Образ эмигранта в прозе Г. Газданова
Я бесконечно благодарен Вам за Ваше письмо. Желаю Вам – Вы достигли всего, о чем может мечтать самый знаменитый писатель, Вас знают во всем мире – желаю Вам только счастья и еще долгой жизни; и я никогда не забуду Вашего необычайно ценного ко мне внимания и Вашего письма.
Гайто Газданов».
Другое письмо Газданова сохранившееся в Горьковском архиве в Москве и датированное 20 июля 1935 года, содержит просьбу Газданова к Горькому о помощи в переезде на родину. Это период, упоминаемый в его биографии, когда он узнает о болезни матери и обращается в советское посольство за визой, в которой ему отказывают.
Глубокоуважаемый Алексей Максимович, я пишу это письмо с просьбой о содействии. Я хочу вернуться в СССР и, если бы Вы нашли возможным оказать мне в этом Вашу поддержку, я был бы Вам глубоко признателен.
В том случае, если бы Ваш ответ – если у Вас будет время и возможность ответить – оказался положительным, я бы тотчас обратился бы в консульство и впервые за 15 лет почувствовал, что есть смысл и существования и литературной работы, которые здесь, в Европе, ненужные и бесполезны.
Прошу Вас, дорогой Алексей Максимович, принять уверения моего искреннего и глубокого уважения.
Г. Газданов.
В московском архиве сохранился также и черновик ответа Горького: Желанию Вашему возвратиться на Родину сочувствую и готов помочь Вам, чем могу. Человек Вы даровитый и здесь найдете работу по душе, а в этом и скрыта радость жизни. Привет.
М. Горький.28
Вскоре «Вечер у Клэр» стал популярен также и у широкой читательской публики. Книгу хорошо раскупали, она была самым спрашиваемым романом в парижской Тургеневской библиотеке.
А теперь я хочу перейти непосредственно к анализу образа эмигранта.
Роман «Вечер у Клэр» - это ностальгия, тоска по Родине главного героя русского эмигранта Николая Соседова. В шестнадцать лет он покидает Россию солдатом-добровольцем, за плечами которого год службы в белой армии, сокрушительные поражения. Роман основывается на воспоминаниях Николая. В детстве, по его мнению, произошли три потрясения. Первое, - когда он чуть не вывалился из окна во двор, наблюдая за пилильщиками, его спасла мать. Второе, - когда он прочитал в детской хрестоматии рассказ о сироте, которого из жалости взяла учительница в школу, но случился пожар, школа сгорела, и мальчик остался зимой на улице. Для Николая это было сильнейшее потрясение, он почти не ел и не спал двое суток. И третье событие – это смерть отца. Николаю было восемь лет, когда умер его отец, но вспоминает об этом он до мельчайших подробностей, от звона колоколов до глубокой печали в глазах матери. Умирают обе сестры Николая, и она остаются вдвоем с матерью.
В первый раз они расстаются, когда Николай уезжает учиться в Полтавский кадетский корпус. Позже он вспоминал это время, как тяжелый, каменный сон. Потом учеба в гимназии, и эта жизнь ему также казалась тяжелой и бесплодной, и память о годах учебы была неприятна.
Во время каникул он ездил на Кавказ к деду и, прожив месяц, уезжал в Кисловодск к дяде Виталию, отставному драгунскому офицеру. В Кисловодске Николай решает вступить в Добровольческую армию и принять участие в гражданской войне на стороне белых, и говорит об этом дяде Виталию. Дядя отговаривает Николая, говорит, что правда на стороне красных и белые обречены на поражение. Племянника переубедить ему не удалось. Николай ответил, что все-таки пойдет воевать за белых, потому что они побеждаемые.
Из Кисловодска он отправляется к матери, чтобы попрощаться. И как он пишет в романе, «нужна была вся жестокость шестнадцати лет, чтобы оставить свою мать одну и идти воевать лишь из желания увидеть на войне такие новые вещи, которые переродят его».
Он был определен служить на бронепоезд, а через год в ноябре 1920 года, вместе с остатками разбитой армии Врангеля уехал за границу.
Война в романе показана как предел насилия над человеком. Николай говорит о невероятном соединении разных людей, которые стреляли из пушек и пулеметов, гибли, которых давили колесами отступающей артиллерии.
В романе внимание уделяется Клэр. Это восемнадцатилетняя француженка, ее отец был коммерсантом, и они временно жили на Украине. Клэр заканчивала гимназию, и вся ее жизнь заключалась в игре на пианино и прогулках по городу. Клэр была первой любовью Николая. Но после ее замужества они расстаются на долгие годы.
Их встреча происходила в Париже, в квартире у Клэр, с чего и начинается роман Гайто Газданова «Вечер у Клэр».
Корабли, отходившие от крымских пристаней поздней осенью 1920 года, имели на борту разномастный груз беженцев, которым суждено было влиться в один из бурлящих людских потоков, устремившихся в Европу, Америку, Азию и образовавших историческую общность, названную впоследствии первой волной русской эмиграции. Бесстрастный бой корабельных склянок, разносившийся над холодным морем, стал началом нового отсчета времени для бывших московских коммерсантов, провинциальных фабрикантов и землевладельцев, растерянных интеллигентов, с восторгом встретивших Февраль 1917 года и не принявших Октябрь, для всех тех, кого смело ураганом гражданской войны в Крым и кто надеялся отсидеться здесь до лучших времен под защитой перекопских валов и армии барона Врангеля. Однако надеждам этим не суждено было сбыться – солдаты и офицеры разбитой врангельской армии под бой тех же склянок с тревожной тоской вглядывались в исчезающий за морским горизонтом последний берег Родины.
Среди них, теснившихся на верхней палубе одного из кораблей, отплывших из объятой пожарами Феодосии, находился и 16-летний солдат – доброволец Гайто Газданов, за плечами которого был год службы в команде бронепоезда, опыт боевых действий и сокрушительного поражения. Позже, в своем автобиографическом романе «Вечер у Клэр», он писал: «Нас относило все дальше и дальше – до тех пор, пока мы не должны был, оставив зону российского притяжения, попасть в область иных, более вечных влияний и плыть, без романтики и парусов на черных угольных пароходах прочь от Крыма, побежденными солдатами, превратившимися в оборванных и голодных людей».29
Ему предстояло познать горький опыт существования на чужбине, безысходность крайней бедности и одиночества, нащупать во тьме отчаяния, «найти свой путь в переменчивой и быстротекущей жизни.
«Вечер у Клэр» - основан на автобиографическом материале, у большинства персонажей были прототипы в реальной жизни. Это едва ли не лучший роман Гайто Газданова, задающий тон и характер его последующим произведениям. Почти все они написаны от первого лица в бесстрастных интонациях зоркого и стороннего наблюдателя.
Газданов водит нас по всем кругам внутреннего мира и внешней жизни своего героя, которому он тождественен. Главный герой романа – молодой русский эмигрант. Его «особенность» (или одаренность) всегда при нем. Это не герой времени. Он не из ряда, он сам по себе. И именно в силу этого он, находясь при чести и достоинстве, равен всякому, в ком есть лицо человеческое, образ и подобие Божие.
В движении романа есть множество эпизодов, вписанных в него как будто по непреднамеренному сцеплению мыслей. На самом деле сцепления эти имеют глубокий внутренний смысл. Первая фраза, как прыжок в воду, включает нас в самую середину иномерной жизни: «Клэр была больна. Я просиживал у нее целые вечера и, уходя, всякий раз неизменно опаздывал к последнему поезду метрополитена и шел потом пешком с улицы Raynouard на площадь St. Michel, возле которой я жил».
«Вечер у Клэр» начинается сценой любовной игры. Тонким диалогом французских комедий. Два молодых взрослых человека в квартире у Клэр.
Потом легкая грусть о любви, которая пройдет. Потом незаметно, как мысль человека, повествование перемещается в клубящиеся глубины внутренней жизни героя, в картины детства, юности, первой любви (Клэр).
В основе внутреннего мира главного героя лежал богатейший собственный несладкий жизненный опыт, который мало кому выпадал на долю в столь уплотненное время. И дело даже во внешних перипетиях, эмигрантских мытарствах, постоянном хождении по грани между жизнью и смертью в период гражданской войны, в стремлении выжить во что бы то ни стало в чужом, чуждом зарубежье без средств к существованию, без профессии и связей. Вся эта как бы внешняя сторона жизни, непрестанно сливаясь или моментами раздваиваясь, шла в сочетании с напряженной духовной жизнью, с осмыслением судьбы собственной, судеб тех, кого забросило в Европу, почти для всех неприятную, чуждую.
Ключ к шифру романа «Вечер у Клэр» выдается почти вначале, когда Николай Соседов, от лица которого ведется повествование, начинает рассказывать о своей болезни; диагноз – пробуждение личностного самосознания. Пытаясь понять свою болезнь, определить ее истоки, Николай приходит к самому раннему из воспоминаний своей жизни, - когда ему исполнилось три года, он чуть не вывалился из окна во двор, но был спасен матерью: «… Я смотрел на них, как зачарованный и бессознательно сползал с окна. Вся верхняя часть моего тела свешивалась во двор. Пилильщики увидели меня: они остановились, подняв головы и глядя вверх, но не произнося ни слова. Был конец сентября; помню, что я вдруг почувствовал холодный воздух и у меня начали зябнуть кисти рук, не закрытые оттянувшимися назад рукавами. В это время в комнату вошла моя мать. Она тихонько приблизилась к окну, сняла меня, закрыла раму – и упала в обморок».30
«Второе событие» - это прочитанный в детской хрестоматии рассказ о сироте, которого учительница взяла из милости в школу; случился пожар, школа сгорела, и мальчик остался на улице, зимой, в лютый мороз: «… Я видел этого сироту перед собой, видел его мертвых отца и мать, и обгоревшие развалины школы; и горе мое было так сильно, что я рыдал двое суток, почти ничего не ел и очень мало спал».31
И третье – смерть отца, которую Николай пережил в восьмилетнем возрасте: «Я прикладывался к восковому лбу; меня подвели к гробу, и дядя мой поднял меня, так как я был слишком мал. Та минута, когда я, неловко вися на руках дяди, заглянул в гроб и увидел черную бороду, усы и закрытые глаза отца, была самой страшной минутой моей жизни».32
Потеря вызвала за собой другую – отчуждение матери: «… в ее глазах, которые я помнил светлыми и равнодушными, появилась такая глубокая печаль, что мне, когда я в них смотрел, становилось стыдно за себя и за то, что я живу на свете».33
Три потрясения, которые Николай пытается осмыслить как возможные истоки своей болезни, схожи в одном – все они, так или иначе, связаны со смертью. По внешним же меркам детство Николая проходит вполне благополучно: умные, любящие родители, дом, материальный достаток.
После смерти отца жизнь мальчика складывается так, как и положено в той социальной среде, к которой он принадлежит – гимназия, краткое пребывания в кадетском корпусе, каникулы во Владикавказе, где живет его дед, или в Кисловодске, где обитает дядя: «Я жил счастливо – если счастливо может жить человек, за плечами которого стелется в воздухе неотступная тень. Смерть никогда не была далека от меня, и пропасти, в которые повергало меня воображение, казались ее владениями».34
Все, как у всех, казалось бы, как у соседских детей, с которыми Николай заигрывался до позднего вечера, как у одноклассников, с которым делил тяготы гимназической жизни – мягкий дома, он бывал резок до крайности в гимназии, в кадетском корпусе, и мать удивлялась, не зная его таким, как не знала она и того, что он, ее сын, жил двойной жизнью: «Я бессознательно понимал, что нельзя со всеми быть одинаковым, поэтому после короткого периода маленьких домашних неурядиц, я вновь стал послушным мальчиком в семье; в гимназии же моя резкость была причиной того, что меня наказывали чаще других».35
Теплые пеленки детской неволи давно уже стесняли его, и не в силах освободиться, он ушел в мир «внутреннего существования» , и вторая его «собственная часть», озаренная способностью бесчисленных превращений, была непримиримо враждебна первой. Здесь важно свидетельство самого Николая: «… в глубине моего сознания ни на минуту не прекращалась глухая, безмолвная борьба, в которой я сам не играл никакой роли».36 Борьба эта изнуряет, выматывает до смертельной усталости, лишает радостей простой обыденной жизни, но Николай вовсе не бежит от нее и, более того, тревожит его как раз обратное: он боится потерять – вдруг! – способность «возвращения в себя». «Тогда я стану животным», - думает он, и это уже осознание сущности, шаг на пути от вообще человека к своему «Я».
Однако путь этот ведет к разладу с действительностью и, уходя от нее, Николай ищет освобождения в воспоминаниях: «Я привыкал жить в прошедшей действительности, восстановленной моим воображением. Моя власть в ней была не ограничена, я не подчинялся никому, ничьей воле».37 Но и возврат к прошлому – не выход из лабиринта, а лишь очередной тупик, углубляющий разрыв с настоящим и заслоняющий дорогу будущее; это еще более отчуждает Николая от действительности, обрывая связи и заставляя чувствовать себя «посторонним». Отстранение заметно и в самом его рассказе о собственной жизни: внешняя, событийная ее сторона словно подсмотрена рассказчиком; талантливость, острота взгляда и выразительность деталей не только не сглаживают противоречия, но, напротив – усиливают впечатление не участия Николая в происходящем, а лишь присутствия; он не сближается с людьми, живущими и действующими рядом, хоть сами люди охарактеризованы им ярко и впечатляюще, и даже в отношениях с матерью, он холоден внешне, словно закупорен, как, впрочем, и она сама. Они оба живут в прошедшей действительности.
Ключевым моментом романа «Вечер у Клэр» является эпизод в Кисловодске, когда Николай решивший вступить в Добровольческую армию и принять участие в гражданской войне на стороне белых, говорит об этом со своим дядей Виталием, отставным драгунским офицером, неудачником и философом. Виталий отговаривает племянника, которому не исполнилось и шестнадцати лет, но тот тверд в своем решении – он впервые в жизни сделал свободный, самостоятельный выбор, и это не убеждение, не политический или какой-либо другой расчет – это горение души: «Я поступил в белую армию потому, что находился на ее территории … и, если бы в те времена Кисловодск был занят Красными войсками, я поступил бы, наверное, в Красную армию». Виталий доказывает ему: «Белые представляют из себя нечто вроде отмирающих кораллов, на трупах которых вырастают новые образования. Красные – это те, что растут. Россия вступает в полосу крестьянского этапа истории, сила в мужике, а мужик служит в Красной армии». Николай и не пытается спорить с ним: «Я ответил, что пойду воевать за белых, так как они побеждаемые».38
Так во имя чего же Николай стремится ввергнуть себя в огненную круговерть гражданской войны, да еще и на стороне тех, идеи которых не одобрил бы его покойный отец, не одобряла мать и которые оставляли равнодушным его самого? Так и не открыв Виталию истинной причины, Николай выскажет ее потом: он пошел на войну, надеясь, что участие в ней способствует его «перерождению», теперь становится понятным и его желание быть в рядах побежденных – потрясение, которое суждено ему пережить, не должно разбавиться эйфорией победы.
Не понимая племянника, Виталий заводит речь об истории вообще, объявляя при этом не только свою, но и авторскую позицию: «Возьми какой-нибудь исторический факт, случившийся в результате долговременной политики и имеющий вполне определенную цель. Ты увидишь, что с точки зрения достижения этой цели и только этой цели такой факт не имеет смысла, потому что одновременно с ним и по тем же, казалось бы, причинам, произошли другие события, вовсе непредвиденные, и все совершенно изменили».39
Роман Гайто Газданова вышел в 1930 году, когда Европа еще не оправилась от великих потрясений недавнего прошлого, после кровавой нелепицы первой мировой войны и затяжного послевоенного кризиса. Это было время разочарования, когда «потерянным» оказалось не только поколение побежденных, но и победителей – исторический абсурд, наводивший на мысль о несостоятельности самих основ общественного развития.
Революция в России, реализовавшая столь популярные в начале века идеи социализма, казалась выходом из глухого тупика; однако новое правительство, пришедшее к власти именем рабочего класса, уже в начале 1918 года расстреляло рабочую демонстрацию в Петрограде; затем гражданская война с ее немыслимой жестокостью и миллионы русских беженцев на европейских перепутьях; уже в начале 20-х годов стало проясняться мрачное предвидение Плеханова – в России формировался и набирал силу тоталитарно-тиранический режим. Уже правил Италией Муссолини, а штурмовики Рима вышли из мюнхенских пивных на улицы германских городов; очнувшись от экономического шока, промышленные монополии вступили в очередной виток развития, осваивая массовое, конвертируемое производство, в котором человеку – пушечному мясу недавней войны – отводилась роль малозначительного придатка к машине. А маховик истории раскручивался все быстрее и быстрее, продвигая народы и государства к новой катастрофе. Позже, после второй мировой войны, Альберт Камю писал о том, еще мирном времени: «Я находился на пути между нищетой и солнцем. Нищета помешала мне уверовать, будто все благополучно в истории под солнцем, солнце научило меня, что история – это не все». Путь от «нищеты к солнцу», к «цели странствия», к воплощению человеком своего собственного, а не навязанного или зависимого от обстоятельств образа, к самоосвобождению – не благодаря, а скорее вопреки общественной норме – такова была альтернатива Газданова.
Война – это предел насилия над человеком, когда сам смысл его существования сводится к исполнению единственной функции, когда духовное, личностное начало используется лишь как поле для посева пропаганды; именно такой, во всей ее «неправильности и неестественности», видится война Николаю: «Было много невероятного в искусственном соединении разных людей, стрелявших из пушек и пулеметов; они двигались по полям южной России, ездили верхом, мчались на поездах, гибли, раздавленные колесами отступающей артиллерии, умирали и шевелились, умирая и тщетно пытались наполнить большое пространство моря, воздуха и снега каким-то своим, не божественным смыслом. И самые простые солдаты, единственные, которые оставались в этой обстановке прежними Ивановыми и Сидоровыми, созерцателями и бездельниками, - эти люди сильнее, чем все другие, страдали от неправильности и неестественности происходящего и скорее, чем другие погибали»40
Газданов не показывает людей, борющихся за идею и преисполненных ненависти к врагу, подчеркивая тем самым «не божественный» смысл войны – гражданской, братоубийственной, - и в исторической необходимости которой он не уверен, понимая, что результаты ее скажутся не теперь же, после победы той или иной стороны, а много позже, когда проявятся и окажут свое действие последствия других событий, произошедших «по тем же, казалось бы, причинам». Люди, окружающие Николая, воюют потому, что захвачены кровавой мясорубой, и некоторые из них успели повоевать и за белых, и за красных, снова за белых, против зеленых, против батьки Махно.
Исправно выполняя свои воинские обязанности, Николай и здесь остается «посторонним», но это не равнодушие, скорее какое-то полузабытье души – он совершенно спокойно наблюдает кавалеристскую лаву, несущуюся на него и несущую ему смерть: «Я знал, что та часть состава, где я находился, была окружена буденовской кавалерией, «отрезана», что снарядов хватит еще на несколько часов и что рано или поздно, но не позже сегодняшнего вечера, мы будем убиты или взяты в плен. Я знал это хорошо, но мечта о тепле и книгах и белых простынях так занимала меня, что у меня не оставалось времени думать о чем-нибудь другом; вернее, мечта эта была приятнее и прекраснее всех остальных мыслей, и я не мог с ней расстаться».41
Добровольцы терпят поражение, Николай теряет Родину: «Долго потом еще берега России преследовали пароход: сыпал фосфорический песок на море, прыгали дельфины в воде, глухо вращались винты и скрипели борты корабля, и внизу, в трюме, слышалось всхлипывающее лепетание женщин и шум зерна, которым было гружено судно. Все дальше и слабее виднелся пожар Феодосии, все чище и звучнее становился шум машин, и потом, впервые очнувшись, я заметил, что нет уже России, и что мы плывем в море, окруженные синей ночной водой, под которой мелькают спины дельфинов, и небом, которое так близко к нам, как никогда».42
Казалось бы, то должно стать тем самым толчком к перерождению, которого он так жаждет, но нет, происходит нечто неожиданное, одно потрясение высвечивает в памяти другое, «величайшее» в жизни и, перенастроив его с прошлого на будущее, определяет «цель странствия», недостижимую в его воображении и от того еще более манящую. Эта цель – Клэр. «Тысячи воображаемых положений и разговоров родились у меня в голове, обрываясь и сменяясь другими, но самой прекрасной мыслью была та, - что Клэр, от которой я ушел зимней ночью, Клэр, чья тень заслоняет меня и, когда я думаю о ней, все вокруг меня звучит тише и заглушеннее, - что эта Клэр будет принадлежать мне. И опять недостижимое ее тело еще более невозможное, чем всегда, являлось передо мной на корме парохода, покрытой спящими людьми, оружием и мешками».43
При внимательном чтении романа можно обнаружить два «направления», одно из которых исходит от Николая, а второе – от автора, причем ни то, ни другое не обращено к женщине, то есть к Клэр. Рассказ Николая направлен к самому себе, Николай рассказывает себе о себе, зайдя в очередной тупик и стараясь – в порыве чувств – стряхнуть с себя груз пережитого, чтобы свободно идти в будущее.
Тот же рассказ как художественное произведение, как авторский текст – это послание к людям, утверждающее величайшую ценность человеческой сущности, всегда единственной и неповторимой, заключающей в себе целый мир, бескрайний и непознанный. Это тот самый мир «внутреннего существования», которому еще не придумано название – душа? Подсознание? – у которого свой, независимый от внешнего, счет времени, своя память, это тот самый мир, в бездне которого скрывается истинное «Я» человека. И нет ничего удивительного в том, что не война, грохочущая на весь мир, не кровь и крики раненных, не трупы повешенных, коченеющие на ветру, не разгром и паническое бегство армии, не смерть, глядящая в лицо, и не потеря Родины явились для Николая величайшим потрясением в жизни, а случайная, не замеченная человечеством, встреча с Клэр на завьюженной вечерней улице, той самой Клэр, которая скорее не приняла всерьез, чем отвергла его пылкую юношескую любовь; прошло лишь четыре месяца с тех пор, как они расстались, а Клэр уже успела выйти замуж и говорит с ним с высоты своего нового положения, которого он никак не может осмыслить, впав в полуобморочное состояние, в какой-то вид прострации, и каждое слово ее, даже самое незначащее, ранит его душу. «Клэр, не переставая смеяться и пристально смотреть на меня, - и теперь я вспоминал, что на секунду в зрачках ее мелькнул испуг, когда она поняла, что не может вывести меня из состояния мгновенно наступившего оцепенения, - рассказывала, что она замужем девять месяцев, но что она не хочет портить фигуры».44
Отплывая через полтора года от горящей Феодосии, Николай знает: путь его – через море, через неизвестность, через годы – лежит к Клэр, и жизнь впервые обретает смысл, и обстоятельства теряют значение, и корабельный колокол как знак рождающийся гармонии «соединял в медленной стеклянной своей прозрачности огненные края и воду, отделявшие меня от России, с лепечущим и сбывающимся сном о Клэр». 45 И обретает высокий