Xreferat.com » Рефераты по зарубежной литературе » Судьба и жизненный финал Настасьи Филиповны Барашковой, ее роль в нарвственной проблематике романа Ф.М. Достоевского "Идиот"

Судьба и жизненный финал Настасьи Филиповны Барашковой, ее роль в нарвственной проблематике романа Ф.М. Достоевского "Идиот"

эксцентричностью приближается к поведению фигуры из сна ("она опустилась пред ним на колена, тут же на улице, как исступленная; он отступил в испуге, а она ловила его руку, чтобы целовать ее, и точно также, как и давеча во сне, слезы блистали на ее длинных ресницах"1). Здесь уже четко прослеживается, как Настасья Филипповна буквально уподобляется видению о ней Мышкина, хотя сам он не в силах преодолеть власть этого фатального образа над собой, равно как и бессилен предотвратить гибель Настасьи Филипповны.

Однако только следующая, третья встреча бесповоротно предрешает трагическую развязку, делая все видения князя ужасной реальностью. Князь всеми силами старался ее избежать.

"И опять — "эта женщина"! Почему ему всегда казалось, что эта женщина явится именно в самый последний момент и разорвет всю судьбу его, как гнилую нитку?... Что же: любил он эту женщину или ненавидел? Это вопроса он ни разу не задал себе сегодня; тут сердце его было чисто: он знал, кого он любил (то есть Аглаю) ... Он не столько свидания их обеих боялся, не странности, не причины этого свидания, ему неизвестной, не разрешения его чем бы то ни было, — он самой Настасьи Филипповны боялся. Он вспомнил уже потом, чрез несколько дней, что в эти лихорадочные часы почти все время представлялись ему ее глаза, ее взгляд, слышались ее слова — странные какие-то слова"2.

Встреча эта тоже похожа на сон:

"Князь, который еще вчера не поверил бы возможности увидеть это даже во сне, теперь стоял, смотрел и слушал, как бы все это он давно уже предчувствовал. Самый фантастический сон обратился вдруг в самую яркую и резко обозначившуюся действительность"3.

Мышкин должен был выбрать между Настасьей Филипповной и Аглаей. Но он только смотрел безумными глазами то на Аглаю, то на Настасью Филипповну. Воля его была абсолютно парализована. При первом же призыве Настасьи Филипповны он бросается к ней, хотя лицо Аглаи, со взглядом, выражавшем "столько страдания и в то же время бесконечной ненависти", также потрясает его:

"Но он, может быть, и не понимал всей силы этого вызова... Он только видел перед собой отчаянное, безумное лицо, от которого, как проговорился он раз Аглае, у него "пронзено навсегда сердце"1.

Впоследствии князь так объясняет Евгению Павловичу свою ошеломляющую измену Аглае: "... когда они обе стояли тогда одна против другой, то я тогда лица Настасьи Филипповны не мог вынести... Вы не знаете, Евгений Павлович (понизил он голос таинственно), я этого никому не говорил, никогда, даже Аглае, но я не могу лица Настасьи Филипповны выносить... Вы давеча правду говорили про этот тогдашний вечер у Настасьи Филипповны, но тут было еще одно: я смотрел на ее лицо! Я еще утром, на портрете, не мог его вынести... я боюсь ее лица! — прибавил он с чрезвычайным страхом"2.

Когда Евгений Павлович тут же напоминает ему, каким в ту минуту должно было быть и лицо Аглаи, упрекая его в бессердечии ("и где у вас сердце было тогда, ваше "христианское"-то сердце! Ведь вы видели же ее лицо в ту минуту: что она, меньше ли страдала, чем та, чем ваша другая, разлучница?"3), князь до сего момента лишь вяло и как бы в полузабытьи соглашавшийся с Евгением Павловичем, вдруг с необыкновенной силой ощущает свою вину ("Ах, боже мой, боже мой! Вы говорили про ее лицо в ту минуту, как она выбежала... о, боже мой, я помню!.. Пойдемте, пойдемте... к Аглае Ивановне, пойдемте сейчас!"4). Это место очень показательно как свидетельство о том, что князь воспринимал ситуацию именно как противостояние двух лиц или же двух своих видений, из которых одно оказалось более сильным, что и сыграло решающую роль, несмотря на то, что на самом деле любовь князя принадлежала Аглае.

В результате гибель Настасьи Филипповны выглядит как невольно спровоцированная самим князем — из-за той иррациональной власти, которой обладало над ним видение Настасьи Филипповны. Так или иначе, с Настасьей Филипповной произошло все, что увидел о ней князь. И может быть, как раз потому, что он это увидел?

Развязка добавляет еще несколько интересных деталей к описанной нами системе зрительных образов.

И князь, и Настасья Филипповна начинают все чаще и чаще видеть видение Рогожина-убийцы. Незадолго до свадьбы Настасье Филипповне мерещится Рогожин в саду, который хочет ее зарезать. "Дело объяснялось простым миражем"1.


2.4 Роль Настасьи Филипповны в нравственной проблематике романа


В черновиках к роману "Идиот" Ф.М. Достоевский, описывая отношения князя Мышкина и Настасьи Филипповны, с непонятным упорством, отдающим, на первый взгляд, дурным вкусом, повторяет слова "реабилитировать", "реабилитация": "Н.Ф. невеста. Сцены с князем полной реабилитации и полного падения"2; "Н.Ф. <…> Князю: "Если ты меня реабилитировал…"3; "re'habilitation Настасьи Филипповны"4 и т.п. Однако словоупотребление писателя, как всегда, глубоко обоснованно: в этих словах заключается и ими объясняется неудача князя Мышкина, оказывающегося не в состоянии "спасти и воскресить" героиню.

В статье "О религиозной филологии", С.Г. Бочаров пишет о неверном истолковании мною слова "реабилитировать", "rethabiliter", которое, по его мнению, означает не "оправдывать", а "восстанавливать"5: "Реабилитировать" - слово из черновиков к "Идиоту", "то есть - оправдывать", комментирует исследовательница6. Но комментарий ошибочен, поскольку пользуется […] суженным, усеченным актуальным истолкованием термина, как он знаком нам по политической современности. Достоевский творил в другом языке, у него это слово - духовный термин, правда, пришедший к нему из французского христианского социализма времен его молодости. Смысл его еще в 1849 году был проговорен П.В. Анненковым в статье о ранних произведениях Достоевского: "попытка восстановления (re'habilitation) человеческой природы"1. А сам Достоевский в 1862 г. в широко известных словах объявил "восстановление погибшего человека" главной мыслью всего искусства своего столетия, "мыслью христианской и высоконравственной". Несомненно, в том же значении термин используется в черновиках к "Идиоту"2.

Если же продолжить цитату из Достоевского, приводимую С.Г. Бочаровым, выяснится, что в ней Достоевский слово "восстановление" трактует именно как "оправдание". Кстати, речь у Достоевского идет о Викторе Гюго - то есть французский контекст слова, употребляемого таким образом, абсолютно устойчив. Но вот цитата:

Его мысль есть основная мысль всего искусства девятнадцатого столетия, и этой мысли Виктор Гюго как художник был чуть ли не первым провозвестником. Это мысль христианская и высоконравственная; формула ее - восстановление погибшего человека, задавленного несправедливым гнетом обстоятельств, застоя веков и общественных предрассудков. Эта мысль - оправдание униженных и всеми отринутых парий общества3.

Несомненно и очевидно как оправдание и восстановление в правах понимается слово "реабилитировал" и в следующей черновой записи к роману "Идиот": "Н.Ф. говорит после обиды в исступлении Князю: "Если ты меня реабилитировал, говорил, что я без греха, и то, и то (NB так что можно все реабилитирование и пропустить, ибо понятно), то и женись!"4.

Почти через десять лет после создания романа "Идиот" Достоевский будет размышлять об идентичной коллизии в жизни - в связи с делом Веры Засулич. Г.К. Градовский так вспоминает о реакции писателя на слушание дела Засулич:

Настал томительный перерыв заседания, Ф.М. Достоевский, сидевший возле меня, высказал приведенное уже свое мнение. Оно предрешало судьбу подсудимой, но великий писатель придал своему мнению своеобразный отпечаток. Осудить нельзя, наказание неуместно, излишне; но как бы ей сказать: "Иди, но не поступай так в другой раз". - "Нет у нас, кажется, такой юридической формулы, - добавил Достоевский, - а чего доброго, ее теперь возведут в героини"1.

Замечание Градовского о "своеобразном отпечатке" мнения Достоевского показывает, что эта проблема была невнятна и для многих современников Достоевского.

Именно "восстановление в обязанностях" оказывается необходимым для исцеления раненного своим и чужим грехом человека, для исцеления пораженного этим грехом общества, и решительно недостаточным для такого исцеления оказывается "восстановление в правах". В конце 60-х - начале 70-х годов XIX века эта мысль особенно занимает Достоевского, с чем связано и внимание к теории "среды", внимание, настойчиво акцентируемое в романе "Идиот". На своем нижнем, очевидном, социальном плане оно даже подчеркивается исследователями романа, но Достоевский никогда не останавливался на нижнем плане идеи, в области простых решений. В Дневнике писателя за 1873 г. он напишет:

Делая человека ответственным, христианство тем самым признает и свободу его. Делая же человека зависящим от каждой ошибки в устройстве общественном, учение о среде доводит человека до совершенной безличности, до совершенного освобождения его от всякого нравственного личного долга, от всякой самостоятельности, доводит до мерзейшего рабства, какое только можно вообразить1.

Народная идея, как ее понимает и с ней солидаризуется Достоевский, прямо противоположна "учению о среде", прямо противоположна "восстановлению в правах", объявлению того, что нет ни преступления, ни греха, а есть только голодные, совращенные или сбитые с толку. Народная идея состоит не в оправдании преступника и грешника, но в признании и своей вины в его преступлении, не в оправдании (Достоевский против именно оправдания преступника, он видит здесь неправедную жалость и сентиментальное слабодушие: "но вот что наиболее смущает меня, однако: что это наш народ вдруг стал бояться так своей жалости? "Больно, дескать, очень приговорить человека". Ну и что ж, и уйдите с болью. Правда выше вашей боли"2. Полагаю, бывший каторжник знал, о чем говорит), а в неосуждении, в неотделении себя от грешника, нерасторжении с ним братских связей, в понимании того, что он страдает (справедливо!) - за общий грех:

Этим словом "несчастные" народ как бы говорит "несчастным": "Вы согрешили и страдаете, но и мы ведь грешны. Будь мы на вашем месте - может, и хуже бы сделали. Будь мы получше сами, может, и вы не сидели бы по острогам. С возмездием за преступления ваши вы приняли тяготу и за всеобщее беззаконие. Помолитесь об нас, и мы об вас помолимся. А пока берите, "несчастные", гроши наши; подаем их, чтобы знали вы, что мы вас помним и не разорвали с вами братских связей..."3.

И далее:

Нет, народ не отрицает преступления и знает, что преступник виновен. Народ знает только, что и сам он виновен вместе с каждым преступником"4

Таким образом, народ не отрицает преступления, но относится к нему, как заповедано относиться к греху, видя преступление проявлением общего греха, а вовсе не проступком индивидуальности против общественных установлений.

Именно смешение этих здравых понятий и показано в романе "Идиот". Настасью Филипповну в романе все гуманно оправдывают, но из общества-то исторгают и братского общения отрицаются. Добрейшая и достойнейшая Нина Александровна Иволгина вот с чем приходит к гуманнейшему генералу Епанчину:

А я, брат, продолжаю не постигать, - задумчиво заметил генерал, несколько вскинув плечами и немного расставив руки. - Нина Александровна тоже намедни, вот когда приходила-то, помнишь? стонет и охает. "Чего вы?" - спрашиваю. Выходит, что им будто бы тут бесчестье. Какое же тут бесчестье, позвольте спросить? Кто в чем может Настасью Филипповну укорить или что-нибудь про нее указать? Неужели то, что она с Тоцким была? Но ведь это такой уже вздор, при известных обстоятельствах особенно! "Вы, говорит, не пустите ее к вашим дочерям?" Ну! Эвона! Ай да Нина Александровна! То есть как это не понимать, как это не понимать…1 [

Именно непризнание грешности греха, преступности преступления (многим не хочется признавать - ведь тогда придется признать и свою грешность и преступность, лучше гуманно все отрицать, а "невинную" - как-нибудь с глаз долой; князь не хочет признавать - возможно, потому, что этого греха он не знает и не способен разделить с героиней ) и приводит к тому, что дело никак не может быть поставлено на твердую основу, а плывет и колеблется, сводя с ума Настасью Филипповну, очерченную со своим грехом, от которого она хочет освободиться, исцелиться, одной чертой - неважно, оправданием князя или осуждением Нины Александровны (Странные сны ему при этом снятся, выдавая именно нежелание его, при внутреннем знании того, как на самом деле все обстоит: "Наконец, пришла к нему женщина; он знал ее, знал до страдания; он всегда мог назвать ее и указать, - но странно, - у ней было теперь как будто совсем не такое лицо, какое он всегда знал, и ему мучительно не хотелось признать ее за ту женщину. В этом лице было столько раскаяния и ужасу, что казалось - это была страшная преступница и только что сделала ужасное преступление. Слеза дрожала на ее бледной щеке; она поманила его рукой и приложила палец к губам, как бы предупреждая его идти за ней тише. Сердце его замерло; он ни за что, ни за что не хотел признать ее за преступницу; но он чувствовал, что тотчас же произойдет что-то ужасное, на всю его жизнь. Ей, кажется, хотелось ему что-то показать, тут же недалеко, в парке. Он встал, чтобы пойти за нею, и вдруг раздался подле него чей-то светлый, свежий смех; чья-то рука вдруг очутилась в его руке; он схватил эту руку, крепко сжал и проснулся. Перед ним стояла и громко смеялась Аглая"1. Характерно, что сон снится накануне первого любовного свидания князя - то есть когда он становится прикосновенен к области греха Настасьи Филипповны. Тогда грех проступает, становится видимым для него, затемняя ее лик. Она потому и приводит его во сне - к Аглае наяву, что только таким образом он становится способен лицезреть ее грех, то, что она хочет ему показать "тут же недалеко". Любовное свидание с Аглаей и становится, кстати, началом того "ужасного, на всю его жизнь").

Таким образом, весь роман "Идиот" - о недостаточности "оправдания" для исцеления поруганной человеческой личности, о том, что "восстановление в правах" не возрождает света в помутненной душе человека, и человек, может быть, сам того не сознавая, ждет и жаждет "восстановления в обязанностях". Указанное противопоставление, связанное с противоположением "рождественского" ("восстановление" Богом "прав" падшего человечества) и "пасхального" (призыв и обязанность последовать указанным Богом путем и повести за собой всю землю) типа христианских культур, находится в центре внимания Достоевского уже в начале 60-х годов.

Роман наполнен символами и в конце, в финальной сцене, когда Настасья Филипповна уже мертва, а Рогожин и Мышкин находятся на пороге безумия,— апофеоз чистого белого белья: простыня, на которой лежит тело убитой, ее белое «свадебное» платье и белые кружева. Это сопоставимо с ситуацией из «Преступления и наказания», где Свидригайлов перед самоубийством видит во сне мертвую девочку в «белом тюлевом платье», лежащую на столе, покрытом «белыми атласными пеленами».

Заключение


Таким образом, в ходе написания дипломной работы были получены следующие выводы.

Достоевский — психологический романист, и главное его средство выражения — анализ. В этом он близнец и зеркальное отражение Толстого. Но и предмет, и метод его анализа совершенно иные, чем у Толстого. Толстой разбирает душу в ее жизненных аспектах; он изучает физиологическую основу мышления, подсознательную работу человеческой воли, анатомию индивидуального действия. Когда он подходит к высшим духовным переживаниям, они оказываются за пределами, не в той плоскости, где жизнь. У них нет измерений; они полностью противоречат обычному человеческому опыту. Напротив, Достоевский действует именно в тех психических областях, где мысль и воля находятся в постоянном контакте с высшими духовными сущностями, где поток обычного опыта постоянно разбивается о последние и абсолютные ценности и где никогда не стихает ветер духа. Интересно сравнить, как Толстой и Достоевский разбирают одно и то же чувство — чувство мучительной неловкости. Оба от него страдали. Но у Толстого это чисто социальное ощущение, сознание невыгодного впечатления, которое производит внешний вид человека и его поведение на тех, кому он хотел бы понравиться. Поэтому, когда он стал социально независим и стихли его социальные амбиции, тема эта перестала Толстого занимать. У Достоевского же муки неловкости — это муки конечной и абсолютной ценности человеческой личности, раненой, непризнанной и униженной другими человеческими личностями. Поэтому жестокость Достоевского находит в анализе раненого и страждущего человеческого достоинства особенно широкое поле деятельности. У Толстого муки самосознания или имеют социальный характер, или перестают действовать; у Достоевского самосознание метафизично и религиозно и исчезнуть не может никогда. И тут снова возникает суждение о "чистоте" Толстого и "нечистоте" Достоевского: Толстой мог победить все свои человеческие недостатки и предстать перед вечностью как "голый человек". У Достоевского самый дух его неразрывно опутан символической сетью "относительной реальности". Отсюда позднейшее осуждение Толстым излишних подробностей реализма, поскольку они не несут главного, и неспособность Достоевского когда-либо переступить границы временного.

В образе Настасьи Филипповны изображена трагедия женщины, вынужденной продавать свою красоту и не желающей мириться с унижением ее человеческого, женского достоинства.

Хотела было написать, что надрыв Настасьи Филипповны – обратная сторона гордыни, что надрыв этот делает ситуацию безвыходной. Нельзя мучить князя, пытать Рогожина. Не оправдалась надежда князя: «Ах, кабы добра! Все было бы спасено!» А князь будто стоит рядом в тоске и повторяет: «Не то, не то!» Настасью Филипповну просто жалко, она очень несчастна и то, что она «сострадания достойна» – это единственная правда о ней. Неосуждение князя так очевидно, сильно и заразительно, что и профессиональное литературоведческое осуждение становится неприличным. Невозможно судить, можно только сочувствовать.

Думается, что даже не отправься Аглая уничтожать соперницу, счастье князя с нею было вряд ли возможно. Через страдание Настасьи Филипповны князь не переступил бы. «Она ведь умерла бы! Я никак не могу вам этого объяснить...», – говорит князь Евгению Павловичу. Никакое счастье невозможно, если тебе вслед плачут. «Жалость твоя, пожалуй, еще пуще моей любви», – говорит князю Мышкину Рогожин. Жалость князя – самоотверженная, а точнее милосердная любовь, в которой не остается места для любви к самому себе, утешительной лжи самому себе. Без Христа любой человек способен жалеть только тех и так, чтобы это не ломало желанной ему жизни. В этом отношении «князь – Христос».

Чувства князя заразительны: пронзительно жалко Рогожина. Помните, как находят их обоих над трупом Настасьи Филипповны. «Князь сидел подле него неподвижно на подстилке и тихо, каждый раз при взрывах крика или бреда больного, спешил провесть дрожащею рукой по его волосам и щекам, как бы лаская и унимая его». Сострадание не покинуло его даже тогда, когда «он уже ничего не понимал и не узнавал вошедших и окружавших его людей». Рогожина пронзительно жалко еще и потому, что нужна была ему вся душа и вся любовь Настасьи Филипповны.

Как Настасья Филипповна не поверила в любовь князя Мышкина, в прощение и милосердие Божие, так Рогожин не поверил в совершенную правду слов Настасьи Филипповны: «А коли выйду за тебя, то я тебе верною буду женой, в этом не сомневайся и не беспокойся».

Гордыня Аглаи, гордыня Настасьи Филипповны, гордыня Рогожина, изнемогшего быть подле Настасьи Филипповны воплощением ее несчастья, сплели свои драконьи шеи и погубили всех. Недостало простоты, доверия и терпения хоть чьего-нибудь еще, кроме князя Мышкина.

Литература


Базанов В. Ипполит Мышкин и его речь на процессе 193-х. // Рус. лит. 1963. № 2. С. 146—148.

Бочаров С.Г. Сюжеты русской литературы. М., 1999.

Гарин И.И. Многоликий Достоевский. – М., 1997

Градовский Г.К. Роковое пятилетие. 1878-1882 гг. // Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников. В 2-х т. - М., 1990.

Гроссман Л.П. Достоевский-художник // Творчество Достоевского М., 1959

Гроссман Л.П. Семинарий по Достоевскому. М.; Пг., 1922.

Гэри Сол Морсон (США). "Идиот", поступательная (процессуальная) литература и темпикс. Пер. с англ. Татьяны Касаткиной. // Роман Ф. М. Достоевского "Идиот": современное состояние изучения. Сборник работ отечественных и зарубежных ученых под редакцией Т. А. Касаткиной. – М., 2001. С. 3 – 5.

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1955. Т. 2.

Дороватовская-Любимова В. С. «Идиот» Достоевского и уголовная хроника его времени // Печать и революция, 1928. № 3. С. 37—38.

Достоевская А. Г. Воспоминания. М., 1971.

Достоевская А. Г. Дневник. 1867. M., I923.

Достоевский и мировая культура. Альманах. СПб., 1998. № 11. С. 113-120.

Достоевский Ф. М. Письма. Под ред. А. С. Долинина. М.; Л., 1934.

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1985.

Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в 15 томах. Л.: «Наука», Ленинградское отделение, 1989—1996. Т. 6.

Иванов В.И. Достоевский и роман-трагедия // Иванов В.И. Родное и вселенское. - М.: Республика, 1994.

Из архива Ф.М. Достоевского. «Идиот»: Неизданные материалы. М.; Л., 1931

История русской литературы. В 4-х томах. Том 3. Л.: Наука, 1980.

Касаткина Т. "Возрождение личности" в творчестве Ф.М. Достоевского: "Восстановление в правах" и "восстановление в обязанностях" // "Личность в Церкви и обществе". Материалы международной научно-бого-словской конференции (Москва, 17-19 сентября 2001 г.). С. 15 – 19.

Касаткина Т. "Христос вне истины" в творчестве Достоевского // Достоевский и мировая культура. Альманах. СПб., 1998. № 11. С. 118

Кашина Н. В., Эстетика Ф. М. Достоевского. – М., 1975

Ковалевская С. В. Воспоминания детства... М., 1960.

Левина Л.А. Некающаяся Магдалина, или почему князь Мышкин не мог спасти Настасью Филипповну // Достоевский в конце ХХ века. Под ред. К. Степанян. М.: Классика плюс, 1996. . С. 343-368.

Лихачев Д.С. Достоевский в поисках реального и достоверного // Лихачев Д.С. Избранные работы в 3-х тт. - Т.З. - Л.: Художественная литература, 1987.

Лотман Л. М. Романы Достоевского и русская легенда // Рус. лит. 1972. № 2. С. 132—136.

Майков А. Н. Письма к Ф.М. Достоевскому / Публ. Т. Н. Ашимбаевой//Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник 1982. Л., 1984.

Мирский Д. С. Достоевский (после 1849 г.) // Мирский Д. С. История русской литературы с древнейших времен до 1925 года / Пер. с англ. Р. Зерновой. — London: Overseas Publications Interchange Ltd, 1992. — С. 416—437.

Назиров Р. Г. Герои романа «Идиот» и их прототипы // Рус. лит. 1970. ц 2. С. 115—120.

Орнатская Т.И., Степанова Г.В. Романы Достоевского и драматическая цензура (60-е гг. XIX в. — начало XX в.) // Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1974. Т. 1. С. 275—281.

Соркина Д. Л. Об одном из источников образа Льва Николаевича Мышкина // Учен. зап. Томск. гос. ун-та. Вопросы художественного метода и стиля. 1964. № 48. С. 145—151.

Тамарченко Г.Е. Чернышевский-романист. Л.: Художественная литература, 1976. 464 с.

Фридландер Г.М., Битюгова А.И. Комментарии // В кн. Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в 15 томах. Л.: «Наука», Ленинградское отделение, 1989—1996. Т. 6.

Фридлендер Г. М. Реализм Достоевского. М.; Л., 1964.

Фридлендер Г.М. История русской литературы. – М. 1996.

Ясенский СЮ. Искусство психологического анализа в творчестве Ф.М. Достоевского и Л.Н. Андреева // Достоевский. Материалы и исследования. Т. 11. - СПб: Наука, 1994. -С.156-187.

1 Фридландер Г.М., Битюгова А.И. Комментарии // В кн. Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в 15 томах. Л.: «Наука», Ленинградское отделение, 1989—1996. Т. 6. – С. 619.

1 Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в 15 томах. Л.: «Наука», Ленинградское отделение, 1989—1996. Т. 4. – С. 428.

2 Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1955. Т. 2. С. 4.

3 Фридландер Г.М., Битюгова А.И. Комментарии // В кн. Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в 15 томах. Л.: «Наука», Ленинградское отделение, 1989—1996. Т. 6. – С. 620.

1Лотман Л. М. Романы Достоевского и русская легенда // Рус. лит. 1972. № 2. С. 132—136.

2 Соркина Д. Л. Об одном из источников образа Льва Николаевича Мышкина // Учен. зап. Томск. гос. ун-та. Вопросы художественного метода и стиля. 1964. № 48. С. 145—151.

3 Базанов В. Ипполит Мышкин и его речь на процессе 193-х. // Рус. лит. 1963. № 2. С. 146—148.

1 Фридлендер Г. М. Реализм Достоевского. М.; Л., 1964. С. 246.

2 Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1985. Т. 28, кн. 2. С. 212

3 Там же. Т. 28. кн. 2. С. 206.

1 Достоевский Ф. М.

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: