для безумного Голядкина логике страшных сновидений.
Мотив жизни-сна в «Двойнике» является сюжетообразующим, как и в рассказе «Сон смешного человека». И в то же время сны Голядкина, как и сны «смешного человека», можно называть иллюстративно-психологическими. Они иллюстрируют раздвоенность сознания героя, для которого «настоящая» явь оказывается продолжением «вчерашнего» сна. «Сплю ли я? Грежу ли я?.. Что же это, сон или нет…» часто спрашивает себя Голядкин, который почти не различает грань между реальностью и сновидением.
Автор дает возможность герою пережить «сон-жизнь», а затем пробуждает его к действительности, повторяющей сон. Возможности героя проверяются сначала во сне, а потом в реальной жизни и Голядкин оказывается слабовольным автором (во сне) и слабовольным героем (наяву) собственного сюжета. В обоих состояниях он оказывается нерешителен, смирен и трепетен в ожидании провала, символизирующего мнимость его репутации, сориентированной на Магомета, Наполеона и других.
Итак, Достоевский, как справедливо заметил А. Ремизов, действительно обладал «сонным даром». Он владел большим искусством описания снов. Его сны можно назвать «снами в рассказах» (А. Ремизов), так как некоторые из них представляют собой законченные притчи, легенды, новеллы. И эти сны по праву можно отнести к сюжетным. Но Достоевский является и глубочайшим психологом: через сны он раскрывает тончайшие движения души человеческой, проникая в скрытые даже от самого героя тайники ее, высвечивая «здоровые» и «больные» точки в сознании человеческом, помогая герою найти в себе то, что может послужить опорой для конструктивного развития его личности, объясняя, что, напротив, ведет к ее разрушению.
4. Сон как способ отражения и постижения действительности в романе «Преступление и наказание»
4.1.Типы сна в романе «Преступление и наказание», их литературные источники
«Преступление и наказание» самый насыщенный сновидениями роман Ф.М. Достоевского. Можно говорить не только о снах-новеллах, но и о цикле снов в контексте романа. Рассмотрим цикл снов Раскольникова. Эти сны неравномерно распределены по тексту романа. Первый и второй включены в первую часть романа. Это сны, которые Раскольников видит до убийства. Третий и четвертый сны соответственно включены во вторую и третью части романа. Рассказ о последних снах возникает в Эпилоге.
Первый сон сам герой называет «страшным сном», «безобразным сном».
Он видит себя ребенком, ему семь лет. Он гуляет с отцом за городом. Душно, серо. На краю города «большой кабак». Странно, что рядом «церковь с зеленым куполом» и кладбище. Хохот, крики, драка. Пьяная толпа усаживается в телегу, и Миколка бьет лошадь. Наконец, кто-то кричит: «Топором ее, чего! Покончить с ней разом…» Мальчик бросается ее защищать, плачет, «обхватывает ее мертвую, окровавленную морду и целует ее, целует ее в глаза, в губы».
Раскольников просыпается «весь в поту» и решает отказаться от убийства: «Неужели ж я в самом деле возьму топор, стану бить по голове, размозжу ей череп… Я ведь не вытерплю, не вытерплю!»
С точки зрения литературоведа Р.Г. Назирова, недопустимо прямое прочтение образов сна: «Ошибочными являются все попытки буквального прочтения этого сновидения («лошадь - процентщица»). Вызванное внешними причинами, сновидение раскрывает внутреннюю борьбу». Нельзя не согласиться с критиком. Образы этого сна соотнесены не только с предшествующей сну действительностью, но и с будущим временем жизни героя. В этом сказывается закон обратного течения времени в сновидении (не только из прошлого в настоящее, но и из будущего в настоящее), закон, который открыл П.А. Флоренский и сформулировал его в работе «Обратная перспектива».
После убийства перед третьим сном Достоевский так передаст состояние Раскольникова: «Раздевшись и весь дрожа, как загнанная лошадь, он лег на диван…» «Разве я старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку!» Если соотнести этот сон со всей романной реальностью, то можно понять, что «страшный сон» Раскольникова содержит в себе образный аналог парадоксальных умозаключений героя. В разных образах этого сна перед нами как бы четыре роли, которые играет Раскольников в жизни: роль жертвы (кляча), роль убийцы (Миколка), роль свидетеля страданий (толпа), роль борца за униженных (мальчик). Все эти четыре роли живут и спорят в душе Раскольникова, но роль убийцы временно берет верх.
Второй сон - это сон-греза, который привиделся ему накануне преступления. Он видит себя в Египте, в оазисе, пальмы, голубая и холодная вода, «чистый, с золотыми блестками песок», он пьет воду прямо из ручья, но туту бьют часы, он просыпается и идет убивать. Пейзаж этого сновидения явно противопоставлен душному Петербургу, а холодная вода, голубой и золотой цвета сна позволяют представить, чего жаждет душа Раскольникова. К стихотворениям Пушкина и Лермонтова, которые указываются критиками как литературные источники этого сна, можно присоединить и Библию как первоисточник образов сновидения.
Место действия сна - Египет, страна, в которой на долю ветхозаветных персонажей выпадали всевозможные испытания. Испытания ожидают и героя романа. Красота образов этого сновидения на мгновение успокаивает Раскольникова.
Это сон - обман, который посылает судьба душе преступника накануне испытаний. Не только мотив жажды, но и мотив недопитой воды свяжет этот сон - грезу с последующими событиями романа. Только перед развязкой Раскольников подумает: «Если уж надо выпить эту чашу… Пить, так пить все разом …». А в момент признания он, как бы отвергая материальную сущность воды, отводит рукой воду: «Принесли воды. - Это я… - начал было Раскольников. - Выпейте воды. - Раскольников отвел рукой воду…» и внятно произносит роковые слова.
Третий сон - это бредовый сон, сон - кошмар, который снится Раскольникову на следующий день после убийства. Он помещен во второй главе второй части романа. Это сон во сне - он спал и проснулся. Ему мерещится, что на лестнице квартальный надзиратель страшно избивает его квартирную хозяйку. Много свидетелей, разговоры, стоны, жалобы. Потом все затихает. Раскольников испытывает «безграничный ужас», его мучает страх разоблачения. Это самый жизнеподобный из всех снов, принадлежащий к виду необъявленных снов. В этом сне в преображенном виде проступают события вчерашнего дня убийства. Страх, испытываемый Раскольниковым в комнате («Он хотел было запереться на крючок, но рука не поднялась…»), заставляет вспомнить пережитый ужас после убийства, когда он обнаружил, что дверь была не заперта на крючок, а потом притаился за дверью и слушает, как снаружи стучат, зовут старуху, разговаривают о том, что дверь «не на замке, а на запоре, на крючке то есть» - «значит, кто-нибудь из них дома». Когда он стоял тогда за дверью, ему казалось, что «он точно окостенел, что это точно во сне, когда снится что догоняют, близко, убить хотят, а сам точно прирос к месту и руками пошевелить нельзя».
И в этом сне после убийства Раскольников не может руки поднять и чувствует: «страх, как лед, обложил его душу, замучил его, окоченил его». Сон приснился Раскольникову после визита в контору, куда его вызвали по жалобе хозяйки. Сон рожден и агрессией Раскольникова против хозяйки, которая в самый неожиданный момент завела тяжбу о взыскании платы за комнату. В этом сне явно присутствует остаточная энергия убийства, нет мотивов раскаяния, но максимально нарастает мотив даже не страха, а нестерпимого ощущения безграничного ужаса».
В этом сне тоже есть деталь, которая соотносит Раскольникова с жертвой: услышав во сне голос поручика Пороха, «он затрепетал как лист», а в сцене убийства Лизавета «задрожала как лист».
Но еще ранее, после первого сна, авторы замечают: «Он дрожал как лист». Страх перед поручиком возродится в финале романа, в момент признания в конторе (услышав «знакомый голос»), Раскольников, пишет Достоевский, «задрожал». Ощущения жертвы, таким образом, переадресованы убийце, который сам позже попадает в положение жертвы.
В третьем сне Раскольников в отчаянии произносит фразу: «Что это, свет перевернулся что ли?». Эта фраза роковым образом предопределит особенности четвертого сновидения, события которого разыгрываются, как считает М.М. Бахтин, по законам карнавального действа. «В сне Раскольникова, - пишет М. Бахтин в книге «Проблемы поэтики Достоевского», - смеется не только убитая старуха (во сне, правда, ее убить оказывается невозможно), но смеются люди… смеются все сильнее и слышнее. Далее появляется толпа, множество людей и на лестнице и внизу… Перед нами образ развенчивающего всенародного осмеяния на площади карнавального короля - самозванца». Помимо «Пиковой дамы», М. Бахтин называет и другой источник этого сна - троекратный пророческий сон самозванца в трагедии А.С. Пушкина «Борис Годунов». Некоторые исследователи творчества Достоевского, в частности В.В. Савельева, указывают и еще один возможные литературный источник. Действия сна Раскольникова происходит поздним вечером. Герой видит «полную луну», которая «светлела все ярче и ярче»; чуть позже он попадает в гостиную: «вся комната была ярко облита лунным светом», огромный круглый, медно-красный месяц глядел прямо в окна». По народным представлениям, видеть полную луну во сне для людей, совершивших преступление, - это плохой знак, и Достоевского, прошедшему каторгу, вероятно, была известна эта примета. Но образ месяца-луну явно перекликается, как считает В.В. Савельева, с образом яркого месяца луны в балладе П. Катенина «Убийца». Природное светило оказалось единственным свидетелем убийства, и преступник не может вынести его грозного ока:
Все сияет; но он один садится
К косящему окну.
То засмеется, то смутится.
И смотрит на луну…
Взглянул, а месяц тут проклятый
И смотрит на меня,
И не устанет, а десятый
Уж год с того ведь дня.
Убийца в балладе не выдерживает и признается в своем преступлении. Глядя на месяц в окне, Раскольников думает: «это от месяца такая тишина, он, верно, теперь загадку загадывает».
Кроваво-красный месяц этого сна ритмически перекликается и с «ярким закатом яркого красного солнца», которое Раскольников увидел накануне убийства, проходя через мост.
Четвертый сон - это сон о повторном убийстве старухи. Действие как бы возвращается вспять, но теперь трагедия убийства оборачивается комедией.
Сон становится как бы ответом судьбы на реплику Раскольникова: «О, как я ненавижу теперь старушонку! Кажется, бы другой раз убил, если б очнулась!». Композиционно сон расположен прямо в центре романа. Он помещен в конце третьей части и делит роман на две триады. По своей композиционной и сюжетной значимости он соотносим только со сном Татьяны в романе «Евгений Онегин» и с видением Германа в повести «Пиковая дама».
Это сон-катастрофа, который ставит героя перед выбором: покаяние или безумие и самоубийство.
Проведя героя через осмеяние и признание в убийстве, Достоевский заставляет Раскольникова пережить период отчуждения и долгой болезни.
Последнее, пятое сновидение Эпилога существенно отличается от предыдущих. Это не один сон, а сжатый пересказ тех снов, которые снились Раскольникову во время болезни в острожной больнице. Он называет их «бессмысленным бредом», «горячешными грезами». В этих снах нет самого Раскольникова как действующего лица. Это сны о какой-то страшной болезни, пришедшей из глубины Азии в Европу. Ее разносят «микроскопические существа», «трихины», которые обладают умом и волей и вселяются в тела людей. Мир гибнет, но спасаются несколько, которые должны «начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей».
Это сон о мировой катастрофе, конце света, сон апокалипсис и пророческий сон, в котором, как утверждают исследователи, представлено творчество Достоевского о мировой войне и революции.
Одновременно - это и сон-предупреждение, после которого Раскольников окончательно разочаровывается в своей теории о праве сильного на убийство пусть даже ради благородной цели.
Итак, создавая в своем романе «Преступление и наказание» разные типы снов, Достоевский через них раскрывает внутреннюю драму героя. Писатель глубоко проникает во внутренний мир своего героя, обнажая его состояние на уровне подсознательного, через разные сны: «страшный сон», «безобразный сон»; сон-греза, сон-обман; бредовый сон, сон-кошмар, сон-катастрофа, сон-апокалипсис и пророческий сон. Действительно, сон у Достоевского - это сложный художественный прием, позволяющий проникнуть в самые глубины человеческого сознания, исследовать, как психоаналитику, малейшие движения души человеческой и показать процесс духовного, нравственного перерождения этой души во всей его сложности и мучительности. Сновидения Раскольникова опираются на интимный опыт переживания и переосмысления прочитанных литературных текстов. Так, литературными источниками его снов (в преображенном виде) являются стихи и проза А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, П. Катенина и другие произведения русской классики.
Опора на фольклорно-мифологические, библейские и литературные источники является одной их характерных особенностей художественной типологии Достоевского.
4.2 Хронотоп сна и пространство реальной действительности в романе Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание»
Любое художественно произведение - это всегда целостный образ мира, художественный аналог действительности. Все явления реального мира и все события человеческой жизни происходят во времени и пространстве.
Раскрытие многомерности реального времени и пространства (главных свойств бытия), в котором живет и борется человек, составляет один из важнейших аспектов изображения мира в искусстве и литературе, в особенности в реалистической прозе 19 века.
Писатель не только рассказывает о событиях, происходящих во времени и пространстве, и о том, как эти события, их реальное время и пространство отражается в сознании герое, но и строит свое повествование в определенной временно и пространственной перспективе испытывает ею героев, их моральный и психологический потенциал.
Кроме того, важно и отношение писателя к изображаемому им времени и месту, его оценка этого места и времени в свете присущей ему шкалы ценностей, перспектив прошлой и будущей истории человечества.
Художественное Время и Пространство (хронотоп) настолько органическая часть произведений Достоевского, так тесно связна с эстетическими идеалами писателя, его мироощущением и мироотношением, что присутствует во всех его произведениях, в романе «Преступление и наказание» в особенности.
В романе Достоевского «Преступление и наказание» мы постоянно встречаемся как со стремлением автора предельно выразительно и точно воссоздать самый ритм различного, сменяющегося восприятия времени и пространства, свойственный в тот или иной момент Раскольникову, так и с постоянным включением отдаленного прошлого в настоящее, а настоящего в будущее.
Вот почему один из ведущих видов хронотопа в его романе - хронотоп сна, а тип построения этого хронотопа чаще всего ассоциативный.
Но хронотоп сна связан в романе с хронотопом реальной действительности, окружающей героя.
Вспомним:
«-Какая у тебя дурная квартира, Родя, точно гроб, сказала вдруг Пульхерия Александровна, - я уверена, что ты наполовину от квартиры стал такой меланхолик.
- Квартира? .. - отвечал он рассеянно. Да, квартира много способствовала … я об этом тоже думал … А если бы вы знали, однако, какую вы странную мысль сейчас сказали, маменька, - прибавил он вдруг, странно усмехнувшись».
И еще:
«Я тогда, как паук, к себе в угол забился. Ты ведь была в моей конуре, видела… А знаешь ли, Соня, что низкие потолки и тесные комнаты душу и ум теснят! О, как ненавидел я эту конуру! А все-таки выходить из нее не хотел. Нарочно не хотел!».
Если сопоставить эти пространственные образы («гроб», «конура», «угол», «низкие потолки», «душные комнаты») с хроникой тех проклятых тринадцати дней, с той болезненной лихорадкой времени в романе, когда Раскольников то боится опоздать на преступление, то спасается от погони, то можно увидеть, что тот «гроб» и та лихорадочная хроника - это хронотоп души Раскольникова, загнанной в тесное, душное пространство, замкнутое до предела, из которого герой лихорадочно ищет выхода.
А теперь другой хронотоп: скромное кладбище, дорога, захолустный кабак - типичное для старой России место людского притяжения, своеобразный «клуб».
Кабак, который привиделся во сне Раскольникову, и похож на другие, и не похож. Да, поначалу он, вызывает обычное впечатление пестроты, угарной удали, но к нему примешивается сразу оттенок чего-то зловещего. «Это «кабак», всегда производивший на него (Раскольникова) неприятнейшее впечатление и даже страх, когда он проходил мимо его, гуляя с