Анализ рассказа А.П. Чехова "Скрипка Ротшильда"
На утро Марфа умирает, а Яков остаётся очень доволен тем, что похороны обошлись «так честно, благопристойно и дешево и ни для кого не обидно». На кладбище не совсем понятно, с кем (чем) прощается Яков, с женой или с гробом, сделанным им: «Прощаясь в последний раз с Марфой, он потрогал рукой гроб и подумал: «Хорошая работа!»». Но следующий абзац начинается с противительного союза «но», говорящего о продолжении развития героя: «Но когда он возвращался с кладбища, его взяла сильная тоска». Вот здесь слово «скука» перестало быть применимо, изменилась не только основная сема, но и форма, в которую облекалось значение, теперь это «сильная тоска», в которой есть что-то болезненное: «Ему что-то нездоровилось: дыхание было горячее и тяжкое, ослабели ноги, тянуло к питью». Мотив болезни прослеживается на протяжении всего рассказа, и исследователь Александр Потаповский в своей работе «К проблеме реконструкции библейских и литургических аллюзий в «Скрипке Ротшильда» Чехова» говорит о тесной связи образов смерти, болезни и воды в произведении. «У Чехова образ воды постоянно сопутствует образу умирающей Марфы: «Шестого мая прошлого года Марфа вдруг занемогла. Старуха тяжело дышала, пила много воды и пошатывалась, но всё-таки утром сама истопила печь и даже ходила по воду…»» (Курсив А. Потаповского). Далее автор упоминает об образе обмелевшей реки, состарившейся на те же пятьдесят лет. К замечаниям Потаповского мы можем добавить и образ Якова, которому нездоровилось и которого «тянуло к питью».
Роль пейзажа особенно важна на этом этапе развития образа Якова. Чехов рисует перед нами весёлую, светлую и счастливую картину весны, которая уже в самом разгаре: «Тут с писком носились кулики, крякали утки. Солнце сильно припекало, и от воды шло такое сверканье, что было больно смотреть». В этом описании преобладают слова с ярковыраженной семантикой радости и движения, с положительной эмоциональной окраской: «носились», «писк», «солнце», «сверканье»… Такое впечатление, что природе нет дела до трагедии Якова, она живёт по своим законам и будет так жить, что бы ни случилось:
Природа знать не знает о былом,
Ей чужды наши призрачные годы,
И перед ней мы смутно сознаем
Себя самих – лишь грезою природы.
Ф.И. Тютчев, 1871 г.
Одно только слово смущает картину безмятежного счастья и радостного полёта – «больно». Даже выступая в контексте «больно смотреть на сверканье воды», оно несёт сему болезни, нездоровья, физического дискомфорта (а ведь мы помним о близости образов воды и болезни в этом чеховском произведении). И это значение связывает героя с окружающим миром, как злоба мальчишек и крики «Бронза!».
На берегу Яков видит вербу, широкую старую, «с громадным дуплом, а на ней вороньи гнезда». «И вдруг в памяти Якова, как живой, вырос младенчик с белокурыми волосами и верба, про которую говорила Марфа». Образ вербы, «той самой», только очень постаревшей вербы заставляет Якова вспомнить всё: и младенчика «с белокурыми волосиками», и «крупный берёзовый лес», и «старый-старый сосновый бор», и барки, и «громадные стада белых гусей»… Верба представляется Якову подругой юности, «подругой жизни», как он говорил о Марфе в кабинете врача. «Как она постарела, бедная!». И вот теперь стоит на берегу, «зеленая, тихая, грустная», а он сидит под ней, как пятьдесят лет назад, только один, без Марфы, и вспоминает, и думает, сколько можно было бы сделать, сколько «пользы» можно было принести людям, как весело, благополучно можно было бы жить! «Но ничего этого не было даже во сне, жизнь прошла без пользы, без всякого удовольствия, пропала зря, ни за понюшку табаку; впереди уже ничего не осталось, а посмотришь назад – там ничего, кроме убытков». Ощущение ушедшей, «пропащей», бессмысленно потерянной жизни подчёркивается периодом с многочисленными однородными сказуемыми в форме сослагательного наклонения: «…можно было бы завести рыбные ловли,… можно было бы плавать в лодке от усадьбы к усадьбе и играть на скрипке,… можно было бы попробовать опять гонять барки,… можно было бы разводить гусей…», – можно было бы жить, но ничего из того, что было можно, не было.
Это трагическое открытие, прозрение сильнейшим образом влияет на Якова. Он уже не может жить, как раньше. Но по-другому жить он тоже не в силах: понимание пришло слишком поздно. Вечером и ночью ему мерещатся все убытки его жизни, они проходят перед ним друг за другом строем, как процессия: «мерещились ему младенчик, верба, рыба, битые гуси, и Марфа, похожая в профиль на птицу, которой хочется пить, и бледное, жалкое лицо Ротшильда, и какие-то морды надвигались со всех сторон и бормотали про убытки».
Утром Яков едет к врачу и попадает к тому же Максиму Николаичу, который осматривал Марфу, и Максим Николаич прописывает ему те же порошки, тот же холодный компресс, «и по выражению его лица и по тону Яков» так же понимает, что «дело плохо и что уж никакими порошками не поможешь». Теперь Яков оказывается на месте Марфы, как до этого уже однажды примерил зелёный сюртук Ротшильда. Здесь Чехов делает явный акцент на повторе сюжета, полностью дублируя первое посещение врача. Это опять же можно рассматривать и как социальный мотив: врач осматривает пациентов одинаково и прописывает одинаковые лекарства и процедуры, одинаково зная, что они не помогут. Но для нас намного важнее скрытый смысл этого повтора: сначала Яков вёз в больницу Марфу, он переживал за неё и даже рассердился на врача, но теперь он сам стоит на месте больного. Это ещё один намёк на то, что в природе постоянно совершается своеобразный круговорот, что он, Яков, идёт по пятам за Марфой, волей-неволей подчиняясь этому круговороту, он – следующий.
Когда Яков идёт из больницы, ему в голову приходит странная для «простого мужика» мысль: «от смерти будет одна только польза: не надо ни есть, ни пить, ни платить податей, ни обижать людей», – то есть не надо терпеть убытков. «От жизни человеку – убыток, а от смерти – польза». Это соображение кажется Якову справедливым, но обидным и горьким: «зачем на свете такой странный порядок, что жизнь, которая дается человеку только один раз, проходит без пользы?». Придя домой, Яков видит скрипку. До этого ему не было жалко умирать, а теперь сердце у него сжалось. До этого он тосковал только об отсутствии пользы, но теперь он понял, что не сможет «взять с собой в могилу» самое дорогое, что осталось у него в жизни: «…теперь она [скрипка] останется сиротой и с нею случится то же, что с березняком и с сосновым бором. Всё на этом свете пропадало и будет пропадать! Яков вышел из избы и сел у порога, прижимая к груди скрипку».
Образ скрипки – один из основных и главнейших образов рассказа, это ещё один заглавный герой. И теперь, в конце произведения, мы видим отношение к ней Якова как к одушевлённому лицу – и больше – как к ребёнку, которого он потерял пятьдесят лет назад. И слова «останется сиротой», «прижимая к груди» подтверждают это, они несут сему материнства (отцовства в данном случае), заботы, любви. Яков как будто баюкает скрипку; успокаивая её, он успокаивает себя. Неоднократно на протяжении текста рассказа мы задавали себе вопрос: зачем Якову так волноваться о накоплении денег, состояния, если у него нет детей? Все мысли героя о том, что убыточные деньги можно было бы положить в банк и на процентах заработать ещё, теряют смысл при упоминании о смерти единственного ребёнка. Но теперь понятно, что всю жизнь, все эти пятьдесят лет, роль наследника, любимца, того, о ком надо заботиться, того, кто развеселит или просто облегчит страдания, кто «утешит в старости», выполняла скрипка. И Марфа, не анализирующая, не рефлектирующая, инстинктивно, подсознательно чувствовала это, когда «с благоговением вешала его скрипку на стену». И теперь только она (скрипка) осталась у Якова, она единственный друг, который поддержит теперь его, поймёт и выразит всё то, что происходит в душе Якова. Ей не нужно ничего объяснять, она понимает без слов и передаёт на своём универсальном, понятном всем языке. Этот язык – музыка. «Думая о пропащей, убыточной жизни, он заиграл, сам не зная что, но вышло жалобно и трогательно, и слезы потекли у него по щекам. И чем крепче он думал, тем печальнее пела скрипка». В этой музыке – тоска, любовь, одиночество, предчувствие скорой смерти, трагическое понимание бессмысленности и тщетности жизни.
В этот момент снова появляется Ротшильд, так раздраживший Якова своим последним появлением: «Половину двора прошел он смело, но, увидев Якова, вдруг остановился, весь съежился и, должно быть, от страха стал делать руками такие знаки, как будто хотел показать на пальцах, который теперь час». В этом описании жалкого появления жида, конечно, слышна авторская ирония. И эта ирония говорит о том, что что-то в отношении к жиду изменилось: если раньше он вызывал только жалость, которая заставляла читателя осуждать Якова, то теперь появление Ротшильда вызывает скорее улыбку, ведь он боится по привычке, по инерции, хоть Яков ещё ничего ему не сделал. «Подойди, ничего, – сказал ласково Яков и поманил его к себе. – Подойди!» – вот что за изменение произошло в отношении к жиду: изменилась реакция на него Якова, и изменился тон Чехова. «Глядя недоверчиво и со страхом, Ротшильд стал подходить и остановился от него на сажень», – это описание напоминает попытку покормить птицу на улице, у пруда, или подозвать дикую, дворовую собаку, которой нужно подойти, но она боится и боком, сторонясь, подкрадывается и пытается дотянуться до еды одной только мордой, чтобы поменьше рисковать. И это тоже иронично и смешно, потому что читатель уже понял, что Ротшильду ничто не грозит, а Ротшильд всё ещё боится и в любую минуту готов пуститься бежать. Очевидно, что Чехов рассчитывает именно на такое отношение к жиду в этот момент и мастерски подбирает слова, чтобы добиться цели.
Ротшильд снова предлагает Якову работу, причём теперь открыто намекает на то, что оркестру могут хорошо заплатить (ведь он знает, чем заинтересовать Бронзу): «Господин Шаповалов выдают дочку жа хорошего целовека… И швадьба будет богатая, у-у! – добавил жид и прищурил один глаз», – стоит заметить, что до этого момента звукоподражание еврейскому акценту Ротшильда встретилось только один раз, в слове «ви», что звучало далеко не так смешно, как эта шипящая тирада. Хотя те же звуки [с], [ч], [з] должны были произноситься Ротшильдом: «Кланялись вам Моисей Ильич и велели вам за́раз приходить к ним», – но здесь звукоподражания не было. Это ещё раз подтверждает возникшую у автора по отношению к Ротшильду иронию.
На информацию о потенциальном заработке Яков не реагирует: «Не могу… – проговорил Яков, тяжело дыша. – Захворал, брат». Теперь для него есть намного более важные вещи, а материальные убытки его больше не волнуют. Слово же «захворал» можно трактовать двояко: с одной стороны, Яков болен, даже ходил в больницу и получил порошки для лечения, но с другой стороны, симптом болезни Якова один – тоска, а его неинтерес к деньгам можно назвать как болезнью, так и исцелением.
И вот Яков продолжает играть… «И опять заиграл, и слезы брызнули из глаз на скрипку. Ротшильд внимательно слушал, ставши к нему боком и скрестив на груди руки. Испуганное, недоумевающее выражение на его лице мало-помалу сменилось скорбным и страдальческим, он закатил глаза, как бы испытывая мучительный восторг, и проговорил: «Ваххх!.» И слезы медленно потекли у него по щекам и закапали на зеленый сюртук». Ротшильд ещё в начале рассказа оправдывал своё беспомощное поведение в конфликте с Яковом уважением к нему как к музыканту: «Если бы я не уважал вас за талант, то вы бы давно полетели у меня в окошко». Но теперь, когда уважение Ротшильда заслужено, достаточно одного его вида и выдоха «Ваххх!», чтобы определить степень преклонения его перед талантом Якова, чтобы увидеть, что и он понял состояние души старика по одним только звукам музыки.
«И потом весь день Яков лежал и тосковал», – это было предчувствие смерти, которая уже близко-близко, до которой подать рукой. Когда батюшка, исповедующий Якова, спрашивает его, «не помнит ли он за собою какого-нибудь особенного греха», Якову в голову приходят «несчастное лицо Марфы и отчаянный крик жида, которого укусила собака». Это два самых страшных греха, два самых больших убытка в жизни Якова: холодное безразличие к жене и жестокая злоба по отношению к окружающим, ничем перед ним не провинившимся. Одного он не сможет исправить уже никогда: Марфа умерла и получила избавление от своей несчастной жизни, от гробов и от Якова – он в силах только умереть с понимаем этого. Но второе он ещё может успеть искупить – и он успевает: «Скрипку отдайте Ротшильду». Это первый поступок за последние пятьдесят лет жизни Якова. Это самое важное, что он сделал за всю свою жизнь. И это то, к чему он шёл на протяжении всего рассказа, то, ради чего он тосковал, терпел, страдал и плакал, играя свою «последнюю песню».
Смысл финала рассказа и заглавия
«И теперь в городе все спрашивают: откуда у Ротшильда такая хорошая скрипка?… Он давно уже оставил флейту и играет теперь только на скрипке. Из-под смычка у него льются такие же жалобные звуки, как в прежнее время из флейты, но когда он старается повторить то, что играл Яков, сидя на пороге, то у него выходит нечто такое унылое и скорбное, что слушатели плачут, и сам он под конец закатывает глаза и говорит: «Ваххх!.» И эта новая песня так понравилась в городе, что Ротшильда приглашают к себе наперерыв купцы и чиновники и заставляют играть ее по десяти раз».
Сильнейший финал рассказа открывает перед читателями и перед Яковом истинную жизнь. Герой получает всё, о чём мечтал и жалел последние дни: это настоящая, истинная известность и признание, это польза и материальный достаток (не для себя, для другого), наконец, это память, которая является родом бессмертия. Ведь даже если люди не знают, что автор музыки Яков или не слышат мелодию в его собственном исполнении, всё равно весь город знает и любит то, что сотворил Яков-музыкант, а не Яков-гробовщик. Песня любима, она заставляет плакать слушателей, она понятна всем и каждому и она каждый раз передаёт те его чувства, которые он испытывал, играя её первый раз. Это память о нём среди живых людей, а не среди мертвецов, как гробы, которые он делал всю жизнь. Его музыка – это символ его души, которая при помощи его любимой скрипки раскрывается всем людям, желающим её увидеть. И оказывается, что таких людей много, что независимо от сословия, материального состояния («приглашают к себе наперерыв купцы и чиновники»), возраста, национальности и других кажущихся, исключительно поверхностных и визуальных различий, люди способны понять и принять душу другого человека. Но для этого душа должна быть выражена, а чтобы её выразить, нужно пройти долгий и тяжёлый путь, пережить трагедию, искупить грех и понять истинную ценность жизни другого и своей собственной.
В этом аспекте заглавие рассказа приобретает новый смысл. На протяжении всего повествования скрипка принадлежит Якову. Причём она принадлежит ему не только материально, как мы узнаём по ходу развития действия, она составляет основную, большую часть внутреннего мира героя, его души. Передавая скрипку Ротшильду, который в силу глупых и умозрительных убеждений всегда вызывал у Якова неприязнь, он передаёт ему свою душу. Избавившись от лжеубеждений, освободившись от предрассудков, Яков обретает ту народную, житейскую мудрость, которую предполагал в начале рассказа его портрет. Сочиняя мелодию и передавая её вместе со скрипкой Ротшильду, как наследство, Яков подтверждает идею бессмертия человеческой души. Скрипка, доставшаяся Ротшильду, – это памятник Якову, постоянное напоминание о нём. Называя произведение «Скрипка Ротшильда», Чехов называет его «Душа Якова».
Сопоставление поздних рассказов А.П. Чехова и Л.Н. Толстого
Относительная просветлённость позднего творчества А.П. Чехова сближает его с Л.Н. Толстым. В поздних рассказах Чехова мы регулярно сталкиваемся с ситуацией, когда герои «договорились», когда жизнь героев изменилась, благодаря воздействию другого или взаимодействию с другим, когда герой относительно или частично «прозрел». Это наблюдается в таких произведениях, как «Студент», «Случай из практики», «Невеста» и многие другие. Все эти ситуации не однозначны, и говорить о «счастливом финале» довольно проблематично, так как чеховская ирония постоянно заставляет читателя сомневаться в серьёзности авторской оценки, но во всех этих произведениях появляется надежда и, следовательно, свет. «Скрипка Ротшильда» относится к числу именно таких поздних просветлённых рассказов, но, на наш взгляд, относительно изменения в характере главного героя этого произведения, его прозрения, сомнений не возникает, так как в тексте не слышна ирония в адрес Якова и его нового мироощущения. Напротив, финал рассказа в высшей степени поэтичен.
Предлагаем сравнить проблематику и сюжеты некоторых рассказов Л.Н. Толстого с рассматриваемым нами произведением А.П. Чехова. Вспомним поздний рассказ Толстого «Смерть Ивана Ильича», над которым автор работал с 1882 по 1886 годы.
«Он [Иван Ильич] вспомнил о лекарствах, приподнялся, принял его, лег на спину, прислушиваясь к тому, как благотворно действует лекарство и как оно уничтожает боль. «Только равномерно принимать и избегать вредных влияний; я уже теперь чувствую несколько лучше, гораздо лучше». Он стал щупать бок, – на ощупь не больно. «Да, я не чувствую, право, уже гораздо лучше». Он потушил свечу и лег на бок… Слепая кишка исправляется, всасывается. Вдруг он почувствовал знакомую старую, глухую, ноющую боль, упорную, тихую, серьезную. Во рту та же знакомая гадость. Засосало сердце, помутилось в голове. «Боже мой, Боже мой! – проговорил он. – Опять, опять, и никогда не перестанет». И вдруг ему дело представилось совсем с другой стороны. «Слепая кишка? Почка, – сказал он себе. – Не в слепой кишке, не в почке дело, а в жизни и… смерти. Да, жизнь была и вот уходит, уходит, и я не могу удержать ее. <…> То свет был, а теперь мрак. То я здесь был, а теперь туда! Куда?"».
Так размышляет герой рассказа Толстого, внезапно понимая, что жить осталось совсем немного и что ничем уже ему не помогут ни врачи, ни лекарства, и собственные душевные силы, которыми он пытается отогнать болезнь. Внезапно к нему приходит сознание того, что дело не в болезни и не в причинах вообще, а в том, что «жизнь была и вот уходит, уходит, и я не могу удержать ее».
Похожие переживания должен испытывать и Яков Бронза, хоть Чехов и не говорит об этом прямо. Когда Марфа заболевает, а потом умирает, он понимает, что есть нечто большее, чем убытки, книжка, в которую он записывает их, и неутешительный годовой итог. Это что-то сильнее и страшнее всех его переживаний. И это что-то он не в силах остановить.
«Смерть, Да, смерть. И они никто не знают, и не хотят знать, и не жалеют. Они играют. (Он слышал дальние, из-за двери, раскат голоса и ритурнели.) Им все равно, а они также умрут. Дурачье. Мне раньше, а им после; и им то же будет. А они радуются. Скоты!» Злоба душила его».
Одиночество, которое испытывает Иван Ильич, сходно с одиночеством Якова, шатающегося по городу после похорон Марфы, погружённого в свои мысли, тоскующего, идущего «куда глаза глядят». Злоба же и раздражение Ивана Ильича напоминают реакцию Якова на внезапное и неуместное появление Ротшильда, предлагающего работу. Уместно также вспомнить динамический, живой пейзаж, на который мы обращали внимание выше. Природа, живущая своей жизнью и не обращающая ни малейшего внимания на тоску, одиночество и скорбь Якова, соотносится с миром гостиной, из которой до Ивана Ильича доносятся пение и музыка. Гости празднуют, веселятся, выпивают и проводят время так, как это бывает обычно. Ощущение же смерти, подошедшей очень близко, уже даже легонько дотронувшейся до героев (Иван Ильич болен уже долгое время, а Яков внезапно чувствует, что «захворал»), необычно, исключительно, оно пришло, как откровение, как новое знание. Оно резко противопоставляет героев окружающему миру и сближает их характеры.
«Тот пример силлогизма, которому он [Иван Ильич] учился в логике Кизеветера: Кай – человек, люди смертны, потому Кай смертен, казался ему во всю его жизнь правильным только по отношению к Каю, но никак не к нему. То был Кай-человек, вообще человек, и это было совершенно справедливо; но он был не Кай и не вообще человек, а он всегда был совсем, совсем особенное от всех других существо. <…> И Кай точно смертен, и ему правильно умирать, но мне, Ване, Ивану Ильичу, со всеми моими чувствами, мыслями, – мне это другое дело. И не может быть, чтобы мне следовало умирать. Это было бы слишком ужасно».
Переломный момент в «Скрипке Ротшильда», как мы уже неоднократно замечали, – смерть Марфы. Именно сознание Яковом того, что он – следующий, что он держится за пятку и теперь его очередь ломает его мировоззрение, все его устоявшиеся и удобные взгляды, все подсчёты убытков. Мысль, ставшая у Толстого одной из главных, и у Чехова служит вектором, задающим направление развития героя, а значит, и действия.
Жизнь, которая прошла, в «Смерти Ивана Ильича» изображается так:
«И он [Иван Ильич] стал перебирать в воображении лучшие минуты своей приятной жизни. Но – странное дело – все эти лучшие минуты приятной жизни казались теперь совсем не тем, чем казались они тогда. Все – кроме первых воспоминаний детства. <…> Как только начиналось то, чего результатом был теперешний он, Иван Ильич, так все казавшиеся тогда радости теперь на глазах его таяли и превращались во что-то ничтожное и часто гадкое».
Теперь обратимся к фрагменту рассказа Чехова, где описывается пропащая, убыточная жизнь Якова:
«Он
недоумевал,
как это вышло
так, что за последние
сорок или пятьдесят
лет своей жизни
он ни разу не
был на реке <…>
на ней можно
было бы завести
рыбные ловли,
а рыбу продавать
купцам, чиновникам
и буфетчику
на станции и
потом класть
деньги в банк;
можно было бы
плавать в лодке
от усадьбы к
усадьбе играть
на скрипке, и
народ всякого
звания платил
бы деньги; можно
было бы попробовать
опять гонять
барки – это
лучше, чем гробы
делать: наконец
можно было бы
разводить
гусей, бить их
и зимой отправлять
в Москву; небось
одного пуху
в год набралось
бы рублей на
десять. Но он
прозевал, ничего
этого не сделал.
Какие убытки!
Ах, какие убытки!
А если бы все
вместе – и рыбу
ловить, и на
скрипке играть,
и барки гонять,
и гусей бить,
то какой