Добри Войников "Криворазбраната цивилизация"
Не стоит забывать и о том, что Войников искренне и чисто любил Болгарию, был патриотом не на словах, много и плодотворно размышлял о судьбе народа, где бы тот не находился. Особенно его, дитя степи Добруджа, привлекала красота родной природы, море, и, как их отражение, народные песни. Так что, в чем - в чем, а в отсутствии патриотизма и злобствовании по отношению к своей нации Войникова обвинять по меньшей мере нелепо.
Итак, сюжетно «Криворазбраната цивилизация» весьма проста: в дом Коста-хаджи, - живущего патриархально и правильно болгарина, - проникают два явно шутовских персонажа: грек Маргариди, шарлатан, выдающий себя за доктора, и, весьма похожий на знаменитого Голохвастова из «За двумя зайцами», молодой болгарин Мотю, посланный в Европу с целью обучения, но лишь растративший отцовские деньги. Эти мнимые цивилизаторы могли вызвать только смех и издевку зрителя, если бы не приносили несчастье в приютивший их дом…
Но пьеса не так проста, как кажется. В ней комичное начало чередуется с драматичным, а смех – со слезами. Именно поэтому, фактически, она одна пережила своё время и до сих пор не сходит с подмостков болгарских театров. Рассмотрим ее подробнее.
Коста-Хаджи с момента своего появления на сцене, выступает рупором идей патриархальности бытия, оплакивая загубленные традиции некогда гордого и славного народа: «За едение време стане, вий се́ не сте още готови, манджата ви се́ още неувряла, се́ тряба да чакам. …да стане и тя с време, като сяко момиче, да земе да полей на баща си, да попримете и поочисти из къщи, да ми приготви кафето, да ми пообърши калеврите» («Вы еще не готовы, нужно ждать, пока время настанет, не всё вы еще сготовили. Не весь стол с чарками полный… Ибо сказано, добрая дочь да приидет, возьмет она хлеб с поля отца своего, примет в наследие дом и очистит его, и приготовит кофе, и заточает башмаки…) [12]. Сама по себе речь Коста-Хаджи явно стилизована под библейские сентенции, беззлобно пародируя их. Подобный же прием использовал великий еврейский писатель Шолом-Алейхем в своем «Тевье-молочнике», где главный герой, - тоже отец семейства, - на каждое слово приводил перекрученную им «цитату» из Писания.
Однако общий смысл нее стал от этого менее значимый. Стол и очаг, - важнейшие атрибуты семейной общины, - были преданы забвению. Дом лишился своего патриархального, милого сердцу старика-отца, уклада.
Да и самому "патриарху" Коста-Хаджи трудно поддерживать прочные традиции старины, ведь сам он выглядит чуть ли не как экспонат из музея, элемент другой, давно ушедшей культурной традиции. В ремарке описана его одежда: «с потури, ферменя, фес, седнал на мендерлика, с дълъг чибук» («в свитке и шароварах, на голове – феска, сидит на лавке, держа в руках трубку с длинным чубуком») [13]. Сам его нарочито ортодоксально-восточный вид – более чем явная антитеза современности, к которым пристрастились его жена и дети.
Болгарская мать Злата, которая по самой своей природе должна была бы удержать семью от зла, и продолжать род, в пьесе доходит просто до абсурда, потворствуя превращению своих детей в нечто иное. Димитраки (брат Анки) и сама Анка очень гордятся тем, что стали похожи на французов, и мама их поддерживает в этом: «Виж, като си доде от Авропата, какъв са изменил. Поприличал на френче: сякаш не е наш син» («Посмотрите только, какой пышный Аврора тут явился? Фрак надел – и словно не наш сын стал…») [14]. Анке она говорит: «Като са накичи, сякаш не е българка… Тебе Анка ти мяза на съща вранцузойка» («Ты уж и не болгарка вовсе… Ты, Анка, мадама совсем стала французка») [15].
.Ничем не сдерживаемые, брат и сестра стали совершенно не похожи на своих родителей, не только внешне, но и внутренне отравились «иностранщиной». Особенно болезненным является для автора «Криворазбранатой цивилизации» замена языка, который является одной из важных, если не самой важной характеристикой национальной самоидентификации. Язык Димитраки и Анки донельзя засорен псевдо-французскими словами-«уродцами», про которые очень метко сказал Грибоедов: «смесь французского с нижегородским».
Недопустимое отрицание отцовских нравов очень скоро перерастает в отрицание самих себя: «Да не ми ставаше баща. Защо господ не ма е дал дъщеря на един европеец, на един цивилизован баща?» («Не, ну как можно иметь такого отца? Почему Бог не дал мне, такой европейской дочери, цивилизованного отца?») [16], и Димитраки: «Да зная, че има (показва с пръста си) толкози месо българско у мене, отрязвам го и го хвърлям на кучетата» («Да знай я, что там (указывает на себя пальцем) есть хоть немного мяса болгарского, вырезал бы его и бросил бы псам!») [17]. Это искажение болгарской личности, хоть и поданное автором в гротескном плане, не может простить Войников своим героям.
Морализируя на тему патриархальности и правильного образа жизни, автор прямо указывает на виновника хаоса в системе ценностей болгарской семьи – «мусью» Маргариди, наказав его бесславной смертью. Это символическое возмездие злу, которое дерзает нарушить мир в родной для Войникова стране, посеять раздор и повсюду творить свое черное, растлевающее дело. Именно душевная боль, тревога за только-только начавшую возрождаться Болгарию, и особенно за ее молодежь, заставило Войникова исказить жанр комедии, вплетя в нее трагический финал.
Ярко и сильными, уверенными штрихами рисуя модель болгарского самосознания, приветствуя начавшееся возрождение, драматург показывает в пьесе ее полный антипод. В рамках национальной идеи, которую он вывел в своих исторических драмах, Войников дает болгарам урок, сочетая его с патриотическим энтузиазмом. Прямо вытекающим из всего предыдущего опыта истории следующим шагом должно было бы стать создание национального болгарского государства, в котором вольные и счастливые болгары заживут на славу, не отторгая при этом всего остального человечества. Всеми силами приближая зарю этого прекрасного дня, Войников, все еще полный страха и сомнений, задается самым главным вопросом о национальной идентификации: «Кто мы, болгары?», адресуя его современникам. И, с позиций присущей театральности динамической условности, пытается ответить на этот вопрос.
Драматическая коллизия, создаваемая сравнениями болгарских и иностранных стилей жизни (средоточьем которых являются населяющие Болгарию инородцы) должна, по мнению автора, всегда и однозначно решаться в пользу собственной, национально-патриотической позиции. Всё же наносное, пустое, смутное и откровенно вредное, вся «иностранщина» во всех сферах жизни, - но особенно, в образовании, - чинят препятствия на пути национально-культурного возрождения и самоидентификации болгар.
И Войников верит, что это вполне возможно: знать самое лучшее из того, что может подарить миру западная цивилизация, но при этом оставаться самими собой. Великий украинский поэт Тарас Шевченко очень точно охарактеризовал эту мысль: «Учитесь, читайте, чужого навчайтесь, й свого не цурайтесь» [18].
На мой взгляд заслуживает особого рассмотрения вскользь упомянутый выше вопрос, - почему, вопреки своему бесспорному таланту комедиографа, в финале «Криворазбранатой цивилизации» Войников нарушает конвенции жанра, и последние сцены звучат трагедийно?
Как очевидно, тема пьесы подсказана Д. Войникову самой жизнью. Изолированный на протяжении более четырёх веков, болгарин обнаруживает свою отсталость в культурном и экономическом развитии от соседних народов, и это зарождает в нём до предела заниженную самооценку и комплексы.
С гениальным ощущением характерного, автор изобразил своих героев детей балканских нравов, но живущих с амбицией перескочить ограничивающее их бытие и сравняться со слишком мифологизированной, вымышленной и окарикатуренной европейской жизнью, цивилизованностью. Как отмечалось выше, Войников выбирает носителями цивилизации откровенных прохиндеев, но уже с самого начала их появлении на сцене, понимаешь, что перед тобой не клоуны, веселящие зрителя. Ещё в предисловии к пьесе, а после – развитие сюжета и судьбы героев, красной нитью проходит угроза национальной самоидентификации, которую таит в себе обезьянничание, подражание цивилизации, увлечение модной одеждой и прическами, смехотворные усилия танцевать незнакомые танцы – всё это не только смешит зрителя, но и сознательно отвращает его от подобного типа поведения.
Хотя в «Предисловии» автор уточняет, что пишет комедию характеров, смешное в поведении героев преломляется сквозь призму времени, в котором они живут. Заглавие комедии фиксирует именно связь между проявлением комического и в обстоятельствах: «кривое» понимание как знак определённых особенностей психики провоцировано новым, «цивилизацией», которая подвергает испытаниям всех – и мудрых, и глупых.
Для ядра сюжета Добри Войников берет классическую коллизию, сосредоточенную на перипетиях замужества главной героини. Автор представляет традиционный для подобного конфликта любовный треугольник – Маргариди, Мотю, Анка.
Следуя утверждённым в европейской литературе принципам композиции, драматург организует пьесу в пять действий. Сюжет разворачивается динамично, ещё в начальных сценах первого действия писатель успевает ввести зрителя в атмосферу дома «Мадам Златы», представить главных героев и очертить зародившийся конфликт между членами семьи. Второе действие вводит партии остальных персонажей – бабы Стойна, Моти. Именно здесь впервые идет речь о предстоящей Анкиной свадьбе, оповещенной свахой. Это даёт последующий толчок в развитии сюжета: оно заставляет Мадам Злату стать более настойчивой в ухаживании Маргариди как будущего зятя; оно ещё больше обостряет отношении с Костой-Хаджи, который выбрал в супруги для своей дочери Мотю.
Столкновение героев выходит за тесные рамки дома, в него вовлечена городская молодёжь, которую Маргариди учит танцевать («дансинговать»), и турецкие полицейские, арестовывающие Мотю по доносу доктора. Встреча бабы Стойны и Маргариди в третьем действии – краеугольная для раскрытия двух типов мировоззрения, которые Войников рисует в пьесе. Оба героя используют самое сильное оружие, которым обладают в борьбе друг против друга: для бабы Стойны это магия, которую она насылает для того, чтобы «лопнул Антихрист». Для Маргариди это способ прибегнуть к услугам репрессивной власти, чтобы устранить своего конкурента. Именно в этом действии доктор в первый раз откровенно раскрывает перед зрителем свои намерения: «Ролата отива чудесно... Како дяволите, едни простаци не ще излъжа?» («Роль идет чудесно... К черту, если не смогу обмануть этих простолюдинов?») [19]. Это действо тем более знаково, потому что именно в нем Мотя и его друзья занимают категорическую позицию по отношению к сегодняшней цивилизации.
Четвёртое действие стремительно подводит конфликт к развязке. Маргариди устраняет все преграды к своей цели. Анка остаётся сама и лишь в последних действиях доктора усматривает опасность для себя: «А! Маргариди... Ах, боже, какво ли мисли! Гаче той не са шегува. Боже мой!» («А! Маргариди… Ах, боже, что за мысли! Кажется, что он не шутит. Боже мой!») [20]. Сюжет приобретает мрачно-драматическую окраску.
В пятом действии происходит развязка произведения. Тут краски очень сгущены, комическое исчезает полностью. Изменения, которые произошли в семье Косты-Хаджи, в судьбе Анки, в намерениях Моти необратимы и непоправимы. Счастливый финал невозможен, девушка опорочена, её семья обесчещена, Маргариди убит.
Итак, Зло наказано, но добродетель не восторжествовала, она безвозвратно скомпрометирована. Писатель нарушил одно очень важное условие, которому должна подчиняться комедия, для того чтобы сохранить смешное не перейдя в трагедийное. Это сохранение чувства, что происходящее на сцене – не более, чем игра, что (как уточняет проф. Исаак Паси) в пределах смешного порок – игра, что «комедийный злодей – это только мелкий пакостник, чья злость серьёзно не касается его партнёров и скорее являются игрой во зло» [21]. Эта мера нарушена в финале. Почему?
Попробуем ответить на этот вопрос в свете анализа женских образов. Не случайно в центре комедийного сюжета поставлены мать Злата и её дочь Анка. Перемена болгарской жизни в период т. н. Возрождения, переход от традиционного к современному бытию делает из женской судьбы и поведения одну из самых актуальных тем. Так как на «территории слова» до конца XIX в. доминирует мужчина, только его идеи и понимания рисуют женский образ, как в данном случае, регулирующий ценности в мире возрождающейся нации.
Попадая в мир распадающихся родовых связей, мужчина периода Болгарского возрождения пытается сохранить одну минимальную устойчивую и надежную единицу бытия, которой является женщина, посвященная только своей семье – супругу и детям. Бдящая над «царством семьи», женщина возлагает на себя непосильную задачу остановить ход времени и сохранить за мужчиной знакомый ему патриархальный оазис. Героини комедии пытаются преодолеть границы этой территории, и драматург жестоко их наказывает за этот порыв.
На любое проявление желания женщины оторваться от домашнего долга или получить большую независимость, словесность эпохи Возрождения смотрит с подозрением. Это более чем ясно усматривается и в отношении Войникова к двум героиням комедии – Марийке, которая, в сущности, является представительницей национальной образовательной программы, и Анке, которая представляет саму себя. Вообще, возрожденческое слово о женщине вызвано идеей реабилитации её позиции в семье, а не предоставлением для неё новых социальных перспектив. И мужчины, и женщины-литераторы не ставят под сомнение аксиому: предопределённым природой полем деятельности для женщины является дом. В сущности, и героини Войникова не обладают другой идеей своей судьбы, кроме получения большей свободы выбора, но только в рамках семьи. В пьесе появляется просвещенная женщина (Марийка), но, - смоделированная по понятиям автора, - она приветствуется, поскольку, по сути, не разрушает, а укрепляет устои патриархально-семейного порядка.
Войников искал историю, которая бы иллюстрировала важнейшее изменение в болгарской жизни – изменение в бытовом поведении нового человека. Это определяет и место действия: ещё во вводящих ремарках уточняется, что «сцена предполагается в одном городе в Болгарии». И это справедливо, ибо только в городе возможны установки, которые начинают компрометировать освященный веками порядок жизни, предписывающий беспрекословное подчинение в рамках семейной иерархии. Так драматург открывает одну действительно остроконфликтную ситуацию: начало распада в самом ядре традиционного жития, в вековечном порядке. С самых начальных сцен зритель без усилия узнает характер зарождающегося конфликта – столкновение между мечтами молодой героини о свободе при выборе мужа и грубым диктатом её консервативного отца Косты-Хаджи.
Комедия Войникова нацелена воздействовать на публику, которая разделяет представление, что предназначение женщины – быть послушной супругой и дочерью. Комическое в «Криворазбраната цивилизация» строится именно на отклонении от этих стереотипов, представленных как глупость. В своем желании изобличить, предотвращая от подражания, автор обращается к гротеску и превращает мать Злату в карикатуру на взрослую женщину, полную легкомыслия и глупых фантазий. В поведении её дочери Анки внимание акцентируется на суете, опять-таки легкомыслии и мечтах о расточительной жизни. И Злата, и Анка мечтают о вымышленном мире, в котором женщина не рабыня и не прислуга своего мужа. Они, - попав во власть утопии, - искренне верят, что европейские дамы ничего не делают, а вся идея о женском счастье сводятся к тому, чтобы беречь лицо от солнца, и носить перчатки, чтобы руки были всегда гладкими.
Образам легкомысленных до абсурда героинь Войников противопоставляет хитреца Маргариди, который обманывает женщин, одновременно смеясь над их доверчивостью, а в последнем действии даже открыто издевается! В сущности Войников находит повод для смеха и в поведении своих мужских персонажей, но ядром пьесы является именно поведение двух «цивилизованных» женщин, и это совсем не случайно.
«Криворазбраната цивилизация» еще в предисловии называемая «деморализация, разврат», и это ясно подсказывает позицию Войникова. По нему, подражание модам – это только её внешнее проявление. Суть этого искажённого понимания проявляется и в возможности желания женщины отклониться от своей традиционной роли покорной рабыни, воспитывающей своих дочерей в труде и послушании. Как в этой связи не вспомнить знаменитые стихи Некрасова:
«Три тяжкие доли имела судьба,
И первая доля: с рабом повенчаться,
Вторая – быть матерью сына раба,
А третья – до гроба рабу покоряться…»
Посредством пьесы Войников борется за то, чтобы женщина осталась супругой, матерью и дочерью, подчиняющейся воле мужчины. В полемике со своей непокорной супругой Коста-Хаджи, выражающий, без всякого сомнения, взгляды автора, печётся о будущем Анки: «Бе, хей, будала, хората не же гледат ней ръцете, краката, а же питат дали е изпечена на къщна работа, дали же я бъде за домашница» («Люди не посмотрят на её руки, ноги, а спросят, делает ли работу по дому, и будет ли из неё хозяйка») [23].
Самой радикальной чертой в образе матери является именно её бунт против принятых традиционных женских обязанностей – воспитание детей, почёте и уважении к старикам, и в заботе о хозяйстве. И у её сына Димитраки, и Анки нет уважения к взрослым, и эта осознанная позиция – самое яркое проявление их идеи к переменам. Для Златы, как и для Анки, работы по дому – это рабство. Вот почему значительная часть комического потенциала вложена в усилия матери не выполнять свои обязанности в приготовлении еды для мужа.
Поведение Златы не только недопустимо, оно попросту немыслимо для болгарской традиционно-патриархальной жизни. Она полностью игнорирует и переворачивает установленную и всемерно охраняемую традицией культурную модель общества. Классическое представление о матери, созданное в болгарской литературе, формирует её в двух ипостасях – как «мать-мученицу» и «мать-святую», самоуничтожающую себя во имя добра семьи, и воспитывающую своих дочерей в той же поведенческом ключе. Но Злата отказывается от двух этих ролей: она уже не согласна быть домашней рабыней, и не желает воспитывать рабыней свою дочь.
Особая изобретательность Войникова проявляется в четвёртом действии, когда, притеснённые решением Косты-Хаджи выдать Анку за Мотю, мать и дочь обсуждают свою судьбу: «Лъки, че дамите! И не си мият и не намазка!» («Везет этим мадамам! И не стирают, и не мажут!») [24], - воскликнет Злата, погружённая в свои иллюзии и называет болгарок «черными рабынями», порабощёнными не «турками», а домашними обязанностями. На это Анка ответит: «По-добре смърт, отколкото такъв живот» («Лучше смерть, чем такая жизнь») [25] – фраза, которая неожиданно пародийно повторяет сакральную инструкцию эпохи «лучше смерть в героической борьбе, чем обесчещенная жизнь» (Г. Раковски). Так через пародию Войников показывает предельно откровенно, что иерархия ценностей, действительная в мире мужчин, является недоступной и прямо недопустимой для женщины.
Подобный казус предлагает и интерпретация самой желанной мечты Анки путешествовать, увидеть мир, которую Злата горячо поддерживает и разжигает, а не обустраивать дом и замуроваться возле очага. И это одно из жесточайших издевательств, которые текст проделывает над своей молодой героиней – ее мечта о путешествии пародирована поездкой в соседнее село.
Таким образом, текст «Криворазбраната цивилизация» ставит нас перед следующим разломом в словесности эпохи Болгарского возрождения: высокая ценность «героя пути», которая внушала литература от Софрония Врачанского до Христо Ботева, высмеяна и низведена до жалкого состояния приговором желанию женщины путешествовать. Иначе говоря, мужская интерпретация женских прав и обязанностей настойчиво ставит вопрос: насколько правомерно говорить о болгарском Возрождении и Освобождении, и насколько стоит вопрос об изменении в статусе только одного из полов…
Финальные сцены четвертого действия пьесы информируют через реплику слуги о предпринятых Костой-Хаджи репрессивных действиях по отношению к матери после бегства Анки: «изпъди, че е циганин от дома ...» («выгнал ее как цыганку из дома…») [26]. Таким образом, драма определяет нужные для подобного случая меры – тот, кто не вписывается в установленный порядок, должен быть изгнан. Сравнение героини с цыганкой для болгарских разговорных навыков – это синоним на первом месте её бездомности. Это, в сущности, есть самое большое наказание, которое может изобрести для женщины традиционный порядок.
Завершающие пьесу сцены, построенные в стилистике театра Войникова, подчеркнуто статичные: зрителю дана возможность наблюдать, буквально – осмотреть позы героев: Мотю стоит над Маргариди с саблей, пронзающей грека, Злата и Анка стоят замершие в отчаянном объятии…
После чего все становятся перед публикой и запевают дидактическую патриотическую песню. Объятие двух женщин является своеобразной репликой приведенного в ужас и беспомощного объятия Адама и Евы, изгнанных из Рая после их безрассудного проявления свободы выбора. Маргариди - «дьявол нечестивый», искуситель, - лежит убитый в ногах у Моти, и при желании, можем прочесть в имени мстителя бытовой вариант святого Дмитрия, пронизывающего своего врага и провозглашающего победу порядка над хаосом.
А финальная песня провозглашает желанную утопию эпохи Болгарского возрождения:
«Славно, честно и почтено
за младите в днешньо време
да са държат у своето
прадедно народно име.
Младите, що са предават
в лъскавата цивилизация
смешни пред света се правят,
лекоумност ги назначя.
Секи момък, сяка мома
от рода си да залюбва:
таз любов за тях е сама,
що природно ги събира.
Да сме верни в секи случай
на народний си обичай:
чуждото за нас е странно,
че за други е скроено».
(Последнее четверостишье: «Быть всегда верными народному обычаю: чужое для нас странно…»). Обратите внимание: в языке эпохи одно из осуждаемых качеств – это быть странным. Потому что странность говорит о различии…
Не случайно в «Криворазбраната цивилизация» синонимом чужого и объектом насмешек являются французские фасоны «цивилизованных». Давая социальные рецепты, литераторы эпохи Болгарского возрождения задают как модель или немецкий, или английский вариант женской идентификации, вероятно не только из-за личных наблюдений и пристрастий, а потому что, - подсказывают многократно публицисты времен Войникова, - француженка была компрометирована как воспитательница после поражения её родины в войне с Пруссией (1870 г.). Так на место восхищения идеями французской революции становится легкомыслие и расточительность французской жизни, а вложенная в уста исполненного похотливыми намерениями Димитраки реплика «жена като свободно от мъжете» («женщина так же свободна, как и мужчина») [28] оказывается худшим советом для женской эмансипации.
Писатели эпохи Болгарского возрождения, - в том числе и женщины, - не возражают против традиционного понимания, что женщине самой природой предопределены домашняя сфера и конкретный тип поведения, тем более уважение и послушание. Отклонение от этого стереотипа оценивается сквозь призму морали как падение. Одним из сильнейших репрессирующих женщину патриархальных механизмов является именно обязанность сохранить свою «честь». Вот потому Войников не сберегает Анке опороченность, а Злате – потерю чести семьи. Любовная игра, какими в сущности являются отношения между Анкой и Маргариди, не имеет социального престижа и является осуждаемой, потому что легитимирует непрактичность, не направленность к реализации женщины, которая может осуществиться только тогда, когда она станет законной супругой и матерью. Поэтому именно свадьбу выбирает Войников как праздник в пьесе, а покушение на свадьбу, что фактически совершает Маргариди, является покушением на самоё сердце порядка. Таким образом, «криворазбраната» цивилизация оказывается нацеленной в ядро патриархальной культуры – она угрожает не чему-нибудь аморфному, а самому что ни наесть конкретному дому и семье.
Именно это объясняет то, почему в финале автор покидает границы смешного, а на сцене остаются лежать трупы одного мужчины, одной любви и одной женской иллюзии!
Общий и главный вывод, который мы, современники, - вслед за первыми театральными зрителями Болгарии, - можем сделать из «Криворазбранатой цивилизации» – это однозначный и резкий протест против пустого и бездумного обезьянничания, потакания нелепостям, нечистоплотности и откровенно разлагающему влиянию инородной цивилизации Запада. Вслед за Войниковым, мы должны не просто поверить, но и воплотить в жизнь его мечту, о которой уже говорилось выше: вполне возможно знать самое лучшее из того, что может подарить миру западная цивилизация, но при этом оставаться самими собой.
Подобно ребенку, мы растем в этом мире, среди окружающей нас действительности. Мы впитываем ее всем своим естеством, то, что предлагают нам наши родители, то, что им, в свою очередь, предлагали их родители, и так далее, до седых, далеких предков. Не всё донесенное ими до нас однозначно плохо и далеко не всё безнадежно устарело, ибо есть вечные, как само человечество ценности: любовь, вера в Бога, чистота души, стремлением создать семью, тяга к родительскому гнезду, трудолюбие и самоидентификация.
Как и любые проявления человеческой натуры, они имеют свои оборотные, отрицательно-негативные стороны, ибо правы бр. Стругацкие, писавшие, что «не можешь создать аверс без реверса и правое без левого... все, что ты умеешь, и можешь, и создаешь доброго, - отягощено злом?..» [29] И только от нас самих зависит ЧТО мы выберем: «добро» или «зло» в. этих, казалось бы, естественных для каждого нормального человека истинах. Ведь как просто и страшно любовь может превратиться в ненависть, вера – в безбожие, чистота души – в порочность, стремление создать семью – в разврат, тяга к родителям – в жестокость к старым и слабым, трудолюбие – в лень, а самоопределение, как принадлежность к народу, - в безродный космополитизм!
Как же не ошибиться? Каким же нужно быть, - или, стать, - чтобы совершить правильный, верный, единственный выбор? Как получать удовольствия, но такие, за которые потом не будет стыдно? Ответ на эти вопросы отнюдь не праздный и тем более не однозначный. Философские школы разных стран и в разное время пытались разрешить его, и то общее, что они вывели, был критерий силы духа.
Сильные духом, - люди, умеющие сказать самим себе «Стоп!», умеющие себе отказывать, различающие добро и зло, не идущие, как бараны, вослед соблазнам, - они сделают правильный выбор. Не сразу, возможно, не без набивания шишек и синяков, не без срывов и падений, но обязательно сделают! Потому-то они и восходят на вершину жизненного Олимпа, возможно, материально не преуспев, возможно, не став ни Ротшильдом, ни Гейтсом, ни Абрамовичем, но зато морально чистые и спокойные, находящиеся в гармонии как сами