Прошлое и настоящее в "американских" новеллах В. Ирвинга
Интересны портретные характеристики жителей «Сонной Лощины», о которых автор пишет с иронией: «Благодаря своей безмятежности и тишине, а также некоторым особенностям в характере обитателей, кстати сказать потомков первых голландских переселенцев, этот уединенный дол издавна именуется «Сонной Лощиной», а местных парней величают в окрестности не иначе как «соннолощинскими». Несомненно, однако, что это место и поныне продолжает пребывать под каким-то заклятием, завораживающим умы его обитателей, живущих по этой причине в мире непрерывных грех наяву» [1; 50]. Жители Сонной Лощины сами сонные.
Образцовому хозяину Балту ван Тасселю Ирвинг дает следующую характеристику: «Старый Балт ван Тассель мог бы служить образцовым портретом преуспевающего, довольного собой, благодушного фермера. Он спокойно и удовлетворенно взирал на свои богатства, но не был спесив, гордясь изобилием и достатком, а не тем, что он богаче других» [1; 57]. Балт ван Тассель при всех достоинствах изображен автором с иронией: «Его взгляды и мысли, правда, не слишком часто перелетали за ограду его усадьбы, но зато в ее пределах все было уютно, благоустроенно и добротно» [1; 57]. И о любви Балта ван Тасселя к своей дочери Катрине Ирвинг пишет с тонким юмором: «Балт ван Тассель был снисходителен; он любил свою дочь, любил ее даже больше, чем трубку, и, как подобает рассудительному человеку и превосходнейшему отцу, предоставил ей свободу распоряжаться собой» [1; 62]. Характеристика матери Катрины ван Тассель тоже иронична: «Его достойная женушка была по горло занята домашним хозяйством и птичьим двором, ибо, как она рассудила, и надо признать, весьма мудро, утки и гуси — сумасшедший народ, нуждающийся в неустанном присмотре, тогда как девушки сами в состоянии позаботиться о себе» [1; 62]. Итак, Катрина была предоставлена сама себе целиком и полностью. Каждый из родителей любил ее, но у каждого находились «весомые» причины, чтобы не заниматься воспитанием дочери.
Дом Ван Тасселей отличается домовитостью, уютом, много вложено деревенского трудолюбия. Но в тоне, которым Ирвинг описывает дом фермера, звучит не только восхищение «патриархальной стариной», а еще и ирония. Впрочем, иронией пронизаны все новеллы Ирвинга.
Солидный достаток не сделал обитателей лощины честолюбцами или поклонниками новых мод; подобно предкам, они тяжеловесно добродушны и гостеприимны, известны хлебосольством и здравым смыслом. Интересы обитателей «Сонной Лощины» не выходят за пределы уединенного селения, затерянного в сказочно прекрасном краю на берегах Гудзона.
Естественно, Икабод Крейн, деревенский учитель, кажется чужеземцем среди этих неторопливых и основательных фермеров, потомков голландских переселенцев, Икабод олицетворяет собой жаждущего наживы пионера, из тех, что скупали земли Запада. Ирвинг так характеризует происхождение Икабода Крейна: «Он происходит из Коннектикута – штата, который, снабжая всю федерацию пионерами не только в обычном смысле этого слова, но и такими, что вспахивают мозги, ежегодно шлет за свои пределы легионы корчующих пограничные леса колонистов и сельских учителей» [1; 52]. В отличие от Рипа учитель Икабод Крейн, поселившийся в этом краю, не пришелец из прошлого, а скорее олицетворение мало привлекательных новых веяний. В алчности этого выскочки Ирвинг воплотил не просто жадность к деньгам, корыстолюбие, эгоизм и напористость, но ненасытный аппетит ко всем материальным благам – к деревенским явствам и обширным угодьям: «Пока Икабод медленно трусил по дороге, его глаза, всегда широко открытые на все, что имеет отношение к сытной и вкусной еде, с наслаждением останавливались на сокровищах, выставленных напоказ веселою осенью. Со всех сторон в огромном количество видны были яблоки: одни еще висели обременительным грузом на коренастых деревьях, другие были уложены в корзины и бочки для отправки на рынок… Дальше пошли обширные поля кукурузы… эти зрелища породило у него видения пирожных и заварных пудингов; в то же время, лежавшие между стеблями тыквы, повернувшие к солнцу свои чудесные округлые животы, заставили вспомнить его о роскошных, тающих во рту пирогах…» [1; 58], к упитанному скоту и крепким постройкам (из описания «сокровищ» фермы ван Тасселей «Рядом с домом стоял просторный амбар; он был выстроен настолько добротно, что мог бы сойти за сельскую церковь; каждое окно и каждая щель его, казалось, вот-вот готовы раздаться в стороны и излить наружу неисчислимые сокровища фермы» [1; 60]). Но для Крейна это лишь ступенька к дальнейшему обогащению («Пока Икабод, восхищенный представшей перед ним картиной изобилия, пока его зеленые, широко раскрытые глаза перебегали с жирных пастбищ на тучные, засеянные пшеницей, рожью, кукурузою и гречихой поля и потом на сады, которые окружали уютное, теплое жилище Ван Тасселей, с деревьями, гнущимися под тяжестью румяных плодов – сердце его возжаждало наследницы этих богатств, и его воображение захватила мысль о том, как легко можно было бы превратить их в наличные деньги, а деньги вложить в бескрайние пространства дикой, пустынной земли и деревянные хоромы в каком-нибудь захолустье» [1; 59]). Все это можно обратить в деньги, чтобы дешево приобрести обширные участки на Западе. Поверхностность натуры практичного и прозаичного дельца раскрывается и в его суеверности («Женщины уважали в нем (Крейне) человека необыкновенной начитанности, ибо он прочитал от строки до строки несколько книг (только вот неизвестно каких!) и знал назубок «Историю колдовства в Новой Англии» Коттона Мезера, в непогрешимость которой, кстати сказать, верил всею душой» [1; 55]). Ирвинг высмеивает суеверность Икабода и жителей Сонной Лощины: «Вторым источником, откуда Икабод черпал свои жуткие наслаждения, были долгие зимние вечера, которые он обожал проводить со старухами голландками: они сидели у огня, пряли свою пряжу, в печи лопались и шипели яблоки, а он слушал их россказни о духах, призраках, нечистых полях, нечистых мостах, нечистых ручьях и, в особенности, о Всаднике без головы или, как они порою его величали, Скачущем гессенце из Сонной Лощины. Икабод, в свою очередь, услаждал их историями о колдовстве, зловещих предзнаменованиях, дурных приметах и таинственных звуках, обо всем, чем в начале заселения кишмя кишел Коннектикут, и пугал их почти до бесчувствия рассказами о кометах, падающих звездах и сообщением безусловно тревожного факта, что земля, как доказано, вертится и что половину суток они проводят вниз головой» [1; 56]. Вот, пожалуй, единственный эпизод новеллы, где Икабод и обитатели Сонной Лощины у Ирвинга сосуществуют гармонично. Эпизод, в котором автор высмеивает суеверность и Икабода (учителя!), и старух голладок. Как же, должно быть, искажал Икабод научные факты о кометах, звездах и Земле, что старухи голландки пугались до бесчувствия. И насколько суеверны и невежественны голландки.
Мироощущение Икабода Крейна – это мироощущение невежественного и трусливого человека, который во всем видит следы власти непобедимых потусторонних сил, а не гармонию и закономерность природных явлений: после изучения старинных, полных ужасов повестей Мезера Икабод отправлялся к дому фермера, где стоял на постое, и «… когда он направлялся мимо болот, ручья и жуткого леса всякий звук, всякий голос природы, раздававшийся в этот заколдованный час, смущал его разгоряченное воображение: стон козодоя, несущийся со склона холма; кваканье древесной лягушки, этой предвестницы ненастья и бури; заунывные крики совы и внезапный шорох потревоженной в чаще птицы.» [1; 55-56] или «Сколько раз останавливался он, полумертвый от страха, перед запорошенным снегом кустом, который точно приведение в саване, преграждал ему путь!» [1; 56]).
Ирвинг изображает главного героя новеллы Икабода Крейна с иронией, начиная с имени: Икабод — редко встречающееся мужское имя библейского происхождения, обозначающее в переводе с древнееврейского «несчатливый», «бедняга». Крейн по-английски — журавль [1; 52 (Прим. пер.)] и заканчивая изгнанием Крейна призрачным всадником, которое объясняет в конце новеллы: «один старый фермер, через несколько лет после происшествия ездивший в Нью-Йорк, тот самый, который рассказал мне эту историю с привидениями, распространил известие, что Икабод Крейн жив и здоров, что он покинул эти места, отчасти из страха перед призраком и Гансом ван Риппером, а отчасти из-за нанесенной ему обиды: как-никак он неожиданно был оставлен богатой наследницей! Икабод переселился в противоположный конец страны, учительствовал, одновременно изучал право, был допущен к адвокатуре, стал политиком, удостоился избрания в депутаты, писал в газетах и под конец сделался мировым судьей» [1; 79-80]. Ирвинг смеется над Икабодом, но смех этот приобретает трагическую окраску, если верить старому фермеру, что такие как Икабод Крейн могут могут добиться в жизни описанных высот.
Карикатурная внешность Икабода Крейна: «Это был высокий, до крайности тощий и узкоплечий парень с большими руками и ногами: кисти рук вылезали у него на целую милю из рукавов, ступни легко могли бы сойти за лопаты, да и вся фигура его была на редкость нескладной. Он был обладателем крошечной, приплюснутой у макушки головки, огромных ушей, больших зеленых и как бы стеклянных глаз, длинного, как у кулика, носа – ни дать ни взять флюгер в образе петушка, красующийся на спице и указывающий направление ветра» [1; 52] одна из составляющих его отталкивающего образа. В Крейне все карикатурно преувеличенно: «Икабод отличался отменным аппетитом и, несмотря на худобу, обладал не меньшей, чем анаконда, способностью увеличиваться в объеме» [1; 53]. Икабод претендует на изящные манеры в обращении с девушками: «Он (Икабод) срывал для них гроздья дикого винограда, читал все без исключения могильные эпитафии и прогуливался, окруженный их стайкой, вдоль берега примыкающего к церковному двору мельничного пруда» [1; 55]. Иронизирует Ирвинг и над любовью Икабода к Катрине — дочери богатого фермера: «Ибо Икабод Крейн обладал нежным и влюбчивым сердцем. Неудивительно, что столь лакомый кусочек обрел в его глазах неизъяснимую привлекательность, в особенности после того, как он посетил ее разок-другой в родительском доме» [1; 57], дом родителей Катрины был полной чашей. Икабод — голодный приживала, но очень находчивый! «Чтобы поддержать себя, он столовался и обитал, в соответствии с местным обычаем, у тех фермеров, дети которых у него обучались. Прожив в каком-то доме неделю, он переселялся затем в другой, таская с собой все свое достояние, умещавшееся в одном бумажном платке, и обходив таким образом всю округу» [1; 54]. Но и фермеры изображены Ирвингом не в лучшем свете, так как были склонны «рассматривать расход на содержание школы как непосильное для себя бремя, а учителя как лентяя и трутня», но и в этом случае смекалка Икабода не подводила его: «Дабы все это (пребывание Икабода у фермеров) не было слишком тяжелым налогом для кошельков хозяев-крестьян..., он прибегал к различным уловкам, имевших целью показать, что он в такой же мере полезен, как и приятен. При случае он помогал фермерам по хозяйству: ходил с ними на сенокос, чинил изгороди, водил на водопой лошадей, пригонял коров с пастбища и пилил дрова для зимнего камелька» [1; 54]. Ирвинг сам указывает, что все старания Икабода помочь фермерам лишь уловки, чтобы остаться пожить в их дома денек другой.
Карикатурная внешность Икабода Крейна, говорящие имя и фамилия, нелепые претензии на изысканность манер придают законченность отталкивающему образу бездушного, хищного и уродливого порождения новой Америки – образу во всем чуждому волшебной картине залитых солнцем долин, оврагов, рощ и загадочных горных цепей, этой сонной, но прекрасной в своем покое земле.
Не случайно Ирвинг изгоняет Икабода из райского и сказочного местечка, каким является Сонная Лощина. Крейн – алчный, жадный приживала не вписывается в тихую, размеренную жизнь селения. Ирвинг воплощает в этом произведении свою мечту, мечту спасти остатки красочного, которым, по его мнению, наполнено прошлое. Сонная Лощина продолжает свою жизнь и от Икабода Крейна остается только новая суеверная легенда, будто Всадник без головы унес его, а его дух посилился в школьном здании.
Ирвинг любил оживлять жуткие новеллы улыбкой иронического сомнения [6; 305]. Так он поступает и в новелле «Легенда о Сонной Лощине». Ведь Икабод Крейн не был «унесен с бренной земли каким-то сверхъестественным способом» [1; 80], как судачат об этом деревенские кумушки. Автор сам в конце новеллы делает предположение, которое в свою очередь узнал от старого фермера, того самого, который рассказал ему эту историю «с призраками» [1; 79], что Икабод Крейн жив и здоров, а исчез по причине страха перед Гансом ван Риппером — старым скрягой, у которого одолжил коня и седло. Как понимает читатель в конце новеллы, Икабод повстречался не с призраком Всадника без головы, а с соперником в любви к Катрине Бромом Бонсом. Именно Бром Бонс и изгнал Крейна из лощины. И не призрачный всадник бросил в него свою голову, а Бром Бонс запустил простой тыквой, да и всё, что нашли после происшествия, указывало на реальные события, а не на сверхъестественного Всадника без головы: «На дороге, что ведет к церкви, было найдено сломанное втоптанное в грязь седло Ганса ван Риппера; следы конских копыт, оставивших на дороге резкие отпечатки — кони, очевидно, мчались с бешеной быстротой, - привели к мосту, за которым близ ручья, в том месте, где русло его становится шире, а вода чернее и глубже, была найдена шляпа несчастного Икабода и радом с ней — разбитая вдребезги тыква» [1; 78-79]. Ирвинг придает новелле законченно кольцевое построение тем, что начинается новелла с рассуждения о том, что Сонная лощина на любого человека навевает грезы, а заканчивается созданием иронической легенды-пародии.
Европейская «механика ужасного» у Ирвинга сохранена: привидения ютятся в старых домах, зловеще завывает буря, таинственно звучат шаги, сдвигаются стены, оживают портреты, духи появляются ровно в полночь и глухо стонут. Но все это имеет иронический подтекст, а иногда и пародийный [5; 41].
В произведении Ирвинга «Дольф Хейлигер» рассказывается о том, как призрак – предок Дольфа Хейлигера показывает главному герою, где спрятаны сокровища. В этой новелле Ирвинг рисует уже находчивых и деловых людей, начиная с матери Дольфа Хейлигера, которая «проживая в торговом городе, прониклась в некоторой мере царившим в нем духом и решилась попытать счастья в шумной лотерее коммерции» [1; 113], «хозяйка Хейлигер» начала торговать всевозможными пирожными, печеньем, голландскими куклами, пряжей, свечами прямо из окон своего дома «на удивление всей улицы» и заканчивая призраком предка, который столь же деловитый и предусмотрительный – показывает своему потомку место, где спрятан клад.
В этой новелле Ирвинг высмеивает и отношения между сословиями: «Хотя почтенной женщине и прошлось познать, что значит нужда, все же она сохранила в себе чувство фамильной гордости – ведь она происходила от ван дер Шпигелей из Амстердама! – и ревниво берегла раскрашенный родовой герб, висевший в рамке у нее над камином. И, по правде говоря, она пользовалась глубоким уважением беднейших обитателей города» [1; 114]. Как тонко Ирвинг иронизирует над отношениями классов! Что осталось от рода ван дер Шпигелей из Амстердама? Ничего, только фамильный герб и нищенское положение потомков, а все же «беднейшие обитатели города» [1; 113] глубоко уважают хозяйку Хейлигер.
Человек для другого человека во времена развития капитализма ничего не значит. Доказательством этому служит эпизод новеллы, где Питеру де Гроодту приходит мысль пристроить Дольфа учеником доктора на место умершего мальчика – бывшего ученика немецкого доктора, который «погиб от чахотки». Только подумать ученик доктора погиб от чахотки! Питер де Гроодт нисколько не грустит по поводу смерти погибшего, он рад, что может помочь теперь госпоже Хейлигер. Питер хочет быть полезным не ради дружеской помощи, а лишь бы избавиться от сорвиголовы Дольфа (Ирвинг иронизирует: «Питер был озабочен этим вопросом (куда пристроить Дольфа) ничуть не меньше госпожи Хейлигер, ибо он высказывался крайне нелестно о мальчугане и не думал, чтобы из него вышло что-нибудь путное») [1; 114], Де Гроодт знает, что доктор испытывает на своих учениках новые микстуры, но предпочитает считать такие разговоры слухами и не упоминает об этом при госпоже Хейлигер. Питеру нет дела до Дольфа, и это его черта характера.
Образы других персонажей новеллы призваны высмеивать время, когда каждый ради выгоды займется чем угодно. Питер де Гроодт – пономарь и могильщик, который «пользовался у доктора кое-каким влиянием, поскольку им нередко приходилось иметь дело друг с другом» [1; 116]. Или доктор – Карл Людвиг Книппенрхаузен, в чуланчике (в чуланчике, даже не в чулане!) хранились «заставленные книгами полки (их было там целых три, причем иные тома поражали своими чудовищными размерами). «Так как докторские книги, очевидно, не вполне заполняли чуланчик, рассудительная домоправительница заняла свободное место горшками с соленьями…» [1; 117], а далее идет описание того, что именно домоправительница хранит в этом чуланчике и описание всех этих солений и варений занимает больше места, чем описание «библиотеки» доктора, о компетентности которого остается только догадываться. Ирвинг так и пишет: «Где именно доктор учился, каким образом постиг медицину, где и когда получил врачебный диплом – ответить на эти вопросы было бы теперь в высшей степени затруднительно, ибо даже в то время про это не ведала ни одна живая душа» [1; 118]. Доктор богатеет, богатеет быстро, а главное на чем! «На лечении таких случаев, которые не описаны и не предусмотрены в книгах. Он избавил некоторых старух и девиц от ведьмовства – страшного недуга…» [1; 120], вылечил также деревенскую девку, которую «рвало изогнутыми иголками и булавками, а это, как знает всякий, – безнадежная форма заболевания» [1; 121], говорили о том, что доктор «владеет искусством изготовления любовного зелья, и поэтому к нему обращалось великое множество пациентов обоего пола, сгорающих от любви» [1; 121]. Вывод напрашивается такой – лечил доктор неизвестно от чего и богател. Быстрая нажива, любой ценой – вот цель существования деловых людей, подобных доктору. И вот каких людей породила новая Америка – «страна обетованная».
Будучи сторонником Разума, Ирвинг в своих произведениях иронизирует над суевериями, призраками. Он не верит в сверхъестественные силы, что выражается в объяснении сверхъестественного обыденным, причем эти объяснения делаются попутно, вскользь. Ирвинг иронизирует и над прошлым, и над настоящим, но ирония над прошлым — мягкая и добродушная, выдержанная в смешливом тоне, а ирония над настоящим сродни сарказму.
Ирвинг сравнивает прошлое и настоящее в своих новеллах, то открытым противопоставлением, то полупрозрачными намеками и скрытыми сравненями, но при этом проницательному читателю становится ясным мнение самого Ирвинга. Новый мир слишком деловой и суетливый, гонящийся за легкой наживой, не привлекает Ирвинга, а вот жизнь докапиталистической патриархальной Америки воспринимается Ирвингом поэтичнее.
Заключение
Вашингтон Ирвинг был современником бурных событий в Америке. Американская нация после войны за независимость, завершившейся победой колонистов и образованием нового государства – Соединенных Штатов Америки, привела к установлению в стране буржуазно-демократической республики. Однако еще в годы победоносного завершения Войны за независимость закладываются истоки будущих серьезных противоречий и конфликтов внутри полной сил демократической республики. В послевоенные годы в США сохраняется и даже усиливается имущественное и социальное расслоение. В духовной жизни страны устанавливается приоритет материальных ценностей.
Постепенно усиливающееся разочарование направлением послереволюционного развития страны создает в Америке почву для возникновения романтического мироощущения. В становлении американского романтизма прослеживается три этапа. Первый этап – это ранний американский романтизм (1820-1830-е годы). С этим этапом и связано творчество Вашингтона Ирвинга – одного из первых писателей, произведения которого принесли международное признание литературе США.
Именно с Ирвинга начинается заокеанская новелла, жанр, занявший в истории национальной литературы столь же важное место, как и роман; этот жанр будут развивать романтики, реалисты, натуралисты XIX в., писатели XX столетия — вплоть до наших дней [5; 18].
Несомненно, новеллистика Ирвинга имеет свои характерные особенности. Ирвинг — первый американский романтик — начинает свое творчество с введения в него и одновременного пародирования атрибутов европейского романтизма. Это одна из характерных черт его новеллистики.
Ирвинг делает Создавая свой первый и прославленный рассказ «Рип Ван Винкль», Ирвинг стремится к тому, чтобы придать национальной литературе романтический колорит, который в ней еще не утвердился. И ему это хорошо удается: на гномах* камзолы с галунами, широкий пояс и кортик, треуголка с перьями, красные чулки и башмаки с пряжками — всё в духе старинной Голландии. Вместо волшебного напитка гномы осушают бочонок голландской водки.
Сочетание фантастического начала с реалистическим, мягкие переходы повседневного в волшебное — еще одна черта Ирвинга-новеллиста. Например, мотив волшебного сна, использованный в рассказе «Рип Ван Винкль», очень старый. Он известен еще в античной литературе — сюжет таков: спасаясь от полуденного зноя, пастух Епименидес заснул в пещере и проспал 57 лет. Широко популярен в немецких народных сказаниях о Фридрихе Барбароссе — Фридрих Барбаросса заснул в горе, а проснется лишь тогда, когда народ будет нуждаться в нем («Зимняя сказка» Гейне). Мотив волшебного сна в границах жизни одного человека встречается в ирландских сагах. Почти всегда он имеет трагическую окраску: пробуждаясь, человек попадает к своим далеким потомкам и гибнет непонятый и одинокий. У Ирвинга в его рассказе нет и тени драматизма, в чем заключается еще одна характерная черта его новеллистики. Рип, возвратившись, поселяется у своей дочери, избавлен от ворчаний жены, занимается всем, чем желает сам: «Свободный от каких бы то ни было домашних обязанностей, достигнув того счастливого возраста, когда человек безнаказанно предается праздности, Рип занял старое место у порога трактира. Его почитали как одного из патриархов деревни и как живую летопись давних «довоенных времен» [1; 35].
Ирвинг не верит в потустороннее и «страшное». Он — наследник просветительских идей, поклонник Разума. Но его влечет прекрасный мир вымысла. Насладив читателя авантюрами, занимательными ситуациями, юмором, тонкими наблюдениями, ироническими иносказаниями и политическими намеками, Ирвинг раскрывает «таинственное» как нечто естественное. И вместе с тем такое, без чего жизнь была бы ущербной. Эта «игра мысли, чувства, языка» (определение Вашингтона Ирвинга) и составляет главную прелесть его новелл.
Ирвинг-новеллист умеет вести повествование как бы в двух «ключах» — то это искренний, задушевно-лирический тон, то — дразнящий, иронический, вызывающий пародийные ассоциации [5; 49]. Например, в новелле «Легенда о Сонной Лощине», затрагивая происхождение Икабода Крейна Ирвинг пишет: «Он происходил из Коннектикута — штата, который, снабжая всю федерацию пионерами не только в обычном смысле этого слова, но и такими, что вспахивают мозги, ежегодно шлет за свои пределы легионы корчующих пограничные леса колонистов и сельских учителей» [1; 52].
Новеллистика, которая была лишь рождающимся жанром, требовала кропотливого, упортного и самоотверженного труда от Ирвинга. Ему приходилось заново создавать то, что вскоре станет «законом» новеллистической формы [5; 50]. Характернейшие черты новеллистической художественной формы Ирвинга являются единство, слитность, гармоничность целого при изумительном разнообразии отдельных компонентов, что дает право сравнивать его новеллу с симфонией.
Основные темы новелл Ирвинга указывают на оригинальность и самобытность мировоззрения писателя. К примеру, Ирвинг изображал индейцев в новом свете, как до него не изображал никто. Вот что пишет об этом М. Н. Боброва: «Всматриваясь и изучая характеры реальных индейцев, Ирвинг приходит к выводу, что они совсем не похожи на тех, что изображаются в литературе. Они молчаливы лишь с теми, кому не доверяют, а между собой говорливы и смешливы; любят рассказы о битвах и фантастические сказки. Индейцы великолепные мимисты и актеры и, оставшись наедине, дают «полную свободу критике, сатире, мимике и веселью». Такое описание индейцев «с натуры» – первое в американской литературе... Он (Ирвинг) ценит в индейцах благородство их натуры, силу характера; индейские жены столь стойки, что вызывают уважение и восхищение; Ирвингу нравится «поэзия и романтика» индейских легенд об охотниках, рыбаках и звероловах» [5; 26-27]. В книге «Путешествие в прерию» Ирвинг приводит выразительный эпизод: у поселенца пропала лошадь; поутру молодой индеец, поразивший автора великолепно сложенной фигурой и античным профелем («его нагая грудь могла бы служить для скульптора»), привел лошадь, простодушно объяснив, что она забежала в лагерь индейцев. Взбешенный поселенец набросился на индейца, как на вора, хотел привязать его к столбу и выпороть [5; 26].
Нельзя не упомянуть о комической летописи Ирвинга - «История Нью-Йорка от сотворения мира до конца голландской династии, содержащая в числе многих удивительных и любопытных материалов неизъяснимые размышления Уолтера Сомневающегося, разрушительные проекты Уильяма Упрямого и рыцарские деяния Питера Твердоголового — трех голландских губернаторов Нового Амстердама; единственно достоверная история всех времен из всех, когда-либо опубликованных, написанная Дитрихом Никербокером». У читателей того времени она имела огромный успех и объективно являлась первым оригинальным художественным произведением национальной американской литературы [5; 32].
Смешной старый Никербокер — тонкий и злой пародист. Рассказывая историю штатов Новой Англии, он дерзко пародирует старые государственные управления, приправляя историю выдумкой; современные же конфликты выдает за исторические. А в результате прошлое