Жанр сонета (от европейских истоков к русскому Серебряному веку)
Мне чужды с ранних дней – блистающие весны
И речи о «любви», заветный хлам витий…
Вот почему мне так мучительно знакома
С мишурной кисеей продажная кровать.
Я в зале меж блудниц, с ватагой пьяниц дома.
(«Отвержение»)
Ужас порождается не только существованием угрозы, но и отсутствием ее, где пустота страшнее присутствия врагов. Смерть представляется как освобождение от кошмаров обыденного существования (сонет «Втируша» – перевод заглавия драмы Метерлинка «L Intruse», в которой так названа смерть). «Сонет» («О ловкий драматург, судьба, кричу я «браво»…) перекликается с шекспировским «Гамлетом»: принять смерть, чтобы узнать, «какие сны в том смертном сне приснятся, // Когда покров земного чувства снят?»28, славить «красоту нежданных поражений», чтобы «узнать, как пятый акт развяжется в четвертом». Запах тления окружает буржуазную цивилизацию, и освобождение от нее видится Брюсову в торжестве дикой, вечно обновляющейся природы:
Свободы! Тишины! Путем знакомым
Сойти в пещеру к празднующим гномам,
Иль с дочерьми Царя Лесного петь,
Иль мирно спать со мхом, с землей, с гранитом…
(«Ликорн»)
С другой стороны, конфликт с буржуазной действительностью порождает порыв к мечте, к поэтической иллюзии. «Магическая», преобразующая контекст функция у Брюсова часто принадлежит этнографической экзотике или исторической стилизации («Моя любовь – палящий полдень Явы…», «Раб»).
Этим приемом пользуется и К. Бальмонт. В основе его художественных образов – не столько переживание реальности, сколько отражение отражений. Бальмонт хочет коснуться всего, не погружаясь ни во что глубоко. Поэт испытывает неприязнь ко всему обыкновенному, прозаическому. Первые сонеты Бальмонта полны желанием отрешиться от невзгод и горестей. Его лирический герой отчужден от привычной человеку жизни, подчеркнуто безразличен к условностям морали и быта. Девиз лирического героя Бальмонта – «живите скорей» – это предвестие «шока от столкновения с будущим». Небывалая множественность впечатлений, быстрота их смены ведет к укороченности переживаний:
Где б ни был я, – я всем чужой всегда.
Я предан переменчивым мечтаньям,
Подвижным, как текучая вода.
Но никогда, о сердце, никогда
С своим я не встречался ожиданьем. («Разлука»)
Лирический герой сонетов Бальмонта – блуждающий дух, вечный путник, скиталец, осваивающий пространство («Сила Бретани», «Сибирь», «Только») и время («На отмели времен», «Микель Анджело», «Леонардо да Винчи», «Map л о», «Кальдерон»).
Человеческое «Я» превращается у Бальмонта в некий абсолют, в котором уравнивается все: добро и зло, правда и ложь. Поэт утверждает всеядность, безучастность, равнодушие к людям. Главные и излюбленные его символы в сонетах – из экзотически – «звериного» ряда: скорпион, кабарга, пантера. В них происходит самоотражение лирического героя, соединяющего чуткость и бездушие, добрую и злую волю. Это определяется пантеистическим пафосом всеоправдания мира, многообразие которого пытается постичь поэт, сочетая и высокое, и низкое (сонет «Скорпион», в котором звучит гордость и желание свободы).
Но есть у Бальмонта сонеты, в которых он, так же как и Брюсов, обнажает буржуазную действительность; его сонет «мстит своим напевом» «жрецам элементарных теорем» (сонет «Проповедникам»), «убогим рабам, не знавшим свободы» (сонет «Уроды»). Трагизм бытия, страх перед жизнью, хаос чувств, впечатлений, существования, в который ввергает человека окружающая действительность, остро ощущаются поэтом, но возникает и ожидание неизбежных в жизни русского общества изменений:
Чума, проказа, тьма, убийство и беда,
Гоморра и Содом, слепые города,
Надежды хищные с раскрытыми губами,-
О есть же и для вас в молитве череда!
Во имя господа, блаженного всегда,
Благословляю вас, да будет счастье с вами!
(«Уроды»)
Эти изменения непременно должны принести «бесконечную свободу души», а вместе с ней – попытку ощутить родство с глубинными, корневыми основами мира, что равноценно постижению собственной сути, поиску самого себя. Душа желает «воли и простора», и это желание находит свое выражение в устремленности в «бесконечность», «безбрежность», в соотнесенности мира земного и небесного в едином бытии.
Немая синь озер, их вод густых,
Проворный свист и взлет синиц в дубравах.
Верблюжьи груды облак величавых,
Увядшая лазурь небес литых…
В потоке Млечном тихий бьет прибой.
(«В синем храме»)
В книге «Сонеты Солнца, Меда и Луны» Бальмонт отражает органичную связь человека с земным и небесным миром как предопределенную, глобально существующую и потому не ощущаемую людьми:
Мы каждый час не на земле земной,
А каждый миг мы на Земле небесной.
Мы цельности не чувствуем чудесной,
Не видим Моря, будучи волной.
(«Вселенский стих»)
Эта цельность отражается как последовательное и гармоничное движение к высшему космическому идеалу, а человек предстает титаном:
Задачи нет, которую бы он
Не разрешил повторностью усилья.
Он захотел – и он имеет крылья.
До Марса досягнуть – надменный сон.
И сбудется…
(«Он»)
Это представление о человеке, так же как у Бунина, родственно представлениям эпохи Возрождения, когда в центре мира встал Человек – «свободный и славный мастер» (Пика делла Мирандола).
Так поэты Серебряного века в своих сонетах стремились постичь мир и уловить потребность человека представить, осознать себя в целом преодолеть хаос существования и найти выход из пессимизма в возвращении к природе, в обновлении жизни. Жажда жизни, перемен, умение принять жизнь как драгоценный дар – вот что поможет подавить злое начало и установить гармонию существования. Земная жизнь воспринимается поэтами как часть великой мистерии, грандиозного действа, развертывающегося на просторах вселенной. Человек должен ощутить ход вечности и раствориться в нем:
О счастье мы всегда лишь вспоминаем,
А счастье всюду. Может быть, оно
Вот этот сад осенний за сараем
И чистый воздух, льющийся в окно.
В бездонном небе легким белым краем
Встает, сияет облако. Давно
Слежу за ним…Мы мало видим, знаем,
А счастье только знающим дано.
Я вижу, слышу, счастлив. Все во мне
(Бунин И. «Вечер»)
2.3 Лики любви в сонетах Серебряного века
Тема любви была одной из главных тем сонетов Эпохи Возрождения, традиционной она остается и в сонетах Серебряного века, рождаясь из непосредственно пережитого чувства.
Ни один из поэтов не говорит больше того, что пережил. Но сколь различна любовь в их восприятии!
У В. Брюсова есть замечательный венок сонетов «Роковой ряд», каждый из стихов которого имеет реального адресата – женщину, когда-то любимую поэтом. Для него священны запечатленные в сонетах образы, «томившие сердце мукой и отрадой»29.
Уже в этом определении заключается противоречивость чувств лирического героя. Не случайно эпиграфом к одному из своих любовных стихотворений Брюсов взял слова древнеримского поэта Катулла: «Odi et amo» («ненавижу и люблю»). В образе любимой поэт видит соединение Добра и Зла:
Ты – ангел или дьяволица, Дина?
Сквозь пытки все ты провела меня,
Стыдом, блаженством, ревностью казня.
(«Дина»)
сонет ренессанс серебряный ронсар
Любовь и смерть соседствуют в стихах поэта, как будто подтверждая французскую поговорку: любовь – это маленькая смерть. Любовь в сонетах Брюсова – это любовь – страсть, темная, тяжелая, лишающая воли и доставляющая муки. Такая любовь сжигает душу, оставляя лишь бренную оболочку:
Ты слаще смерти, ты – желанней яда,
Околдовала мой свободный дух!
И взор померк, и воли огнь потух
Под чарой сатанинского обряда.
(«Дина»)
Возлюбленная у Брюсова – палач, поэт – узник, осужденный на пытку и казнь. Страсть становится вершиной жизни и выражает безусловную напряженность чувств, соединяя в одном переживании крайности восторгов и страданий.
В сонетах о любви появляется образ змеи – намек на искушение и опасность, которую приносит безрассудная страсть. Любовь становится на грани риска. Любимая «…мила, как маленькая змейка, // И может быть опасна, как и та» («В альбом Н.»).
И все-таки только любовь помогает вырваться из круга обыденности, пусть потом за наслаждением и следует смерть – опустошение. Но любовь становится тем чувством, в котором
…душа вскрывается до дна.
Яснеет в ней святая глубина,
Где все естественно и неслучайно.
(«Дон-Жуан»)
О том, что слова «страсть» и «страдание» близки этимологически, помнит и И. Анненский, но страсть у него – это взрыв, буря, восторг:
Ужас краденого счастья –
Губ холодных мед и яд
Жадно пью я, весь объят
Лихорадкой сладострастья.
(«Второй мучительный сонет»)
Любовь приравнивается к страсти, но появляется в сонетах Анненского редко: она не самоценна для поэта, а всего лишь является частью его мироощущения. Любовь у Анненского выступает как еще одна ипостась Красоты, недолговечной, преходящей. Но рожденная страстью, Красота становится неподвластной времени. Тема искания Красоты у Анненского поэтому и связывается с темой страсти и муки:
В луче прощальном, запыленном
Своим грехом неотмоленным
Томится День пережитой.
Как серафим у Боттичелли,
Рассыпав локон золотой…
(«Тоска возврата»).
Или:
С тех пор в отраве аромата
Живут, таинственно слиты,
Обетованье и утрата
Неразделенной красоты…
(» Второй мучительный сонет»)
Лирического героя сонетов Бальмонта отличает жажда интенсивности мироощущений; ему чужда рыцарская преданность единственной любви к одному идеалу: «ради того, чтобы взглянуть на звезду, стоит упасть в пропасть. Чтобы однажды поцеловать глаза той, которая понравилась среди прохожих, можно пожертвовать любовью всей жизни»30. Желанно все, лишь бы оно наполняло душу дрожью. Вот почему Бальмонт обращается к кругу тех чувств и переживаний, которые дает нам любовь. Любовь, в понимании Бальмонта, – это когда одна душа смотрит прямо в другую душу, вдыхая воздух иной, более стремительной жизни: Кто не любил, не выполнил закон, Которым в мире движутся созвездья, Которым так прекрасен небосклон.
Кто любит, счастлив.
Пусть хоть распят он.
(«Люби»)
Определение любви как «закона, которым в мире движутся созвездья» перекликается с заключительной строкой «Божественной комедии» Данте: «Любовь, что движет Солнце и светила».
Поэзия Бальмонта славит все обряды, все образы любви («Блеск боли», «Неразделенное»). Но любит герой Бальмонта именно Любовь, а не женщину. Он не знает мук ревности и чужд исключительности:
Ни ревности, ни скуке, ни злословью
Моей души живой я не предам.
Блуждая по несчетным городам,
Одним я услажден всегда – любовью.
(«Крестоносец»)
Он – вечный любовник, обрекающий и обреченный на измену, Дон-Жуан, развенчавший все свои святыни и желающий лишь одну любовь – к женщине с такой же, как у него, неверной душой. Женщина эта становится символом зыбкой жизни, ускользающего мгновения, которое «Меняет ясность чувств. Внушает мысль объятья» («Столепестковая»).
Желание приводит к тому, что чувства лирического героя Бальмонта зачастую кажутся неискренними и поверхностными. Он как бы любуется собой со стороны, эгоистично утверждая лишь собственное право на любовь:
И думала крылатая малютка:
«О чем они? О чем и я пою?
Любить не нужно все.
А лишь мою».
(«Красногрудка»)
К. Бальмонт мог сказать любимой: «Я люблю тебя в себе!» Всплеск страсти, преклонения вновь возвратится к поэту. Любовь – в нем, поэтому внешнее над ней не властно.
Но в сонетах Серебряного века начинает звучать еще одна тема, в свое время отразившаяся в сонетах Шекспира, посвященных не только и не столько возлюбленной, сколько другу. Поэты Серебряного века подхватывают эту традицию: сонет становится дружеским посланием, обращением к коллегам по поэтическому цеху.
В. Брюсов в цикле «Близким» обращается «К портрету К.Д. Бальмонта». «Дружба-вражда», о которой пишет Брюсов, и которая связывала двух поэтов, как будто возвращает читателей к сонетам Шекспира: именно дружба вызывает такое разнообразие чувств и переживаний, что поэт старается «год за годом // Все разгадать, найти рубцы от свежих ран» («К.Д. Бальмонту»).
Иногда в сонете звучит не только признание заслуг, но и поддержка. Когда буржуазные газеты организовали травлю Горького за его антишовинистическую позицию, В. Брюсов откликнулся сонетом «М. Горькому в июле 1917 г.», в котором отдает дань признания писателю, чьи произведения
… Бессмертные, величественно-прямы
Стоят над нами в ясной тишине.
Сонет-послание может принимать и форму акростиха, где по начальным буквам каждой строк можно узнать имя адресата («Путь к высотам» – поэту Лунину).
Довольно часто поэты Серебряного века обращаются к имени Лермонтова, видя в нем своего предшественника, друга. Их привлекает «его мятежная поэзия» (В. Брюсов). Целый цикл из четырех сонетов посвящен Лермонтову Бальмонтом. Поэт не только размышляет об особом даре Лермонтова, но и о том, что остается в памяти людей после смерти поэта, и об отношении обычного человека к наделенному даром творить, и о том, что значит смерть поэта:
Мы убиваем гения стократно,
Когда, рукой его убивши раз,
Вновь затеваем скучный наш рассказ,
Что нам мечта чужда и непонятна.
(«Лермонтов», 4)
Оказывается, что поэт живет, пока есть тот, кому близко и понятно его творчество.
Так тема дружбы постепенно связывается с темой поэта и поэзии.
2.4 Поэт – творец, поэт – человек как средоточие трагизма и единства мира
Тема поэта и поэзии – одна из главных тем в творчестве любого поэта. Петрарка видел в поэзии средство достижения Славы. Шекспир считал, что поэзия – это способ сохранить память о себе, своих любимых и друзьях:
Замшелый мрамор царственных могил
Исчезнет раньше этих веских слов,
В которых я твой образ сохранил.
(Сонет 55)
Свое предназначение как поэта Шекспир видит в сочинении завораживающих ум и сердце человека произведений. Он с удовлетворением отмечает, что достиг таких высот в своем мастерстве, когда его «по имени назвать… в стихах любое может слово». Поэт Возрождения – уже не «делатель» стихотворений, но творец. Он – подвижник искусства слова, воздвигающий «нерукотворный памятник» себе, своей возлюбленной, друзьям, поэтам прошлого и современникам. По мнению поэтов Серебряного века, поэзия позволяет постичь интимнейший мир человека. И. Анненский в своей статье «Что есть поэзия?» скажет, что сонет «есть отзвук души поэта на ту печаль бытия, которая открывает в капели другую, созвучную себе мистическую печаль». Четырнадцать строк сонета – это «как бы маски или наскоро наброшенные одежды, под которыми мелькает тоскующая душа поэта, и желая, и боясь быть разгаданной, ища единения со всем миром и вместе с тем невольно тоскуя о своем потревоженном одиночестве».
Суть собственной поэзии Анненский выразил в сонете «Поэзия». «Творящий дух и жизни случай» в их мучительной слиянности – вот смысловые полюсы, предельное напряжение лирической интонации. Смысл жизни поэта – в творчестве, в поэзии, которая дает возможность соединить бытие и мечту. Поэт выступает связующим звеном между обыденностью и воображаемым миром, где мечта – это прорыв к идеалу, освобождение от «докучных» «уз бытия». Победа мечты – в преображении мира («Солнечный сонет»). Поэзия составляет суть жизни с ее противоречивостью и двойственностью, неразрывностью Красоты и муки. Этот союз заключает в себе истину и добро, дает надежду, являясь, по Анненскому, условием подлинного искусства и самой жизни. Стихи для поэта
…минуты праздного томленья,
Перегоревшие на медленном огне…
Без плана вспышками идущее сцепленье:
Мое мучение и мой восторг оне.
(«Третий мучительный сонет»)
Творчество поэта – это «труд кошмарный над грудою листов», но именно этот труд ведет сквозь муку к идеалу.
Попытку найти сочетанье прекрасного и вечного, укрепиться в чувстве всевременного единства жизни видит в поэзии И.А. Бунин.
Поэзия не в том, совсем не в том, что свет
Поэзией зовет. Она в моем наследстве.
Чем я богаче им, тем больше я поэт.
Я говорю себе, почуяв темный след
Того, что пращур мой воспринял в раннем детстве:
– Нет в мире разных душ и времени в нем нет!
(«В горах»)
Настоящая поэзия, по мнению Бунина, «в словах невыразима»: все «внешние» чувства служат лишь способом постичь внутренний мир человека. Дар художника, поэта – восхищаться малым, замечать прекрасное в обычном и дарить его людям:
…Поэт, разбойник, гике.
Вон закурил – и рад, что с тонким дымом
Сравнит в стихах вершины за Сидимом.
(«Бедуин»)
Делая это, поэт не должен «на все накладывать…исключительно черные краски». Поэт должен уметь открывать «живые элементы», рисовать идеалы, но при этом не отрываться от реальной жизни. Другими словами, как и Анненский, Бунин считает поэта тем, кто связует мир реальный и идеальный.
Традиционная тема поэта и поэзии поднимается Валерием Брюсовым в «Сонете о поэте». Брюсовский поэт одинок, старается постигнуть истину, его ждет особая судьба. Дух поэта сравнивается с силой огня, с пламенем, который бьет в «холодный небосвод». Утверждая: «Хотя б никто не знал, не слышал про меня,/ Я знаю, я поэт!», – Брюсов продолжает мысль А.С. Пушкина, что поэт «сам свой высший суд». Размышляя о назначении поэта, Брюсов с нескрываемой грустью говорит о его одиночестве:
Живу среди людей, но непонятно им,
Как мало я делю их горести и смех,
Как горько чувствую себя средь них чужим…
(«Сонет о поэте»)
Образ бездны, который появляется в этом сонете, символичен: бездна – это пропасть, пучина, поиск истины, труд творца. Но бездна, зовущая поэта «голосом мечты», отгораживает его от остальных людей.
В своем раннем сонете, открывавшим Пролог к сборнику «Juvenilia» и написанным под влиянием одного из основоположников символизма Стефана Малларме (1842–1898), Брюсов подхватывает мысль Малларме о литературном языке, не называющем вещи, а дающем лишь намек на них, и считает, что поэзия должна воплощать лишь «образы изменчивых фантазий».
Единственная реальность, достойная внимания искусства, – личность и переживания художника. Отсюда – стремление наполнить свои стихи зрительными, осязательными намеками, разреживающими земную ткань и утверждающими произвол фантазии поэта.
Но постепенно в поэзии Брюсова появляется второй стиль – «эмпирический», связанный с тем, что поэт постепенно приходит к пониманию того, что «поэт всегда, как Антей, получает силы лишь касаясь земли». Искусство (в т. ч. и поэзия) воспринимается теперь Брюсовым как познание непознанного, а поэт выступает первооткрывателем Знания. В сонете-акростихе «Путь к высотам» поэт напишет:
Умей искать; умей упорным взором
Глядеть во тьму; расслышь чуть слышный зов!
Это понимание искусства подкреплялось у Брюсова воззрениями А.А. Потебни – одного из создателей лингвистического учения о сущности поэтического творчества. Брюсов соглашался с Потебней в том, что поэзия и язык являются средством познания. Поэзия, как и язык, называет по именам еще не освоенные сознанием вещи и тем самым расширяет сферу познания. Но образы вещей – лишь знаки, обозначающие субъективно воспринятое содержание вещей. Поэтому, создавая сонеты из цикла «Любимцы веков», Брюсов скажет, что, изображая кого-то, пересказывает свое настроение. Другой критерий оценки поэта у Брюсова – новизна его поэзии. Поэт должен отвоевать у мира хотя бы один не тронутый сознанием угол, «желать, искать, стремиться в высоту!» (сонет «Смерть»).
Совсем по-иному воспринимает поэзию К. Бальмонт: «символ пробуждает душу…музыкальное звучание души – вот магия»33. А поэт (продолжая эту мысль) – маг, волшебник, умеющий создавать стихи
Из пламеней и лепестков червонных,
И быстрых искр от скока конских ног,
Из тех боев, где бьется рог о рог,
Из рева бурь и гласов гудов звонких…
(«Чертог»)
Поэт должен жить кратким мгновеньем и заставлять читателя переживать всю полноту мига. Каждое мгновение может стать темой стихотворения, ведь во власти поэта:
Творить из мглы, рассветов и лучей,
Включить в оправу тонкую сонета
Две капельки росы, три брызга света
И помысел, что вот еще ничей.
(«Звездные знаки»)
Чуткая и нежная, отражается душа поэта в этих «кусках жизни». Творчество сулит одновременно и боль, и радость: боль – потому, что поэт ощущает все страдания мира как свои; радость потому, что «среди людей ты божества наместник», «в словах твоих был бог». Дар поэта, в представлении Бальмонта, – Божий дар, он «древней людей». Божья искра, «Духа переходы» заставили сделать первый рисунок («Пещерник»), извлечь из обглоданной кости «журчащий свист» – первую мелодию, испытать полноту мгновения и в состоянии экстаза почувствовать свое единение с природой («Художник»).
Поэт только тогда поэт, когда его «стих неотделим от лирического Я, это…его место в природе»34. По словам самого Бальмонта, «поэт – стихия…все входит в его душу». Как для природы, для матери-земли живительны солнечные лучи, так и поэт не может жить без Солнца, которое помогает ему бороться с Тьмой. Тьма, тень – вот символы человеческого бытия в понимании Бальмонта. Сила поэзии должна вырвать человечество из мрака, а поэт – тот, кому дарована эта сила, ведь «…солнце ароматно // Во мне поет. Я весь в его красе» («Что со мной»).
Таким образом, поэт, в представлении поэтов Серебряного века, предстает как человек, способный постичь Истину и мировую гармонию, преобразовать мир и открыть человечеству «двери из его «голубой тюрьмы» к вечной свободе».
Заключение
Возникнув в провансальской рыцарской лирике, сонет становится самой характерной формой романтической поэзии. Канон сонета складывается в эпоху Возрождения в творчестве Петрарки, Ронсара, Шекспира.
Именно в их сонетных циклах первоначальное любовное содержание сонета начинает осложняться философскими мотивами, а рассказ об интимных переживаниях постепенно превращается в диалог с миром.
Ронсар и Шекспир разработают в сонетах низкий стиль, что сделает поэтический язык более доступным и экспрессивным.
Усложняются художественные приемы: наряду со сравнениями (они становятся более разнообразными) используются перифразы, звукопись. Но самое главное то, что в сонетах происходит смена основной риторической фигуры мышления: на смену средневековой аллегории приходит метафора. Вещное перестает служить знаком отвлеченного, а образы возлюбленных становятся средоточием метафорической переклички смыслов. Именно метафора позволит поэтам «впустить» в сонеты целый мир «желаний, счастий (Вселенная солнц, звезд, земель их)» (В.Я. Брюсов).
Сонет Возрождения в конечном итоге отразит всю духовную и реальную историю Ренессанса.
Русскими поэтами сонет будет осваиваться с восемнадцатого века, но по-настоящему популярным станет в эпоху Серебряного века, которую назовут русским Ренессансом.
На первый план выдвигается уже не любовное, а философское содержание: поэты задумываются над местом человека в мире, над путями достижения мировой гармонии, над проблемами творчества. Поэту теперь мало достичь личной славы или остаться в памяти потомков. Поэт предстает неким демиургом, провозвестником будущего, выступает как звено, связующее обыденный мир с миром воображаемым.
Именно поэт должен открыть путь человечеству к духовной свободе.
В сонетах И. Анненского – ощущение двух миров, когда действительность предстает в своей обыденности, заурядности и одновременно – в скрытой от глаз красоте. Порыв к мечте порождается конфликтом с буржуазной действительностью.
В. Брюсов в своих сонетах «оживляет» сознанием XX века образы прежних эпох, пытаясь найти аналогии с судьбами современного человека и современного мира. К. Бальмонт пытается постичь многообразие мира, сочетая высокое и низкое, соотнося мир земной и мир небесный как проявление единой сути бытия.
Чувственная красота мира привлекает лирического героя сонетов И. Бунина – мечтателя, художника, созерцателя. Он предельно остро ощущает красоту и трагизм всего земного.
В сонетах Серебряного века совершается переход к символу, который открывает перед поэтом, по словам Ф. Сологуба, «окно в бесконечность». Метафора, конечно, осталась, но на первый план выдвигается, безусловно, символ как знак, передающий субъективное представление поэта о мире.
Символом становится и возлюбленная: символом страдания, красоты, ускользающего мгновения.
Так четырнадцать поэтических строк превратились в раздумье на вечные темы, стали исповедью души поэта.
Данное исследование, проведенное на поэтическом материале разных авторов разных эпох, поможет учителю литературы провести уроки в XI классе при изучении творчества русских поэтов начала XX века (К. Бальмонта, В. Брюсова, И. Бунина), а также самые разные виды внеклассных мероприятий: вечера («Исповедь сердца» Ф. Петрарки, «Смуглая леди сонетов» В. Шекспира), литературные монтажи, газеты.
Библиография
Беренштейн Е. Просветленная страданьем красота. Поэтический мир И. Анненского/ Литература в школе, 3–4, 1992.
Брюсов В.Я. К.Д. Бальмонт. Собрание сочинений в 2 т.: Т. 2. Статьи. Рецензии. – М.: Художественная литература, 1987.
Брюсов В.Я. Русские символисты. Собрание сочинений в 2 т.: Т. 2. Статьи. Рецензии. – М.: Художественная литература, 1987.
Брюсов В.Я. Ключи тайн. Собрание сочинений в 2 т.: Т. 2. Статьи. Рецензии. – М.: Художественная литература, 1987.
Веселовский А.Н. Историческая поэтика. – М: Высшая школа, 1987.
Виппер Ю.Б. Творческие судьбы и история. – М.: Художественная литература, 1990.
Гаричева Е. Обзорный урок по поэзии Серебряного века/ Литература в школе, №3, 2002.
Гаспаров М.Л. Очерк истории русского стиха: Метрика, ритмика, строфика. – М: Наука, 1984.
Гинзбург Л.А. О лирике. – Л.: Советский писатель, 1974.
Де Санктис История итальянской литературы. Т. 2. Под ред. Д.И. Михальчи. – М.: Иностранная литература, 1963.
Ермилова Е.В. Теория и образный мир русского символизма./АН СССР Ин-т мир. лит. им. А.М. Горького. – М.: Наука, 1989.
Жирмунский В.М. Из истории западноевропейских литератур. Избранные труды. – М.: Наука, 1981.
Ильин И.А. Эссе о русской культуре / Символизм в русской литературе. – М: Экзамен, 2005.
Колобаева Концепция личности в русской литературе рубежа XIX–XX веков. – М.: МГУ, 1990.
Комарова В.П. Метафоры и аллегории в произведениях Шекспира. – Л.: ЛГУ, 1989. – 199 с. 31. Конрад Н.И. Запад и Восток. – М.: Наука, 1966.
Левин И.Д. Шекспир и русская литература 19-го века. – Л.: Наука, Лен. отд., 1988.
Литературно-эстетические концепции в России конца XIX – начала XX века/ Бялик Б.А., Келдыш В.А. и др. – М: Наука, 1975.
Лосев А.Ф. Эстетика Возрождения. – М., 1982.
Максимов Д.Е. Брюсов. Поэзия и позиция. – Л.: Советский писатель, 1969.
Максимов Д.Е. Русские поэты начала века. – Л.: Советский писатель, 1986.
Маранцман В.Г. Изучение литературы в IX классе. – М.: «Просвещение», 1992
Мелик-Пашаев А.А. Гуманизация образования: проблемы и возможности // Вопросы психологии, 1989, №5.
Мережковский Д.С. О причинах упадка и новых течениях современной русской литературы/ Символизм в русской литературе. – М.: Экзамен, 2005.
Морозов М.М. Статьи о Шекспире. – М.: Художественная литература, 1964.
Нартов К.М., Лекомцева Н.В. Взаимосвязи отечественной и зарубежной литератур в школьном курсе. – М.: Флинта, Наука, 2004. 39. Николаенко В. Когда закончился Серебряный век?/ Литература – Первое сентября, 26, 1996.
Николина Н.А. Образное слово И.А. Бунина/ Русский язык в школе, 4, 1990.
Новикова А.А. Точность, красота и сила таланта/ Литература в школе, 11, 2006.
Поляков С. О поэте Бальмонте/ Русская литература, 3, 2004.
Поэты Возрождения / Сост. и примеч. А. Парина; Вступ. ст. И. Подгаецкой. – М.: Правда, 1989.
Пронин В.А. Теория литературных жанров. – М.: Центр Дистанционного образования МГУП, 2001.
Программа по литературе для 5–11 классов (базовый уровень): В.Я Коровина, В.П. Журавлев, В.И. Коровин, И.С. Збарский, В.П. Полухина. – М.: Просвещение, 2005.
Программа по литературе для 10–11 классов (профильный уровень): В.Я. Коровина, В.П. Журавлев, В.И. Коровин. – М.: Просвещение, 2007.
Мысль, вооруженная рифмами: Поэтическая антология по истории русского стиха. – Л.: изд. ЛГУ, 1982.
Сонет Серебряного века: Русский сонет конца XIX – начала XX века/ Сост., вступит. Статья и комментарии О.И. Федотова. – М.: Правда, 1990.
Твардовский А.Т. Иван Бунин/ Бунин И.А. Собрание сочинений в 9 т. – М.: Художественная литература, 1965.
Урнов М.В.и Урнов Д.М. Шекспир. Его герой и время. – М.: Художественная литература, 1964.
Хлодовский Р.И. Франческо Петрарка: Поэзия гуманизма. – М.: Наука, 1974.
Шенбаум С. Шекспир. Краткая документальная биография. – М.: Прогресс, 1985. Пер. Аникста А.А. и Величанского А.Л.
Шайтанов И. «На всем вокруг лежит ее печать»/ Литература – Первое сентября, 23, 1996.
Размещено на