Xreferat.ru » Рефераты по зарубежной литературе » Символика романа Л.Н. Толстого "Анна Каренина"

Символика романа Л.Н. Толстого "Анна Каренина"

Размещено на /

Содержание


Введение

Глава I. Понятие символа в литературе

Глава II. Символика романа Л.Н. Толстого «Анна Каренина»

2.1 История изучения вопроса

2.2 Символы Толстого

2.2.1 Имена героев

2.2.2 Символика железной дороги

2.2.3 Символика скачек

2.2.4 Свет в романе

2.2.5 Природные символы

2.2.6 Символика деталей

Заключение

Список использованной литературы


Введение


Уже с первого дня выхода в свет роман Толстого имел неоднозначную оценку. Сливицкая О.В.: «Анна Каренина» как бы рассчитана на то, что суждения о ней могут быть и должны быть весьма разнообразны. Таково её органическое свойство. Сама художественная ткань романа провоцирует эффект многозначности» [2.22: 34]. Споры в исследовательских кругах не умолкают и по сей день.

Данная работа своей целью преследует вычленение и анализ символов в романе. Эта тема видится актуальной, так как на сегодняшний день является одной из слабо разработанных. В процессе рассуждения мы попытаемся определить основные особенности использования Толстым символов в поэтике «Анны Карениной», определим наиболее яркие из них, попытаемся истолковать и дешифровать их.

Первая часть работы будет посвящена выявлению чёткого определения понятия символа и символики в художественной литературе. Выделению специфики символа и его отличия от аллегории.

Во второй части приведём характерные символические образы и детали, постараемся дать им характеристику, основываясь не только на художественной ткани романа, но и на мировом литературном наследии.


Глава I. Понятие символа в литературе


Прежде, чем приступить к разбору и анализу символики романа Л.Н. Толстого «Анна Каренина», не лишним будет сказать несколько слов о самом понятии символа как таковом. Ожегов С.И. определяет символ как то, что служит условным знаком какого-нибудь понятия, явления, идеи [4.4: 717]. Данное понятие слишком общее, не дающего полного представления о символе в литературе. Попробуем глубже разобраться в этом понятии.

Само слово символ пришло к нам из греческого языка (symbolon – знак, опознавательная примета; symballo – соединяю, сталкиваю, сравниваю). В Древней Греции символами называли половины разрезанной надвое палочки, на которой знаками наносились размеры долга, собранного налога и т.п., а также условный опознавательный знак для членов тайной организации [3.3: 489]. Если исходить строго из греческого значения слова, то символ – это эмблема, условный художественный образа. Поскольку символ имеет знаковую природу, то ему присущи все свойства знака. Однако, если сущностью простого знака является лишь указание, то ограничивается ли этой функцией символ?

Символ не есть только наименование какой-либо отдельной частности, в отличие от знака, он схватывает связь этой частности со множеством других, подчиняя эту связь одному закону, единому принципу, подводя их к некой единой универсалии [3.6: 654]. Объединяя различные пласты реальности в единое целое, символ создаёт собственную сложную многоплановую структуру, своеобразную смысловую перспективу, объяснение и понимание которой требует от интерпретатора работы с кодами различного уровня. Поэтому символ в литературе имеет не одно, а неисчерпаемое множество значений и обладает необыкновенной смысловой ёмкостью.

Лосев А.Ф. развивает понятие символа как конструктивного принципа возможных проявлений отдельной единичности или как общей направленности объединённых в «единораздельную цельность» различных и противостоящих друг другу единичностей [3.6: 666]. В символе достигается «субстанциональное тождество бесконечного ряда вещей, охваченных одной моделью», т.е. Лосев определяет символ, исходя из его структуры как сопряжение означающего и означаемого, в которой отождествляется то, что по своему непосредственному содержанию не имеет ничего общего между собой. Существом тождества, по Лосеву, оказывается различие. Исследователь говорит об отсутствии у символа непосредственной связи и содержательного равенства с символизируемым, так что в сущность символа не входит похожесть.

Нередко можно встретить толкование символа как иносказания, т.е. аллегории. Такое объяснение слишком поверхностное, и, мало того, оно не даёт чёткого определения символу и смешивает два понятие воедино, не дифференцируя и не разводя их качественных индивидуальных особенностей. Остановимся на этой проблеме.

Аллегория в переводе с греческого allos – иной и agoreyō’ – говорю, иначе говоря – иносказание. Белокурова даёт аллегории такое толкование – вид иносказания: изображение абстрактного понятия или явления через конкретный образ [3.1: 31]. Связь аллегории с обозначаемыми понятиями достаточно прямая и однозначная. Аллегория изображает строго определённый предмет, явление или понятие, при этом связь между аллегорическим образом и понятием (т.е. между изображением и его подразумеваемым смыслом) устанавливается по аналогии. Одним словом дешифровка аллегории прямая и однозначная.

Принципиальное же отличие символа от аллегории состоит в том, что смысл символа нельзя дешифровать простым усилием рассудка, он неотделим от структуры образа. Сама структура символа направлена на то, чтобы дать через каждое частное явление целостный образ мира [3.5: 958]. Символ не рассчитан на постижение разумом или сознанием, а стремится вызвать ассоциации, эмоционально воздействовать на воспринимающего, «внушить» определённое впечатление, настроение, состояние и тем самым заставить увидеть в предмете или явлении их глубинную, скрытую сущность.

Каждая из символических форм представляет определённый способ восприятия, посредством которого строится своя сторона «действительного». Предметом интереса здесь оказываются возможные типы отношений между символом и означаемым им явлениям действительности.

Критериями различия отношений могут быть произвольность – непроизвольность значений символа. Непроизвольность (мотивированность) основана на признании наличия общих свойств у символа и объекта, на подобии видимой формы с выраженным в ней содержанием, как если бы она была прямым следствием из него, такое понятие символа характерно для античности. Отношение аналогии сохраняется и при подчёркивании несовпадения знакового выражения и значимого содержания (религиозное понимание символа).

Произвольный (немотивированный) символ определяется как условный знак с чётко определённым значением, не связанным с этим знаком. Немотивированный символ уделяет особенное внимание означаемому, форма и денотат могут быть любыми. В данном случае анализируется связь между чувственными и мысленными образами. Тогда, по определению Ю.М. Лотмана, представление о символе связано с идеей некоторого содержания, которое, в свою очередь, служит планом выражения для другого, как правило, культурно более ценного содержания [3.6:655].

Таким образом, под символом мы будем понимать образ, взятый в аспекте своей знаковости; он есть знак, наделённый всей органичностью и неисчерпаемой многозначностью образа. Художественная задача символа в литературе заключается в том, что влияя на чувства, воображение, эмоции, пробудить готовность воспринимать идеальные (нематериальные) понятия, а не объяснять их логически; дать некий намёк, указание на существование у изображаемого сокровенного смысла и стать «проводником» к нему (Вячеслав Иванов) [3.1:32].

Глава II. Символика романа Л.Н. Толстого «Анна Каренина»


2.1 История изучения вопроса


Изучением символики романа «Анна Каренина» углублённо и детально стали заниматься сравнительно недавно. Однако уже такие именитые учёные, как Эйхенбаум, Билинкис, Бабаев в своих работах указывали на особенность этого романа 70-х гг., вышедшего из-под пера Л.Н. Толстого. Не лишним будет подробно разобрать этапы развития данного направления в изучении «Анны Карениной».

Одним из первых о символике романа заговорил Д.С. Мережковский в своей работе «Л. Толстой и Достоевский». На основе сопоставления двух величайших писателей, исследователь выводит особенности творчества каждого из них, анализирует их взгляды на мир и религиозные представления. Именно с точки зрения религии Мережковский и даёт толкования символам романа. «Религиозное сознание Толстого отрицает символ в его самой первой и глубокой сущности, признаёт религиозное, как нечто исключительно духовное, бескровное и бесплотное, освобождение от всех легенд, обрядов, таинств, догматов» [2.15: 331].

«Глубокий лиризм в обрисовке Анны и Левина, символика деталей, отсутствие повествовательного тона – все эти особенности толстовского романа оказываются результатом своеобразного усвоения и развития лирических тем и методов Тютчева и Фета», – считает Эйхенбаум Б.М. [2.25: 181]. В его монографии рассматриваются аналогии с творчеством Тютчева в плане трактовки страсти, как стихийной силы, как «поединка рокового». В поэзии же Фета, как считает исследователь, Толстого привлекает «лирическая дерзость», умеющая уловить тончайшие оттенки душевной жизни во взаимосвязи и переплетении с миром природы. Также учёный считает, что классик пользуется не столько символами, сколько аллегориями, подсказанными эстетикой Шопенгауэра [2.25: 187].

Я.С. Билинкис, анализируя идеи Эйхенбаума, говорит о том, что природа, как и жизнь мужиков (которая-то и связана с природой непосредственно) Анне Карениной чужда и страшна. «При обрисовке переживаний Анны Карениной, – пишет Билинкис, – изображение природы служит для писателя в большинстве случаев лишь средством анализа и обобщения того, что происходит в душе героини. [2.6: 309]. Помимо этого исследователь высказывает мысль о том, что роман символичен уже с первых строк. Символичность начальных глав романа говорит, что уже первые неостановимые движения души Анны Карениной словно упираются в мрачность и жестокость своего сопровождения. Иными словами, Толстой использует символику, чтобы показать неизбежность пути Анны.

Бабаев Э.Г. в своей работе «Анна Каренина» Л.Н.Толстого уходит от символики природы, и рассматривает символы романа в ином преломлении. Его, прежде всего, волнует изображение эпохи, современной Л.Н. Толстому. С этой точки зрения, он приходит к выводу: из разрозненных подробностей и брошенных как бы вскользь античных символов в произведении складывается цельная картина «современного Рима эпохи упадка» [2.3: 12].

Полякова Е. считает, что в процессе выработки поэтической символики Толстого огромное, основополагающее значение имеет народная символика. Более того, исследовательница указывает на такую особенность, как-то: символика романа «Анна Каренина» в основе своей изначально проста и не требует никаких усилий «дешифровки» [2.19: 318]. Простой символ у Толстого, как правило, теснейшим образом связан с реальностью, вытекает из неё как должное, непосредственно продолжает её, по «прямой линии».

Использование символики Толстым Ю. Сато видит не только как особенность поэтики писателя, но и как средство, способствующее композиционной спаянности произведения [2.20: 262]. Учёная вводит такое понятие, как «внутренняя связь», под которым подразумеваются детали, символы, образные элементы, которые связывают воедино две разрозненные, на первый взгляд, сюжетные линии Анны Карениной и Константина Левина.

Совершенно новый, неразработанный подход к проблеме символике в романе Л.Н. Толстого «Анна Каренина» предлагает Суркова Ж.Л. план романа ей видится целиком идиллическим, укоренённым в древнейшую пасторальную традицию от античности до второй половины XIX столетия [2.23: 6]. Однако кроме идиллических мотивов исследовательница говорит и об эсхатологической символике. И по мнению Ю. Сато, существенную роль в становлении эсхатологического плана произведения играет образ Николая Левина.

Ахметова Г.А. говорит о том, что важную роль в художественной системе произведения играет мифологический лейтмотив ада, или «инферно» [2.2: 83]. Так, в духе христианских представлений древнерусской литературы женская красота и плотская страсть трактуются автором «Анны Карениной» как соблазн и наваждение дьявола. Благодаря данной мифологеме, скрытой и ненавязчивой в контексте большого романа, сюжет приобретает глубинный смысл, становится древней историей о продаже души дьяволу и о сошествие в ад. Выполняя роль прелюдий, неявные мифологемы приближают трагическую развязку, смыкают начало и конец произведения в архитипический сюжет.

Символичность образов и деталей романа Пан Т.Д. связывает с христианскими мотивами: «Источником образов, несомненно, является святоотеческая литература», – пишет исследователь [2.17: 100]. Благодаря символическим деталям и образам Толстой точно воспроизводит закономерности духовного падения человека, именно которое и прописано в наследии святых отцов.


2.2 Символы Толстого


Теперь обратимся непосредственно к символам романа Толстого «Анна Каренина». Хотелось бы как-то систематизировать символы произведения, но это представляется достаточно проблематичной задачей: что взять за основу классификации, по каким принципам объединять те или иные символы. Наиболее оптимальным вариантом представляется объединение по качественным, характерным особенностям. По этому параметру можно выделить такие группы символов: символика скачек, символика природы, символика света, символика железа, символика деталей, символика имени и символика железной дороги. Опираясь на предложенную классификацию, приступим к анализу символов в произведении.

символ толстой каренина роман

2.2.1 Имена героев

В эпоху классицизма было принято давать героям говорящие имена, которые бы позволили читателю определить особенности характера, привычек, судьбы героя. В эпоху реализма к подобному методу стали обращаться намного реже. Однако, говоря о произведениях реалистической литературы, не стоит забывать, что автор неслучайно наделяет персонажа тем или иным именем. Под нейтральным, на первый взгляд, именованием скрывается определённая сущность образа. Конечно, имя нельзя однозначно назвать символом, но ведь имя – это знак, определительная примета героя, связывающая его с множеством других деталей, образов и событий романа. Рассматривая данный параметр с такой точки зрения, имеет место говорить о символичности имён в литературном произведении.

Начать стоит, несомненно, с имени главной героини – Анны Аркадьевны Карениной. «Анна» означает «благодатная, милостивая», Аркадия – страна счастья. Ахметова Г.А. считает, что имя и отчество взаимно дополняют друг друга и намекают на изначальную духовность героини, на её призвание любить и жалеть, быть счастливой и дарить счастье другим [2.2: 87]. История Анны – это история постепенной утраты имени, утраты «благодати».

Нравственным антиподом Анны Карениной в романе является Константин Дмитриевич Левин. Наиболее ярко символичность имени героя проявляется при сопоставлении Левина с его соперником – графом Вронским. Старый князь Щербацкий считал Вронского перепелом, щелкопёром, франтиком петербургским, которого на машине делают, тем самым он указывал на то, что Вронский «как все», а Левин «особенный», к тому же имя Константин переводится как «постоянный» [2.16: 171]. Суркова Ж.Л. отмечает, что чрезвычайно значимым является совершенно не случайное семантическое сопряжение отчеств главных героев романа. Константин Дмитриевич (от Дмитрий – «относящийся к Деметре») и Анна Аркадьевна (Аркадия – это не только страна счастья, как упоминалось выше, но и празднества в честь Деметры, и её культовое имя). «Эта смысловая «перекличка» – основа становления идиллического плана романа», – считает исследовательница [2.23:7]. Фамилия Левин не без связи с именем Лев – самого Толстого: в этом герое, как известно, отобразил многое из своего уклада жизни и строя мысли.

Фамилия Каренин, как указал сам Толстой, также у него не без значения. С.Л. Толстой рассказывает: «В 1876 или 1877 году я под его [Л.Н.] руководством прочёл два отрывка из «Одиссеи». Однажды он сказал мне: «Каренон – у Гомера – голова. Из этого у меня вышла фамилия Каренин» [2.1: 14]. Думается, что писатель дал такую фамилию мужу Анны потому, что Каренин – головной человек, что в нём рассудок преобладает над сердцем, то есть чувством.

Особо стоит сказать, об имени лошади Вронского Фру-Фру. Для этого обратимся к истории создания романа. Изначально имя главной героини было Татьяна (Ставрович), а имя лошади – Tiny (по-английски), или Таня. Перемена имени произошла, очевидно, после того, как Толстой купил у своего друга Оболенского лошадь по имени Фру-Фру. К этому реальному комментарию надо прибавить другой, связанный с вопросом о сюжетном параллелизме. Фру-Фру – имя литературного происхождения и связано с пьесой Мейлака и Галеви «Frou-Frou» (1870). Фру-Фру – домашнее прозвище героини этой пьесы, Жильберт, девушки очень ветреной, легкомысленной. Фабульная основа этой пьесы состоит в том, что Фру-Фру выходит замуж, а потом, поддавшись минутным настроениям, бросает мужа с сыном и уходит с любовником. Финал трагический: муж убивает любовника на дуэли, а Фру-Фру возвращается домой и умирает. Как видно, фабула этой пьесы соприкасается с фабулой «Анны Карениной». Совпадение имён, как это было в раннем варианте, делало эту символику слишком прямой и грубой. Назвав лошадь Вронского Фру-Фру, Толстой не только избежал этой грубости, но и усилил, углубил сюжетную символику сцены: Фру-Фру превратилось в своего рода сюжетное иносказание, намекающее на будущую судьбу Анны Карениной [2.25: 190].

Немаловажно, что жокея и тренера Вронского зовут Корд. А корда – это верёвка, которой привязывают лошадь для бега вокруг столба.

Альтман М.С. обращает внимание на то, что в своих произведениях Толстой многократно использует приём наименования своих героев посредством перемены букв в именах их прототипов [2.1: 10]. Так в «Анне Карениной» Облонский от Оболенского (друг Толстого), Корсунский – от Корсакова, Махотин – от Милютина.

Таким образом, имя в романе выполняет несколько функций: это и скрытая, символическая характеристика героя, внутренняя связь между двумя противопоставленными героями, предзнаменование грядущих событий, отсылка к реально существующим персонам эпохи Толстого.


2.2.2 Символика железной дороги

Действие романа начинается на станции железной дороги. На железной и заканчивается история главной героини. С железной дорогой связаны наиболее яркие и колоритные символы романа. К данному типу символов отнесём такие, как непосредственно железная дорога, железо и мужик с взъерошенной бородой.

Железная дорога

Как было сказано выше, жизнь героев романа «Анна Каренина» так или иначе связана с железной дорогой. В один прекрасный день утренним поездом в Москву приехал Левин. А на другой день, ближе к полудню, в Петербург приехала Анна. Уже эти первые сцены указывают на общность путей, на которых сталкиваются и перекрещиваются судьбы героев современного романа.

Вронский в романе – вечный странник, человек без корней в почве [2.3: 49]. В первый раз Анна Каренина увидела его на Московском вокзале. И в последний раз Кознышев встретил его на Московском вокзале, когда он уезжал добровольцем в Сербию. Его объяснение с Анной Карениной произошло на какой-то глухой станции во время метели. Анна Каренина отворила дверь поезда – «метель и ветер рванулись ей навстречу и заспорили о двери» [1.2: 115]. Из этой метели и возникает фигура Вронского. Он заслоняет собою свет фонаря.

Уже первая поездка Анны предвещала ей несчастье. С Вронским она стала бездомной путешественницей. Она едет в Италию, мечется между Петербургом, где остался её сын Серёжа, имением Вронского Воздвиженским и Москвой, где она надеялась найти разрешение своей участи.

И Каренин становится постоянным пассажиром, когда разрушилась его семья. Он ездит из Петербурга в Москву, из Москвы в Петербург как бы по делам службы, наполняя внешней деятельностью образовавшуюся душевную пустоту. Он ищет не деятельности, а рассеяния [2.3: 51]. Анна Каренина в порыве раздражения называла своего мужа «злой министерской машиной». Он не всегда бывал таким, но во всяком случае, в вагоне поезда первого класса он чувствовал себя одним из сильных мира сего, столь же сильным и регулярным, как сама эта железная дорога.

В жизни Стивы Облонского не было крупных переломов или катастроф, но вряд ли кто-нибудь из героев романа ощущает с такой остротой вся тяжесть «переворотившейся жизни». Теряя наследственные права, и он обращается к «звезде полынь».

Напомним, что и Серёжа, сын Анны Карениной, играет в железную дорогу.

Железная дорога вообще играет в романе какую-то зловещую мистическую роль – от начала (раздавленный сторож – «дурное предзнаменование», по словам Анны Карениной) и до конца. Для читателя первый эпизод становится знаком, предвещающим последний, воспринимаемый как нечто стихийно-неизбежное [2.24: 64]. Мы не случайно впервые встречаемся с Анной на вокзале железной дороги. Всё, что мы узнаём о ней дальше, расскажет нам о пути её исканий, о её непрерывных метаниях [2.6: 301].

Густафсон Р.Ф. трактует московское путешествие Анны Карениной, её миссию примирения, начало её романа, как путешествие, дарующее открытие [2.9: 131]. Когда она возвращается домой, уши Каренина представляются ей слишком большими, а сын кажется не отвечающим созданному ею идеальному образцу. Теперь Анна Каренина испытывает «недовольство собой» и сознаёт состояние притворства», в котором жила до этого.

Железная дорога для Толстого что-то вроде символа нового, железного века, железный путь, на который вступает человечество [2.13: 74]. Это символ, воплощающий в себе и зло цивилизации, и ложь жизни, и ужас страсти. Подтверждением тому служат и разговоры, в которых Левин участвовал в вагоне, ибо они были о железных дорогах, о политике, обо всём новом, тревожном, полном путаницы, неясности. Обо всём том, что несёт с собой новый век – всё чуждое, приносящее только хаос, только недовольство собой, разъединение с самим собой.

Бабаев утверждает, что железнодорожная станция с расходящимися в разные стороны лучами стальных путей были похожи на земные звёзды [2.3: 49]. Вспоминалась даже «звезда полынь» из Апокалипсиса, которая упала на источники и отравила воды. Один из героев Достоевского называет «звездой полынь» сеть железных дорого, распространившихся по Европе. На лучах этой звезды с невиданной до того скоростью скользили, опережая друг друга, вести из разных концов света. Левин замечает в кабинете Свияжского круглый стол, «уложенный звездою вокруг лампы на разных языках последними номерами газет и журналов».

«Музыка» железной дороги чудовищна: «пыханье» паровоза, свист, грохот сотрясаемых вагонов и платформы, визг живого существа – собаки. Визг этой собаки как-то сопрягается со страшной гибелью стрелочника на рельсах. Не случайно как нечто мистическое воспринимает паровик муж соседки Анны по вагону в эпизоде, когда она едет на станцию Обираловка: «наконец прозвенел третий звонок, раздался свисток, визг паровика: рванулась цепь, и муж перекрестился» [1.2: 718].

В финальной сцене Анна смотрит на низ проходящих вагонов, «на винты и цепи и на высокие чугунные колёса медленно катившегося первого вагона» [1.2: 720]. В конце концов, она провалилась в эту «топку» уже не в сновидении, а наяву. Напомним, что Люцифер, как это описано Данте в «Божественной комедии» также низвергается в пропасть. Символично и то, что Анна бросается поперёк рельсов, тем самым графически образуя крест. Таким образом, железная дорога становится не только символом её падения, но и её участью, судьбой.

Дважды в романе описан паровоз-тягач: в эпизоде приезда Анны в Москву и в финальном эпизоде на станции Обираловка. Между двумя этими эпизодами не железнодорожной платформе умещается вся жизнь Анны.

Толстой «остраняет» [2.2: 93] описание паровоза – чудовища, наделённого огромной, безжалостной, дьявольской силой, способной размозжить живую плоть. Образ чудовищного паровоза невольно вызывает в памяти картины дантовского Ада. В поэме Данте в одном из кругов Ада грешники томятся в огненной смоле, куда их, несмотря на вопли, железными крючьями заталкивают бесы [1.1: 86]:


«… когда не хочешь нашего крюка,

Ныряя назад в смолу». И зубьев до ста

Вонзились тут же грешнику в бока:

«Пляши, но не показывай макушки».


Топка, жар и пар, грохот, свист, визг и страдания раздавленных существ (раздавленный стрелочник, визжащая собака, обезображенное тело Анны) – всё это напоминает сцены из Данте.

Итак, символика железной дороги говорит читателю о том, что пророчество автора романа таково: современный мир, утративший Бога, неотъемлемо, как по железнодорожным рельсам, движется к провалу, к «инферно».

Образ мужика

Один из важнейших символов «Анны Карениной» – это фигура маленького мужика со взъерошенной бородой. «Мужичок» возникает в решающие минуты жизни заглавной героини: за несколько мгновений до ее знакомства с Вронским, перед родами и (трижды!) в день гибели; он не только присутствует наяву, но и видится персонажам во сне. Мы рассмотрим подробнее все эпизоды, в которых этот «мужичок» встречается, и постараемся понять, какой смысл несет в себе его загадочный образ.

1) ч. I, гл. XVII. Анна приезжает из Петербурга в Москву; Вронский встречает на вокзале мать, ехавшую в одном купе с Карениной. Когда подошел поезд, «молодцеватый кондуктор, на ходу давая свисток, соскочил, и вслед за ним стали по одному сходить нетерпеливые пассажиры: гвардейский офицер, держась прямо и строго оглядываясь; вертлявый купчик с сумкой, весело улыбаясь; мужик с мешком через плечо» [1.2: 78]. Как «мужик с мешком через плечо» мог оказаться в вагоне первого класса вместе с великосветскими дамами? Знаменательно, что в рукописной редакции этой сцены никакого «мужика» не было [2.21: 139]. Судя по всему, очутившийся среди «чистой публики» «мужик» – это символ, который живет не по общественным, а по художественным законам, не подчиняясь нормам сословных отношений. Вслед за первым появлением «мужика» происходят два значительных события: Каренина знакомится с Вронским; железнодорожный рабочий гибнет под колесами поезда.

2) ч. I, гл. XXIX. Каренина уезжает в Петербург; в вагоне поезда она видит железнодорожных работников. Сначала мимо Анны прошел «закутанный <...> кондуктор, занесенный снегом» [1.2: 115]. Анна вспоминает Вронского, стыдится своих чувств и впадает в полузабытье. Входит истопник – «худой мужик в длинном нанковом пальто, на котором недоставало пуговицы <...> потом опять все смешалось... Мужик этот с длинною талией принялся грызть что-то в стене <...> потом что-то страшно заскрипело и застучало, как будто раздирали кого-то; потом красный огонь ослепил глаза, и потом все закрылось стеной». Наконец «голос окутанного и занесенного снегом человека прокричал что-то ей над ухом. Она <...> поняла <...> что это был кондуктор» [1.2: 115]. Эпизоды (1) и (2) связаны повторяющимися мотивами: и погибший сторож, и кондуктор «закутаны» от мороза; стурожа «раздавил» поезд – в полусне Анны что-то скрипящее и стучащее (очевидно, поезд) «раздирает» кого-то.

3) ч. I, гл. XXX. Услышав голос кондуктора, Анна очнулась и вышла на платформу станции Бологое. Здесь вновь возникает «мужик»: «Согнутая тень человека проскользнула под ее [Анны] ногами, и послышались стуки молотка по железу» [1.2: 116]. Буквально через минуту Анна встретила Вронского, и между ними произошел разговор, который «страшно сблизил их».

4) ч. IV, гл. I–II. После встречи в Бологом проходит около года. Анна беременна. Думая о ней, Вронский «лег на диван, и <...> воспоминания <...> сцен, виденных им в последние дни, перепутались и связались с представлением об Анне и мужике-обкладчике, который играл важную роль на медвежьей охоте; и Вронский заснул. Он проснулся <...> дрожа от страха <...> „Что такое? Что? Что такое страшное я видел во сне? Да, да. Мужик-обкладчик, кажется, маленький, грязный, со взъерошенной бородкой, что-то делал нагнувшись и вдруг заговорил по-французски какие-то странные слова <...> Но отчего же это было так ужасно?“ Он живо вспомнил опять мужика и те непонятные французские слова, которые произносил этот мужик, и ужас пробежал холодом по его спине» (с. 346).

5) ч. IV, гл. III. Анна рассказывает Вронскому, что она видела тот же самый сон: «Я видела, что я вбежала в свою спальню, что мне нужно там взять что-то, узнать что-то <...> и в спальне, в углу, стоит что-то». «И это что-то повернулось, и я вижу, что это мужик маленький с взъерошенною бородой и страшный. Я хотела бежать, но он нагнулся над мешком и руками что-то копошится там...» «Он копошится и приговаривает по-французски, скоро-скоро и, знаешь, грассирует: «Il faut le battre le fer, le broyer, le pйtrir...» [Надо ковать железо, толочь его, мять... (фр.)]. И я от страха захотела проснуться, проснулась... но я проснулась во сне. И стала спрашивать себя, что это значит. И Корней мне говорит: „Родами, родами умрете, родами, матушка...“ И я проснулась...» (с. 352). Действительно, Каренина едва не умерла от родильной горячки (ч. IV, гл. XVII),