Xreferat.com » Рефераты по зарубежной литературе » Поэзия периода Великой Отечественной войны

Поэзия периода Великой Отечественной войны

поколении К. Ваншенкин, — мы не знали, что война — это, прежде всего, тяжелый труд, что это тысячи километров, пройденных тобой по шестьдесят-семьдесят в сутки, да еще с двадцатикилограммовым грузом на плечах, да еще в плохой обуви, натирающей ноги, что это руки, набрякшие кровью, что это сотни кубов земли, выброшенные малой саперной или большой штыковой лопатой. Потом мы познали все это...»


Книжная романтика войны! Где ты? —

восклицал А. Недогонов.

Война ж совсем не фейерверк,

а просто трудная работа,

когда, черна от пота,

вверх скользит по пахоте пехота…

(М. Кульчицкий)


По-видимому, от противоречивости между предшествующим (в основном книжным) опытом и жестокой явью войны появлялись в стихах поэтов броские, грубые, натуралистические детали: они в их глазах опрокидывали книжность, дешевую романтику и утверждали реальность.


Бой был коротким.

А потом

глушили водку ледяную,

и выковыривал ножом

из-под ногтей

я кровь чужую.


Но зато вместе с грубой натурой войны, одновременно с ее «жестокими нотами» входила в стихи и та психологическая правда, тот реализм в обрисовке чувств и обстановки, без которого немыслима лирика.

Лирика войны рождалась из потребности в правде, из отвращения к красивости, кощунственной в глазах поэта-солдата, идущего «дорогами лютой беды». Таковы были стихотворения С. Гудзенко, запечатлевшие его первоначальный военный опыт: «Костры», «Перед атакой», «Память», «Путь» и многие другие.


Двести шагов до немецких окопов,

до рукопашной —

подать рукой.

А между нами —

ничьи сугробы,

и мертвецы,

и ничей покой.

Здесь,

на переднем,

любят мужчины

поговорить о тепле у костра.

Горсточка мха

да десяток лучинок —

это ночлег

и рассказ до утра.

В деле таком

ни к чему топоры,

Финским ножом лучины наколоты.

Песни вполголоса —

наши костры.

С песнями душу не сводит от холода.

Нам по России пройти довелось

всеми дорогами лютой беды.

Пепел костров

и пепел волос —

это солдатских кочевий следы.


Это — стихотворение С. Гудзенко «Костры», одно из наиболее примечательных в его военной лирике. Образностью своей первой строфы оно перекликалось с недавно тогда написанной «Землянкой» А. Суркова. Характерна и строчка о песнях вполголоса, согревающих душу подобно солдатским кострам. Потребность в лирике, в песне (в широком смысле этого слова) нарастала: поэзия не могла быть лишь обнаженным мечом, ищущим смерти врага, — она стремилась, говоря словами Д. Кедрина, «положить на ноты самые различные мелодии души».

Первое, что открывалось глазам поэтов войны, — была Родина, родная страна, ее вековечные просторы, земли и небеса, реки и перелески, уходившие в страшный сорок первый год назад, на запад, в полон, на муку и разорение. Лирика рождалась из чувства горькой сыновней вины, любви и гордости. Наряду с плакатными стихами уже в первые недели и месяцы войны появились многочисленные пейзажные стихотворения, взывающие к самым сокровенным национальным чувствам, преисполненные в лучших своих образцах широкого географического и временного пространства. Среди: такого рода произведений широкую известность приобрело стихотворение К. Симонова «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины...».

Выдержанное в некрасовских интонациях, исполненное вины и гордости, а также проникнутое ощущением необозримого исторического пространства, это произведение было одним из самых первых наиболее выразительных лирических стихотворений, посвященных воюющей Отчизне. Словом и сердцем поэт прикоснулся в нем к истоку существования нации — к безбрежному крестьянскому морю, далеким прадедам, кормильцам и защитникам Руси.


... Нас пули с тобою пока еще милуют.

Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,

Я все-таки горд был за самую милую,

За горькую землю, где я родился.

За то, что на ней умереть мне завещано,

Что русская мать нас на свет родила.

Что в бой провожая нас, русская женщина

По-русски три раза меня обняла.


Эту же поэтическую идею развивал во многих своих произведениях Павел Шубин. В стихотворении «Изба у дороги» он рисует трогательно щемящую, удивительную по своей поэтической красочности и проникновенности картину осенней русской природы — время сбора урожая и традиционных крестьянских праздников. Поэт останавливается возле избы — ему хочется увидеть ее полной осеннего богатства и оживления, хочется услышать, как


Укропом и солодом пахнут подвалы,

Брусникой и медом — дубовые кадки.

Как будто откроется праздник с утра нам

Застольем торжественным, словно причастье.

И ляжет на стол караваем румяным

Большое, как мир, деревенское счастье...


Но, рассказывает дальше поэт:


Здесь словно застыла с той боли, с той ночи

Проклятая злоба врага-иноверца,

Оскалом проломов над ними гогочет,

Копытом тупым наступает па сердце...

Довольно! Играют за лесом «катюши»,

Нам больше не спать под родимою крышей,

В январские ночи не слушать, не слушать

Из инея сотканных белых затиший.

Дотлели покоя последние крохи,

А горя и гнева нам хватит надолго:

За нами Россия — изба у дороги

Как клятва на верность солдатскому долгу


Образ избы у Дороги как символ России возникал в поэзии военных лет неоднократно, завершившись поэмой-песней А. Твардовского «Дом у дороги» написанной,


Как плач о родине, как песнь

Ее судьбы суровой


Так, несмотря на боязнь лирики, свойственную некоторым поэтам, лирика успешно пробивала себе путь и занимала в поэзии все большее и большее место — в произведениях М. Исаковского, А. Твардовского, К. Симонова, А. Суркова, С. Щипачева, А. Фатьянова, О. Берггольц, С. Маршака, Н, Рыленкова, Д. Кедрина, С. Наровчатова, М. Львова... Отныне не только ораторское гражданское красноречие, но и многое другое, жившее в душе солдата, оказалось важным и необходимым для поэта Великой Отечественной войны. В первый период войны понятие Родины литературно существовало преимущественно в своей всеобщей форме. Само слово Родина мгновенно вызывало в сознании читателя или слушателя совершенно определенный комплекс патриотических ассоциаций, аналогий и переживаний. В знаменитой песне Вас. Лебедева-Кумача («Идет война священная...»), как мы видели, слово Родина, живет именно в таком качестве. В художественной системе Вас. Лебедева-Кумача, продолжавшей традиции революционных гимнов, подобный символ не лишен был также, вследствие неизбежно пронизывавших его индивидуальных ассоциаций, известной даже многомерности. Поэзия периода войны неоднократно и с большим успехом пользовалась этой удивительной способностью слова насыщаться эмоционально-художественной силой при, казалось бы, минимальной помощи со стороны искусства. Отсюда — огромный агитационный (и художественный) успех произведений, которые сейчас могут показаться безыскусственными, а то и обнаженно-риторическими.

Однако, как и многие другие ключевые образы военной лирики, образ Родины становится в стихах поэтов конкретнее, автобиографичное, а значит, и лиричнее. Сделались, например, популярными строчки К. Симонова о «клочке земли», припавшем «к трем березам». Взор художника продолжительнее и пристальнее вглядывается в многочисленные подробности, из которых с закономерной постепенностью формируется чувство патриотизма. Поэтическое зрение, одним словом, стало более внимательным к подробностям родной земли, к «малой родине», которая, как известно, впервые дает жизнь гражданскому сознанию и чувству.

Большое место занимала в лирической и публицистической поэзии Великой Отечественной войны песня – в самых различных ее разновидностях: наряду с лирическими песнями о любви, о разлуке, об ожидании встречи широко развивались песни маршевые, песни–гимны, произведения высокого гражданского звучания, а также шуточные, рождавшиеся в минуты затишья и краткого отдыха. Нередко песни создавались для какой-либо одной дивизии или полка; написанные в большинстве случаев самодеятельными авторами, они становились постоянной принадлежностью того или иного воинского соединения, и ими дорожили.

Потребность в песнях различного характера была па фронте (и в тылу военных лет) очень велика. Композиторы и поэты не могли не видеть, с какой настойчивостью искала себе выражения в задушевном напевном слове человеческая душа.

Как уже говорилось, тон песне задала любимая всем народом «Священная война» Вас. Лебедева-Кумача и А. Александрова.

Однако в первый год войны широко звучали и старые лирические песни довоенных дет, вплоть до сентиментального «Синего платочка», вскоре, однако, переделанного на военный лад для певицы К. Шульженко. Такие песни охотно пели в землянках под гармонь или гитару. Правда, их текст не всегда подходил к новой, фронтовой обстановке, но какую-то часть чувств и переживаний они все-таки выражали, а главное — напоминали о мирном, довоенном прошлом, где остались дом, счастье, любовь, семья. Магической силой воспоминаний и личных ассоциаций эти отзвучавшие и, казалось бы, уже сгоревшие на воине мелодии.

Удивительное по своей силе и непрерывности могучее жизнеутверждающее начало, свойственное советской военной поэзии даже в ее наиболее трагедийных произведениях, пришло в нее, прежде всего от Пушкина.

Пушкинская тема государства, истории и личности прошла громко звучащим лейтмотивом через всю нашу военную поэзию. Она организовала собою как лирику, так и некоторые крупные вещи эпического облика. Для лирики же становится характерным не просто обращение к истории народа как средству иллюстрации гражданских чувств, но органичное введение ее в стихотворение, проистекающее из живого ощущения слитности с жизнью народа, с его современным тяжким днем.

Оглянись на леса и на пажити,

Выдвигаясь с винтовкою в бой;

Все, что кровным трудом нашим нажито,

За твоею спиной, за тобой!

Чтоб добру тому не быть растащену,

Чтоб отчизне цвести и сиять,

Голосами седых твоих пращуров

Я велю тебе насмерть стоять!


Общая тенденция поэтического развития вырисовывается в стремлении лирики к широкому охвату жизни. В этом стремлении великие традиции русской классической литературы встретились и стали взаимодействовать с теми достижениями художественного познания и отображения действительности, которые связываются преимущественно с идейной и эстетической природой советской литературы, с ее предвоенным опытом, а также и еще более ранним — главным образом с опытом Вл. Маяковского.

В этом отношении важно подчеркнуть, что поэты стремились осознать историю народа как неотъемлемую часть своей личной биографии. Главенствующее во всей нашей военной поэзии лирическое начало наложило своеобразный отпечаток на многие произведения тех лет.

Например, фрагментарно всплывающие в лирическом потоке стихов и поэм Ольги Берггольц картины революционного Питера, идущие от детской памяти, черточки гражданской войны, приметы комсомольской жизни двадцатых-тридцатых годов, различного рода исторические и революционные реликвии, проступающие в архитектурном облике Ленинграда, просвечивались обычно в ее стихах таким напряженным, личным чувством, что становились частицей автобиографической исповеди. Блокадный Ленинград предстает в ее стихах не только в точных деталях быта, повседневного поведения и борьбы граждан осажденного города, но и в многочисленных, как правило, чрезвычайно внимательно и заботливо взятых ею на памятный «учет» реликвиях и мемориальных приметах. Поэтому и ленинградский быт, своеобразный и неповторимый, она подавала в своей лирике обычно таким образом, чтобы даже в мелочах и деталях выявить крупный и общезначимый быт исторический («бытие»). Не случайно даже небольшие и, казалось бы, сугубо лирические стихи ее того времени приобретали своего рода символический характер: они соотносились с крупными общественными (историческими, национальными) координатами.

Словом, несмотря на распространившуюся одно время боязнь лирики, лирика, причем во множестве превосходных образцов, существовала. Важно отметить, что она появилась уже в 1941 г., т. е. в тот период, который обычно считается временем господства агитационно-плакатной поэзии. Ведь именно в 1941 г. были написаны «Землянка» («Бьется в тесной печурке огонь...») А. Суркова, «Жди меня», «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщипы...» К. Симонова — шедевры нашей военной лирики. Тогда же были написаны стихи «Из казанской тетради» М. Алигер, первые блокадные лирические произведения О, Берггольц («Из блокнота сорок первого года», «И снова в сиянии силы...», «Сестре», «Осень сорок первого», «Я буду сегодня с тобой говорить...» и др.), А. Недогонова («Роса еще дремала на лафете...»), А. Твардовского («Пускай до последнего часа расплаты...» и др.), Е. Долматовского («Лелека»), В. Инбер («Трамвай идет на фронт...»), А. Ахматовой («Клятва»), Н. Рыленкова («День твоего рождения»). Предстояло укрепить эту плодотворную линию, дать ей права гражданства, приохотить к ней армейских поэтов, среди которых было немало талантливых и способных людей, ушедших на какое-то время от лирического творчества.

Мгновенный и всеобщий успех некоторых лирических стихотворений (в особенности «Землянки», положенной на музыку композитором К. Листовым, и «Жди меня» К. Симонова) показал, насколько велика была в народе потребность в задушевном лирическом слове. Оба стихотворения переписывали, вырезали из газет, их посылали вместо писем. Успех того и другого произведения объяснялся всеобщностью запечатленного в них чувства. А. Сурков в своем стихотворном послании Софье Кревс и К. Симонов в письме – заклинании, адресованном Валентине Серовой, обращались не только к своим любимым, но как бы ко всем любимым вообще.

Жанр послания (письма) был чрезвычайно распространен в годы войны. Причины этого явления очевидны. И. Спивак, специально рассмотревший в своей книге «Советская поэзия периода Великой Отечественной войны» бытование этого жанра, находит несколько его разновидностей, отмечая, что не только чувство любви, но и гражданские, политические, литературные, философские мотивы занимали в стихотворных посланиях определенное место- Он верно пишет, что «форма письма придает стихотворениям характер интимного, задушевного разговора».

К этому можно добавить, что послание по существу явилось той первоначальной формой, в которой зародилась, свободно и естественно в ней себя почувствовав, военная лирика. Письмо, послание, обращение давало большую свободу лирическому выражению — даже с обобщенным адресатом оно позволяло говорить на «ты» — интимно и доверительно. Достаточно вспомнить хотя бы устные радиообращения О. Берггольц к «сестре-москвичке», к горожанам блокадного города, к народу.


Товарищ, нам горькие выпали дни,

грозят небывалые беды,

но мы не забыты с тобой, не одни,—

и это уже победа…


Разнообразны были написанные А. Твардовским стихотворения, которые можно отнести к этому жанру: «Бойцу Южного фронта», «Новогоднее слово», «Земляку», «Дорога на запад», «Партизанам Смоленщины». В стихотворении «Бойцу Южного фронта» поэт раскрывает перед бойцом значение его подвига:


И вся родимая держава,

И весь наш тыл, и фронт любой

Несут хвалу и честь по праву

Тебе, товарищ боевой…


В послании «Земляку» А. Твардовский с присущим ему стремлением напомнить читателю о самом дорогом перечисляет приметы родного дома, оставленной семьи н заканчивает выводом-обращением:


У каждого своя родная сторона,

У каждого свой дом, свой сад, свой брат любимый, -

А родина у всех у нас одна,


В стихотворении «Партизанам Смоленщины» поэт прибегает к форме народной песни, в которой соединяются плач по родимой стороне, оказавшейся в плену у врага, с энергичным призывом к борьбе, к мести.


Ой, родная, отцовская,

Что на свете одна,

Сторона приднепровская,

Смоленская сторона,

Здравствуй.

Слова не выдавить,

Край в ночи без огня.

Ты как будто за тридевять

Земель от меня.


Однако послание А. Твардовского не ограничивается этим мотивом — оно оказывается полифоничным и включает в себя различные чувства. Поэт дальше говорит:


За Починками, Глинками

И везде, где ни есть,

Потайными тропинками

Ходит зоркая месть.

Ходит, в цепи смыкается,

Обложила весь край,

Где не ждут, объявляется

И карает...

Карай…


А кончается это стихотворение, через несколько строф, развивающих тему возмездия, словами, полными веры и света:


Эй, родная, смоленская.

Сторона деревенская,

Эй, веселый народ,

Бей! Наша берет!


Как видим, в посланиях, очень разных по своему содержанию, характеру и даже жанру, заключены многие темы лирической поэзии, в том числе, это следует сразу же отметить, и поэзии эпической.

В этом нет ничего удивительного: послания, написанные поэтами Великой Отечественной войны, содержали в себе общенародные чувства и мысли, события общенационального значения и смысла.

В развитии лирики с самого начала более или менее четко, если говорить о жанрово-структурных особенностях, определились все основные тенденции, проявившиеся во многих произведениях тех лет, посвященных самым различным темам. Эти две тенденции не противоборствовали друг другу, но дали различные художественные результаты. Одна из них взяла начало из публицистико - очерковой стихии, которая, как уже сказано, задавала тон в поэзии начального периода войны. Эта лирика придерживалась обычно конкретного, чаще всего подлинного, имени, конкретного факта, случившейся на самом деле ситуации и т. д. Словом, она была близка к очерку, но ей в отличие от собственно документальных жанров была свойственна, во-первых, напряженная, сказывавшаяся на характере образности, эмоциональность, а во-вторых, голос и образ автора играли в ней весьма заметную роль — функционально, как правило, несколько иную, чем в публицистике или в очерке. Поэты, работавшие в этой области поэзии (обычно по должности своей – газетчики), писали о героях того или иного фронта и старались не столько раскрыть характер в его лирико-реалистической многомерности, сколько выразить к нему свое отношение, а иногда и просто закрепить имя человека и его поступок в памяти товарищей, заставить подражать ему, спасти от забвения. И вот эта особенность (спасти от забвения) подчас и выводила стихотворение из очерковой стихии в сферу лирического высказывания, но родственная связь с очерком всегда ощущалась. Эта, вторая, тенденция предъявляла свои права и, наконец, организовывала весь тон лирической поэзии именно такая — именно «мемориальная» — лирика. Удачи, правда, были здесь не часты, по все же можно говорить об определенной тенденции, обнаруживающейся в творчестве, многих и многих поэтов, в том числе и крупных. А сейчас, зная последующее литературное развитие, можно увидеть в этой лирике и то, что в годы войны было трудно оценить и теоретически осмыслить, а именно — многослойную тему памяти, соединявшую в тогдашней поэзии конкретное со всеобщим.

Стихов, посвящённых реальным героям, с их именами, даже с номерами полевой почты было написано очень много. Поэты выступали в них как пропагандисты героизма. Они создавали своего рода «доски почета», посвященные как знаменитым героям фронта, так и безвестным бойцам. В такой лирической поэзии огромное место принадлежало, разумеется, голосу автора.

В этом отношении поэзия А. Суркова сыграла заметную роль. Наряду с А. Твардовским, К. Симоновым, М. Исаковским он ввел в лирику эпическую — по своему смыслу — тему народа.

Одной из первых лирических книг 1941 г. был сборник А. Суркова «Фронтовые стихи». В него вошли произведения, написанные в июле – августе этого года. По этой книге, заключавшей в себе многое из проблематики того времени, интересной по своеобразию художественных решений, можно судить об основной направленности тогдашней поэтической работы.

Стихи написаны на дорогах отступлений, в огне затяжных боев. Прерывистое дыхание тяжелой битвы хорошо передано в этой книге, состоящей, как правило, из коротких, похожих на записи во фронтовом блокноте произведений.

Стихи А. Суркова 1941 г. подчинены были одному всепронизывающему чувству — чувству священной ненависти.


За кровь на асфальте, за женщин в слезах,

За ужас в бессонных ребячьих глазах,

За взорванный бомбами детский уют,

За каждый кирпич, что они разобьют,

За каждый квартал, укутанный в дым,

Мы страшной расплатой врагу воздадим!*


«Я пою ненависть» — так называлась одна из его тогдашних книг.

В стихах А. Суркова, часто фрагментарных, немногословных, запечатлевавших войну, по его выражению, прямыми и страшными словами, военная действительность представала во множестве точно схваченных деталей, «остановленных» жестов и движении, бегло, но твердо намеченных фигур и поз, — все это графическое разнообразие, напоминающее фронтовой блокнот, держится пронзительной силой поэтического чувства, объединяющего в себе священную ненависть к врагу и безмерную — страдающую — любовь к Отчизне.


Человек склонился над водой

И увидел вдруг, что он седой.

Человеку было двадцать лет.

Над лесным ручьем он дал обет:

Беспощадно, яростно казнить

Тех людей, что рвутся на восток

Кто его посмеет обвинить,

Если будет он в бою жесток?


Или


Он мне сказал, отходя ко сну:

— Черные тени в глазах рябят.

Только забудусь — вижу жену,

Только забудусь — вижу ребят.

Мертвые дети мерещатся мне.

Дрожь пробегает с волос до пят.

...Вот почему в ночной тишине

Крепкие, зубы его скрипят.


Внешне — это зарисовки, т. е. как бы «газетная» поэзия, родственная и блокнотной записи, и очерку, но на самом деле газетная тема здесь уже перешла на язык лирического высказывания.

А. Сурков не чуждался грубых натуралистических деталей, справедливо полагая, что война груба, страшна и натуралистична, но в его «прямых и страшных» словах не было того оттенка болезненной и отчасти все же «литературной» противопоставленности сегодняшней грубой яви вчерашним романтическим «видениям», как это было нередко свойственно некоторым молодым: поэт вводил натуралистические детали в силу и в меру реалистической потребности и необходимости в правде. Считая себя солдатским, «окопным» поэтом, он полагал, что обязан доходить до сердца своего соседа по окопу посредством самых обычных слов, говоря только правду, фиксируя то, что видят глаза обоих — поэта и рядом находящегося солдата. Только при этом условии (во всяком случае, вернее, чем при других ухищрениях искусства) — его голос услышат, возможно, и все остальные собратья–фронтовики. В одном из достаточно редких у него тогда стихотворений–манифестов, раскрывая свою эстетическую позицию, он писал:


Привычной меркой без толку не мерьте

Все, что грозой войны потрясено.

Тому, кто ходит близко возле смерти,

На свете видеть многое дано.

Мы стали все придирчивей и резче,

Изведав треволнения войны.

Для нас теперь поступки, люди, вещи

Дрожащим светом битв освещены.

Мы видим все отчетливей и дальше

В годину потрясений и разрух.

Ревниво ловит дребезжанье фальши

В литых словах наш обостренный слух.

Когда снега багрились кровью ало,

С души солдатской, что таить греха,

Как мертвый лист по осени, опала

Красивых слов сухая шелуха.

Душа бойца взыскательна, сурова.

Не ей витийству пышному внимать.

Мы стали молчаливей. С полуслова

Привыкли мы друг друга понимать.

На сквозняке больших событий стоя,

В звезду свою поверив до конца,

Лишь слово правды, честное, простое,

Готовы мы принять в свои сердца.

И если ты встаешь под наше знамя,

Сядь рядом с нами у костра в ночи.

Тот, кто печаль и радость делит с нами,

К душе солдатской подберет ключи.


Разумеется, было бы, конечно, неверно думать, будто лирика А. Суркова ограничивалась, как можно заподозрить по его полемически заостренным высказываниям, так называемым окопным бытом или, тем более, замыкалась в своем кругозоре на каком-либо ограниченном пространстве. Уже сама символика его образов, внутренняя патетичность голоса, историческая широта взгляда, просвечивающая в стихах и придающая им необходимый масштаб, — все это свидетельствовало, что лирика «окопного» поэта А. Суркова была поэзией больших чувств и мыслей.

Потребность в глубоком лирическом осмыслении эпохи, ратного подвига народа выявлялась, естественно, по-разному, но в ее конкретно-образной реализации можно отметить и некоторые сходные черты.

Образная символика и трагедийность, «концентрированный» реализм изображения, стремление идти от сердца к сердцу с помощью простых, задушевных и, если надо, «прямых» и «страшных» слов — вот некоторые тождества, переклички и знаменательные совпадения, которые можно обнаружить у самых разных художников Великой Отечественной войны.

Характерна в этом отношении военная лирика М. Исаковского. Светлый колорит его предвоенных песен и стихотворений с началом войны надолго исчезает, сменившись трагедийными, сумрачными красками, мелодиями резких заклятий, гневных призывов, песен-плачей и т. д. И лишь во второй половине войны в его поэзию вместе с приближающейся победой возвращается светлое начало, однако и оно в 1945 г. уступило место самому, пожалуй, трагедийному произведению поэта — стихотворению «Враги сожгли родную хату...». Одновременно с А. Твардовским, запечатлевшим на последних страницах «Василия Теркина» образ «солдата-сироты», М. Исаковский в своем лирическом шедевре, ставшем впоследствии народной песней, осуществил средствами лирики то же, что и его собрат-эпик. Оба в самом конце войны почувствовали, как и все тогда, великую, безмерную, поистине трагическую цену Победы.

Словом, М. Исаковский в годы Великой Отечественной войны выступает прежде всего как лирик трагического склада, что, разумеется, не означает какого-либо ослабления внутренней, поистине народной жизнестойкости его мироощущения, но ныне поэтическое слово художника звало к победе и провидело ее через великую народную боль. Подобно А. Суркову и отличаясь в этом отношении от более повествовательного и сдержанного А. Твардовского, М. Исаковский создает некоторые свои стихотворения военной поры, особенно в ее начальный период, с помощью слов «прямых» и «страшных». Таково, например, стихотворение «Мстители» с его жутким перечнем фашистских злодеяний:


Как позабыть, когда пылали хаты,

Когда качались мертвецы в петле,

Когда валялись малые ребята,

Штыками пригвожденные к земле?

Как позабыть, когда слепого деда,

В зверином исступлении своем,

К двум танкам привязали людоеды

И разорвали надвое живьем?...


Как и у А. Суркова, эти страдания и смерти кончаются у М. Исаковского страстным призывом к мести, к отплате, к страшной каре. Его проклятия и заклятия, почти рыдающие по своей интонации, инструментованы в духе и стиле народных плачей, однако без какого-либо оттенка специальной стилизации «под фольклор», но совершенно естественно — на языке современного крестьянина, с помощью обиходной, привычной и распространенной лексики.


... Пусть высохнут листья и травы,

Где ступит нога палачей,

И пусть не водою — отравой

Наполнится каждый ручей.

Пусть ворон – зловещая птица –

Клюет людоедам глаза,

Пусть в огненный дождь превратится

Горючая наша слеза!

Пусть ветер железного мщенья

Насильника в бездну сметет,

Пусть ищет насильник спасенья,

И пусть он его не найдет.

И страшною казнью казнится,

Каменья грызя взаперти…


Особенно горестными были песни М. Исаковского о неволе, о муках советских людей на оккупированной территории и в «неметчине». Он первым вслед за устными народными произведениями и одновременно с неизвестными ему поэтами-узниками концентрационных лагерей начал разрабатывать эту тему. В песне «Не у нас ли, подруженьки...» угнанные на фашистскую каторгу девушки, плача, рассказывают, как


Гармонистов повесили,

А девчат опозорили.

Дни и ночи без отдыха

Всех работать заставили,

За колючую изгородь

На мученье отправили.

Насмерть бьют нас прикладами,

Рвут руками нетрезвыми,

Поливают нам головы

Все дождями железными…


В своих лирических песнях («В прифронтовом лесу», «Огонек»), пользовавшихся в годы войны огромной популярностью, поэт сосредотачивался сердцем и словом на тех минутах, пусть иллюзорного; но все же отдыха и душевного затишья, какие случаются и у труженика войны. Эти произведения возвращают лирического героя к его оставленному дому, любимой, детям, матери, но и их внутренняя «сверхзадача» заключается для М. Исаковского в том, чтобы, напомнив о мирном счастье и любви, семейном очаге и родной пашне, укрепить волю, подготовить к предстоящему бою — к бою за пашню, за очаг, за любовь.


Так что ж, друзья, коль наш черед, —

Да будет сталь крепка!

Пусть наше сердце не замрет,

Не задрожит рука…

Что же касается «плачей» М. Исаковского, его песен о неволе, то в них поразительно сходство этих произведений с песнями самих узников, песнями (стихотворениями, балладами, плачами), которые фактически были ему в то время почти неизвестны. Как истинно народный поэт он пришел к этому сходству, не заботясь о том специально, а подчиняясь чувству глубочайшего сострадания, давшего ему возможность почувствовать далекую боль как свою.

Произведения узников концлагерей стали в большинстве своем известны (конечно, только какая-то их часть) лишь после окончания войны. Стихотворения Мусы Джалиля передал в Советский Союз его друг-антифашист, другие произведения были найдены в разобранных стенах казематов, под развалинами концлагерей, иные оказались кем-то в свое время

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: