Готические романы Анны Рэдклиф в контексте английской литературы и эстетики XIX века
Согласно положениям Берка, мощь (power) и огромность (vastness) также способствуют созданию эффекта Возвышенного: «Geatness of demention is a powerful source of the sublime»50. («Огромность – сильный источник Возвышенного»). Так, исходя из представления о Возвышенном как о чем-то огромном, перпендикулярном, бесконечно протяженном в высоту, в центре романов Рэдклиф появляется замок, величественный, старинный, мрачный и чаще всего в руинах. Руины в эстетике Берка также способствуют созданию эффекта Возвышенного, символизируя победу вечной природы над созданием рук человеческих, и напоминают о бренности всего сущего. Подобный образ замка полностью согласуется с представлением о нем Берка: «All edifices calculated to produce an idea of the sublime ought rather to be dark and gloomy»51 («Всем зданиям, рассчитывающим создать идею Возвышенного, следовало бы быть довольно темным и мрачным»).
Категории Возвышенного и Ужасного у Берка взаимосвязаны: Ужасное присутствует во всех случаях, где мы встречаем Возвышенное. «Terror is the source of the sublime: that it is productive of the strongest emotions of which the mind is capable»52. («Ужас – источник Возвышенного: он наиболее продуктивная из сильнейших эмоций, на которые способен разум»). Чтобы сделать вещь Ужасной, необходимо «скрыть ее от глаз людей, окутать тайной и мраком неизвестности»53. «Наше восхищение вызывается незнанием вещей и главным образом это же незнание возбуждает наши аффекты»54. Так Берк указывает еще на две составляющие Возвышенного: неясность (obscurity) и затрудненность (difficulty): «To make something very terrible, obscurity seems is general to be necessary»55 («Чтобы сделать что-либо еще более ужасным, необходима неясность») и «Another source of greatness is difficulty. When any work seems to have required immense force and labour to effect it the idea is grand»56 («Другой источник Возвышенного – затрудненность. Когда какая-либо работа кажется требующей огромной силы и труда для свершения, идея ее величественна»). Следовательно, именно атмосфера таинственности и неясности способствует созданию эффекта Возвышенного. Форму своих готических романов Рэдклиф выдерживает в технике «тайны», поэтому таинственность, неясность, двусмысленность являются важными составляющими художественного мира английской романистки.
Романы Рэдклиф порождают многочисленные ситуации и ассоциации, приводящие в состояние «мистического ужаса», предполагающего, пусть в конце концов иллюзорного, но наличия потусторонних сил. Введение в повествование ирреальных элементов тесно связано с категорией Готического (the Gothic) как соотносящейся с эпохой средневекового мистицизма. Эта категория находится во взаимосвязи с категорией Ужасного (the Horror), введенной в эстетику предромантизма Берком. Он определил Ужасное как господствующий принцип Возвышенного и считал, что страх гораздо сильнее разума и способен подавить его. Рэдклиф воплотила категорию Ужасного в своем творчестве, сделав страх и ужас структурообразующими элементами романов. Эстетическая концепция Ужасного выражается в одном из стихотворных «вкраплений» «Романа в лесу». В стихотворении «Ночь»57 звучит тема наслаждения ужасом: ночь – «таинственна» (mysteries), голос ее внушает страх («whoice voice is fear), но лирический герой приветствует ее тени с каким-то диким наслаждением (severe delight). Контраст «бурных» и «спокойных» пейзажных сцен утверждает берковскую идею Возвышенного: «Однако еще большее впечатление производят быстрые переходы – от света к тьме и от тьмы к свету, от покоя к страху и наоборот»58. Отсюда и своеобразный «комизм» «Ночи», погружающий душу в ужас и меланхолическое наслаждение и исчезающий с наступлением дня.
Таким образом, Рэдклиф сделала открытие о возможности ассоциативного вызывания у человека эмоций страха и ужаса, но в романах «королевы страха и ужаса» ничего страшного и ужасного по сути не происходит. Такая манера повествовательной техники Рэдклиф вполне соответствует утверждению Берка о том, что страх, возникающий от представления страдания или смерти, действует так же, как имеющий связь с фактическим страданием, а ожидание ужасного воздействует на человека существенно сильнее свершения ужасного59.
Берк считал, что произведение искусства должно стремиться к эффекту сочувствия, а не подражания, показывать скорее воздействие предметов на сознание, чем давать ясное описание этих предметов как таковых.60 Неподдающийся материализации живописный мир Рэдклиф создан в соответствии с вышеприведенным эстетическим взглядом Берка. Стихотворные «вкрапления», являющиеся для Рэдклиф принципиально важной чертой романа, оговоренной уже в самом названии, вводятся в ее нематериальный, зыбкий художественный мир с благословения все того же Берка, считавшего, что поэзия как изящное искусство обладает способностью воздействовать на человека и его сознание.61
Глубокая разработка психологии чувств стала одним из важных открытий английской романистки: она провозгласила новое понимание психологии человека в ее сложности и противоречивости, выходящее за рамки эстетики Просвещения. Психологическое состояние человека Рэдклиф исследовала опять же в свете теории Берка: ее внимание привлекали часто парализующие волю индивида ужас и страх и одновременно жажда живописного, новизны, ожидание страшного и приближение любви, способствующее раскрытию внутреннего душевного подъема. Таким образом, писательница психологически обосновывает сложные душевные переживания своих героев.
На наш взгляд, герои Рэдклиф в какой-то мере выступают носителями категорий Берка. Прекрасное он относит к области человеческих отношений: оно возбуждает любовь и симпатию, побуждает к подражанию и связано с понятием общественных качеств. Все Прекрасное в романах Рэдклиф – будь то герои, животные, пейзажи, даже статичные предметы – возбуждает симпатию и представляется красивым. «Прекрасные» герои положительны, читатель, как правило, сочувствует именно им и переживает именно за них. Но необходимо помнить, что Берк отрицает доминирующее значение категории Прекрасного, противопоставляя ей категорию Возвышенного. Если Прекрасное связано с понятием общественных качеств, то полное одиночество вносит дисгармонию, величайшее страдание и чувство страха. Мы видим, что главные героини Рэдклиф очень одиноки: Эмилия из «Тайн Удольфского замка» стала сиротой, Аделина из «Романа в лесу» осталась без родительской опеки.
В сложных перипетиях и поворотах судьбы их одиночество приносит героиням много страданий. Следовательно, женские образы Рэдклиф выше Прекрасного – они именно «Возвышенны», ибо Возвышенное, по Берку, возникает из ощущения ужаса, страдания и подобных им чувств. «Возвышенные» герои Рэдклиф не унижены, не сломлены испытаниями, выпавшими на их долю, их моральные принципы стойки и неизменны. Можно думать, что пережив все страдания и трагические повороты судьбы, положительные персонажи через подобный катарсис становятся еще более «Возвышенными», ибо освобождение от страдания Берг называет восторгом, а переживание Возвышенного и есть восторг. Так в конце сложных перипетий герои Рэдклиф наконец вплотную столкнулись с Возвышенным и как бы слились с этой категорией в глазах романистки и в глазах читателей.
Таким образом, можно говорить о достаточно многостороннем влиянии эстетических концепций Эдмунда Берка на художественный мир романов Анны Рэдклиф. Ощущение беспредельности, бесконечности, атмосфера полумрака, сочетание мощи и руин, тайн и загадки, наконец «мистический ужас» являются источниками создания общего эффекта Возвышенного в творчестве Рэдклиф. Герои романистки также являются носителями категории Возвышенного, и их психологическое состояние исследовано Рэдклиф с опорой на ключевые позиции предромантической эстетики Берка.
ГЛАВА 2 ТВОРЧЕСТВО АННЫ РЭДКЛИФ И АНГЛИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА XIX – XX ВЕКОВ
§ 1 Причины появления в XIX веке пародий на жанр готического романа
Жанр готического романа имел необыкновенную популярность на рубеже XVIII и XIX веков. Так, за полвека (с 1764 по начало 20-х годов XIX века) в Англии вышли в свет несколько сотен готических романов, принадлежавших перу нескольких десятков писателей, преимущественно второразрядных: многие из этих произведений, жадно читавшихся повсюду, появлялись в нескольких изданиях, переводились на многие европейские языки. Однако приблизительно с середины 20-х годов XIX века густая сеть новых готических романов, постоянно раскладывавшихся на прилавках книжных магазинов, стала постепенно редеть. Все явственнее сказывались признаки упадка некогда популярного жанра: творческая фантазия их авторов мало-помалу истощалась. Все чаще появлялись слабые подражания старым (и лучшим) образцам или вялые их пересказы. Все привычные мотивы сюжетных схем, возбуждавшие в свое время сильнейшие эмоции читателей, теряли эффект новизны, становились банальными.
Рамки жанра считались достаточно устоявшимися, и все лучшие повороты сюжета, системы образов, хитросплетения интриг уже были опробованы самыми именитыми из романистов (кстати, все они – и Рив, и Льюис, и Рэдклиф и другие – создали лишь по несколько произведений данного жанра. Уолпол же вообще ограничился созданием лишь одного «Замка Отранто»).
Чисто внешнелитературной причиной постепенного затухания интереса к развитию жанра было то, что пробелы, образовавшиеся после смерти величайших художников слова Просвещения, не могли быть целиком и полностью заполнены готическим романом. Он был лишь всплеском romance в условиях кризиса просветительского мышления.
Таким образом, к XIX веку жанр готического романа постепенно исчерпал себя ввиду узости его сюжетных рамок и клишированности образов.
Писатели XIX века иронически высмеивали крайности предромантического мировидения, ужасы готики, надуманных героев.
Так, традиции готики нашли своеобразное преломление в произведениях Джейн Остин и Томаса Л.Пикока, которые написали остроумные пародии на модные готические романы.
§ 2 Пародия как жанр литературно-художественной имитации
Пародия (от греч., букв. – перепев, комическая переделка) – жанр литературно-художественной имитации, подражание стилю отдельного произведения, автора, литературного направления, жанра с целью его осмеяния или сатирического разоблачения. Пародии всегда присущ момент комического.
Пародия реализует в себе иронию (от греч. eirфnēia – притворство).
«Ирония – форма скрытой оценки, когда смешное скрывается под видом серьезности, формируя отрицательное отношение к объекту»62.
Комическое же являет собой эстетическую категорию, «подразумевающую отражение в искусстве явлений, содержащих несоответствие, несообразность или алогичное противоречие, и оценку их посредством смеха»63. Постоянным началом комического служит необоснованная претензия на содержание и реальное значение (например, мелочное мнит себя возвышенным). Основным свойством комического является смех, однако он весьма многообразен по своей эмоциональной окраске и причинам возникновения. Смеяться можно над самыми противоположными вещами с разной эмоциональной настроенностью (смех-издевка, смех отчаяния).
Смех может быть направлен не только на что-то (кого-то), но и на самих смеющихся, как это было, например, в средние века. Лихачев Д.С. утверждал, что функция смеха – «обнажать, обнаруживать правду, раздевать реальность от покровов этикета, церемониальности, искусственного неравенства, от всей сложности знаковой системы данного общества»64. О том, что существо смеха связано с раздвоением, упоминалось и Д.С.Лихачевым, и М.М.Бахтиным. Смех открывает в одном другое, не соответствующее (например, в высоком – низкое). Таким образом, кажется, будто «смех делит мир надвое, создает бесконечное количество двойников, создает смеховую «тень» действительности, раскалывает эту действительность»65.
Комическое является достоянием сознания автора, порождением субъекта, но в конечном счете оно обусловлено общественными противоречиями и поступательным ходом истории.
Иногда комическое прикрывает серьезное, драматическое, даже трагическое, а порой открыто переплетается с ними. В романтической иронии или в сатире комическое включает элементы, далекие от непосредственного открытого смеха или насмешки – тогда употребляют еще понятие комизма (смешное в узком смысле) – «то, что заразительно смешно по форме, вызывает незамедлительно смех или улыбку непосредственно зримой или слышимой нелепостью»66.
Вне сознания автора комическое бессознательно, следовательно, комический персонаж смешон постольку, поскольку он не сознает себя таковым. Комическое предполагает сосредоточенность на одной черте характера героя и упрощенность психологической мотивировки его поступков. Комическое может выражать радость и вечное обновление жизни, что связано с духом утверждения. Разновидностями и одновременно претворением комического как эстетической категории в искусстве являются такие его формы, как юмор, сатира, ирония и такие языковые приемы комического, как сарказм, гротеск, оксюморон и гипербола. В этом ряду нас интересует ирония, которая реализуется в основном в пародии.
Теория пародии в русском литературоведении была разработана Ю.Н.Тыняновым, Д.С.Лихачевым, Б.Томашевским, В.Шкловским, Эйхенбаумом, В.Виноградовым и другими.
Важным признаком пародии считается направленность, то есть особый упор на соотнесенность какого-либо произведения с другими. Литературная пародия существует только «в паре» со своим оригиналом. Весь эффект пародирования заключается «в мысленном, но отчетливо ощущаемом контрасте с пародируемым, в наличии «второго плана»67. Здесь Ю.Н.Тынянов выделяет явление переадресованной пародии, то есть такое литературное произведение, где пародируется какое-либо старое произведение или старый автор, на которого опирается какое-либо современное направление в литературе.
Остро стоит вопрос о том, что именно высмеивает и снижает пародия. В «Литературной энциклопедии» 1934 года (гл. ред. Луначарский А.В) утверждается, что пародия – это сатира именно на литературный стиль, «при помощи которой ведется нападение на классово враждебную идеологию»68. Более поздние издания литературных энциклопедий выдвигают точку зрения о том, что пародия, будучи юмористической или сатирической стилизацией, «снижает и высмеивает не только стилистику (стиль в узком смысле слова), но нередко и весь художественно-идеологический комплекс оригинала (стиль в широком значении) и даже миросозерцание автора в целом… Бывают пародии, передразнивающие сам жанр безотносительно к конкретному стилю…, его воплощающему»69.
Также в вышеперечисленных изданиях полемичен вопрос о том, считать ли пародию стилизацией или отделять ее от этого смежного литературного явления. Ответ на него вытекает из решения первой проблемы: если считать пародию сатирой на литературный стиль (и только), то стилизация будет всего лишь сходным явлением; если принять вторую точку зрения, то пародия в большинстве случаев будет стилизацией.
Здесь уместно привести точку зрения Тынянова Ю.Н. на выдвинутый им вопрос о пародичности и пародийности. Различие этих двух явлений чисто функциональное: пародичность представляет собой применение пародических форм в непародийной функции, то есть использование какого-либо произведения как макет для нового (связь с явлением подражания, варьирования).
«Пародийные произведения обычно бывают направлены на явления современной литературы или на современное отношение к старым явлениям: по отношению к явлениям полузабытым мало возможна. Пародичность же явление самое широкое и неопределенное. Пародийность вовсе не непременно связана с комизмом – пародичность – средство и признак комических жанров»70.
Таким образом, выдвижением вышеуказанных терминов Тынянов подводит некоторую основу под решение спорных вопросов. В целом же он считал, что в комических пародиях суть дела вовсе не в комическом. Д.С.Лихачев допускал возможность рассматривать пародию как «эффективное средство интерпретации текста, обнажения художественных приемов и литературной полемики»71.
Автор пародии, сохраняя форму оригинала, вкладывает в нее новое, контрастирующее с ней содержание, что по-новому освещает пародируемое произведение и дискредитирует его. Как считал Б.Томашевский «пародийность достигается несоответствием стиля и тематического материала речи…»72. Подобное впечатление традиционно вызывается двумя прямо противоположными способами: 1) бурлеском – когда о заведомо низком предмете повествуется преувеличенно высоким стилем; 2) травестированием – когда говорится о заведомо высоком предмете неуместно сниженным стилем.
Д.С.Лихачев считал, что пародироваться может лишь сложившаяся, твердо установленная, упорядоченная форма, обладающая собственными, только ей присущими признаками знаковой системы73. Следовательно, признаками пародируемого произведения будут не стилистические «ходы», а запомнившиеся «индивидуальные» формулы, которые собственно и пародируются. Тогда происходит искажение пародируемого текста.
Различают три основные разновидности жанра литературной пародии:
1) юмористическая или шуточная, в целом дружественная по отношению к оригиналу, несмотря на долю критицизма;
2) сатирическая, направленная против пародируемого объекта и исполненная критицизма ко всему его идейно-эстетическому комплексу;
3) то, что Тынянов назвал пародичностью или пародийное использование, направленное на внелитературные цели, лежащие вне пародируемого произведения.
Пародийный эффект может достигаться разнообразными комбинациями стилевых черт, а может быть создан с помощью различных литературных и языковых приемов. Активную роль в этом играет лексический уровень. Тынянов отмечал, что каждое употребление слова в ином окружении или контексте является частичной переменой значения. «Каждый отрыв какого-либо литературного факта от одной системы и введение его в другую является такой же частичной переменой значения»74.
1) Уже древняя теория, широко привившаяся у теоретиков XVIII в. и первой половины XIX в., считала пародическим средством перемену одной буквы (звука) с целью получения каламбура;
2) различные способы словопроизводства;
3) речевые явления передразнивания (речевая пародия – явление малоизученное);
4) включение в известную систему поэтического языка, соотнесенную с определенными речевыми рядами, элементов другой системы, соотнесенной с другими рядами; в результате чего происходит разрушение системности;
5) гиперболический стиль и широкое использование гипербол, что рождает некую двусмысленность;
6) оксюморон (от греч. остроумно-глупое) – «стилистическая фигура, парадоксально звучащая антитеза, представленная в виде контрастных антонимичных слов (сущ. с прил. или глаг. с нареч.)»75;
7) метатеза – «стилистическая фигура, где перемещаются части близлежащих слов, например, суффикс, или целое слово в одной фразе или в рядом стоящих фразах»76;
8) рифма, которая «провоцирует сопоставление разных слов, оглупляет и обнажает слово»77;
9) цитация – отрыв, выведение из системы, являющееся частичной переменой значения;
10) синтаксический и смысловой параллелизм фраз;
11) так называемые «говорящие» имена и фамилии героев, отмечающие наиболее характерные их черты, и пародийные псевдонимы авторов.
Таковы приемы создания пародического эффекта, но ими весь существующий ряд их не исчерпан, так как каждый автор привносит что-то свое.
Несколько слов следует сказать и о пародической личности, явление которой исследовал Ю.Н.Тынянов. Он отмечает, что пародия в истории литературы является процессом, «пародийное отношение к литературной системе вызывает целый ряд аморфных, неокристаллизировавшихся литературных явлений»78. Эти явления прикрепляются к какой-либо литературной личности, нанизываясь и циклизуясь вокруг нее. Число кристаллизованных пародий может быть вовсе не велико, но сама литературная личность становится пародической. При этом живая личность литератора либо слегка деформируется, либо искажается до полного несходства, либо может и вовсе отсутствовать.
Объект осмеяния обычно обобщен. Излюбленной системой пародистов являлись классицизм и романтизм и вообще произведения «высокого стиля». Встречаются пародии на литературные школы, жанры, нередки «синтетические пародии», где пародируются сразу различные авторы; объектом пародирования могут быть и внехудожественные стили (эпистолярный, лекции и т.д.).
В заключение теоретической части необходимо сказать о необыкновенной живучести и популярности пародии, которая иногда переходит даже в своеобразный фольклорный материал.
§ 3 Пародия Томаса Л. Пикока «Аббатство кошмаров» и готические романы Анны Рэдклиф
Пародия Томаса Л. Пикока «Аббатство кошмаров» - наиболее остроумное сатирическое произведение, воспроизводящее политическую и культурную жизнь эпохи с точки зрения радикала. Именно Т.Л.Пикок последовательно поддерживает так называемую «антиготическую» традицию и высмеивает штампы готических романов.
«Аббатство кошмаров» («Найтмерское аббатство») – это сатира на романтическую поэтику и пародия на готический антураж. Эти веяния были так называемым культурным идеалом эпохи. Пикок воссоздает в своем романе своеобразный коллаж бытующих в определенное время стереотипов мышления, суждений, свидетельствующих о доминирующей идеологии, к которой Т.Л.Пикок был не так уж непримирим. Он смеялся над идеалами творцов так называемых схоластических систем и одновременно ценил дерзость их идей, увлекаясь ими настолько, что интеллектуальные беседы стали основным сюжетным элементом в повествовании и вытеснили психологические обоснования поступков персонажей.
В данном исследовании мы будем иметь дело с пародией на группу произведений в рамках одного жанра готического романа. Томас Л. Пикок, сохраняя форму готического романа, вкладывает в нее контрастирующее содержание, вызывая новое освещение пародируемого жанра приемом травестирования. О романе «Аббатство кошмаров» как о травести можно говорить в том случае, если считать традиционные особенности готического романа достаточно обобщенным «высоким предметом», о котором Т. Л. Пикок повествует несколько сниженным стилем. Понятие стиля включает здесь не только стилистику, то есть стиль в узком смысле слова, но и художественно идеологический комплекс готического жанра, и даже миросозерцание авторов готических романов.
Роман Т.Л.Пикока в целом несет в себе иронию. Но так как ирония формирует отрицательное отношение к объекту, Пикок использует элементы «черного юмора», которые как бы «смягчают» подобную отрицательную оценку составляющих готического романа. Например, «мрачные» имена слуг в поместье, где происходит действие «Аббатства кошмаров» (дворецкий Ворон, камердинер Скелет, грумы Мотыга и Могила), несут в себе элементы «черного юмора», воссоздавая основные «мрачные» мотивы готической прозы. Таким образом, можно считать имена слуг «говорящими», что является одним из приемов создания пародийного эффекта.
Хотя «Аббатство кошмаров» претендует на серьезный внешний вид, но на так называемом «втором плане», на наш взгляд, очевиден смех, открывающий в «высоких» претензиях на исключительность предромантического и романтического мировидения достаточно «низкое» обыденное и порой даже никчемное содержание. Однако нельзя говорить о резком критицизме всего идейно-эстетического комплекса пародируемого явления: смех Пикока вызывает лишь частично отрицательное, но в целом снисходительное отношение к пародируемому «готическому антуражу». Сатиричность проявляется в отношении романтической поэтики: низведение романтической исключительности на уровень глупого позерства, возвышенной экзальтированности – к пошлейшему здравому смыслу, меланхолии и мизантропии – на уровень обыденной никчемности. Следовательно, роман «Аббатство кошмаров» являет собой некий синтез юмористической и сатирической пародии.
Однако можно видеть близость пародии Пикока к комической стилизации, которая снижает и высмеивает только стилистику (стиль в узком смысле слова), а также в целом дружественное отношение к пародируемому жанру, не лишенное, однако, критицизма. Все вышеуказанные черты относятся ближе к юмористической (или шуточной) пародии.
Таким образом, «Аббатство кошмаров», на наш взгляд – это иронически построенная шуточная пародия на готический роман и его художественные приемы с сатирой на крайности романтического мировидения.
Пародируемая форма – готический роман – достаточно сложившаяся и упорядоченная система, которая имеет собственные индивидуальные признаки и формулы, описанные в главе 1, § 2, которые, собственно, и являются объектами пародирования (пространство, система образов, психологический фон, интрига и т.д.).
В целом роман «Аббатство кошмаров» Т.Л.Пикока представляет собой пародию на стиль (в узком смысле – на стилистику и в широком значении – на весь художественно-идеологический комплекс) готических романов и частично (в меньшей степени) на миросозерцание их авторов.
Роман написан в 1818 году в период окончательного оформления английского романтизма, подготовленного периодом предромантизма, поэтому Пикок иронизирует над элементами предромантизма и романтизма, не дифференцируя их в своем произведении.
Сатира Пикока соединяет две традиции: жанр физиологического очерка и платоновского диалога. Именно диалогическая форма позволила писателю столкнуть наиболее яркие и непримиримые точки зрения на философию, литературу, искусство, жизнь. Автор романа Томас Лав Пикок (1785 – 1866) был сатириком, эссеистом, поэтом и романистом, да к тому же, по свидетельству А.Горбунова, другом Перси Биши Шелли79. Именно под впечатлением от пестрого общества, собиравшегося у него в доме, где частым гостем был и писатель Уильям Годвин, и был написан роман «Аббатство кошмаров». Каждое имя в романе имеет конкретного прототипа: Сплин – Шелли, Стелла Гибель – Мери Шелли Уолстонкрафт, мистер Траур – Байрон и другие. Эти «говорящие» имена с мрачным звучанием и понятием в основе своей производят специфическое впечатление и вместе с тем пародийный эффект. Можно думать, что главные объекты сатиры Пикока – П.Б.Шелли и его окружение, известные писатели и поэты того времени. Следовательно, в романе «Аббатство кошмаров» имеет место явление нескольких пародических личностей (по Ю.Н.Тынянову).
Автор придал роману готический колорит, внеся таинственность в описание поместья, где развиваются события, в том числе романтическая любовь главного героя Скютропа. Однако вся готическая обстановка у Пикока построена на отчетливо ощущаемом мысленном контрасте с подлинной атмосферой готических романов, в связи с чем возникает пародийный эффект, достигаемый рядом приемов его создания, которые мы рассмотрим более конкретно.
Так как произведения Анны Рэдклиф наиболее показательны с точки зрения наличия в них всех особенностей готического жанра, которые высмеивает Томас Л.Пикок, интерес представляет сравнение этих двух авторов по принадлежности их к жанру готического романа и возможность посмотреть, как своеобразно реализуются в их творчестве специфические черты рассматриваемого жанра.
Согласно предромантической эстетике о главенствующем положении Возвышенного и соответствующей ему атмосферы страха и ужаса, в центре готического романа Рэдклиф, а также большинства мастеров этого жанра, обязательно появляется замок (аббатство, монастырь), величественный, мрачный, темный, полуразрушенный, всегда старинный (Замок Удольфо в «Тайнах Удольфского замка», заброшенное аббатство Сен-Клэр в «Романе в лесу») и связанный с тайной какого-либо преступления, и, как следствие, с присутствием неких иррациональных сил (привидения, загадочные шаги, стоны, шорохи и т.д.). Так, в «Романе в лесу» читаем: «It stood on a kind of rude lawn, overshadowed by high and spreading trees which seemed coeval with the building and diffused a romantic gloom around. The greatest part of the pile appeared to be sinking in to ruins, and that which had with stood the ravages of time showed the remaining feature of the fabric more awful in decay»80. («Монастырь стоял на заросшей поляне, осененной высокими деревьями с раскидистыми кронами, которые казались сверстниками аббатства и придавали всему вокруг романтический мрачный колорит. Большая часть здания лежала в развалинах, в той же его части, которая устояла перед губительным воздействием времени, запустение выглядело еще ужаснее»).
У Пикока, как и у Рэдклиф, образ замка выносится в название романа («Аббатство кошмаров» - «Тайны Удольфского замка») с целью подчеркнуть обязательный элемент готического романа, ставший впоследствии штампом – замок со всеми его атрибутами (руинами, нечистью и т.д.). Пикок, сохраняя внешнюю форму образа замка, вкладывает в нее новое, несколько сниженное содержание, чем и достигается пародичность: «Кошмарское аббатство, почтенное родовое поместье, обветшалое и оттого весьма живописное, уютно расположилось на полоске сухой земли между морем и болотами у границы Линкольнского графства, имело честь быть обиталищем Кристофера Сплина, эсквайра»81. «С точно тем же правом могла б называться птичником юго-западная башня, разрушенная и кишащая совами»82.
Если не принимать во внимание все стилистические отличия, обусловленные сатирической направленностью и временем написания «Аббатство кошмаров» от «Романа в лесу» Рэдклиф, то можно увидеть, что готический антураж обыгрывается Пикоком с большой точностью, но без готической мрачности в создании картины замка. Это можно объяснить тем, что у Пикока все-таки шуточная пародия, и образы его носят более оптимистическую и жизнеутверждающую окраску, нежели образы подлинного готического романа Рэдклиф.
Таким образом, Пикок пользуется пародийным приемом включения в систему языка готического жанра элементов другой, сниженной юмористической системы и оксюмороном, чем достигает комического эффекта.
Оксюморон как прием комического в вышеприведенном примере «обветшалое и оттого весьма живописное» является своеобразным обыгрыванием положений Берка, который считал, что сочетание мощи и руин придает зданию особенно живописный вид, а Живописное являлось одной из главенствующих предромантических категорий. Поскольку Рэдклиф использовала эстетическую концепцию Берка при создании своих романов, то здесь можно говорить об иронии Пикока, направленной на миросозерцание автора готического жанра.
Согласно вышеописанным Берком свойствам, способствующим созданию эффекта Возвышенного, Рэдклиф вводит в ткань повествования мрачный темный пейзаж, зловещую атмосферу, чувство близкого несчастья. Однако не надо забывать, что у Рэдклиф пейзаж эмоционально окрашен: играет важную роль в настроении героя и внушает трепет перед величием мира. Мрачный пейзаж в романах писательницы, долженствующий внушать ощущение меланхолии, составляют руины и стены, увитые плющом, зловещий ночной крик птиц, звуки морской стихии – всплески, журчание, рокот волн, скупое темное или лунное освещение, загадочные шорохи. Причем руины под воздействием именно готического жанра во второй половине XVIII века вошли в моду и стали слишком активно использоваться в планировке парков, что вызывало иронию даже в литературных произведениях.
Пикок в «Аббатстве кошмаров» нарисовал замечательную картину в готическом духе, уместив в одно предложение все элементы готического пейзажа, имеющиеся у Рэдклиф: «Когда по вечерам он предавался размышлениям у себя на террасе под увитой плющом развалиной башни, слуха его достигали лишь жалобные голоса пернатых хористок – сов, шорох ветра в плюще, редкий бой часов да мерный плеск волн о низкий ровный берег. Он меж тем попивал мадеру и готовил ремонт здания человеческой природы»83. Введением в готический комплекс чуждого ему элемента в виде последнего предложения, смысл которого является своеобразным диссонансом к воспроизведенной «возвышенной» обстановке, достигается пародийный эффект. Весьма комично сочетание типичного занятия героев готического романа Рэдклиф – рассуждение о вечных темах, величии цивилизации, бренности всего сущего, в общем, о Возвышенном – с таким обыденным занятием как «попивание мадеры». «Ремонт здания человеческой природы» - это своеобразная цитата-метафора из арсенала предромантической и романтической эстетики. В таком контексте она отрывается от исходной системы и частично меняет значение: оно становится менее метафоричным и более конкретным, приобретая гиперболическую окраску, что способствует усилению эффекта пародии. Таким образом, здесь можно говорить о таких приемах создания пародийного эффекта, как включение в систему языка готических романов элементов другой, более низкой системы, что позволяет говорить о травестировании; использование гиперболического стиля и цитации.
У Пикока встречается и прямой выпад против готического антуража: «Что толку бродить средь заплесневелых развалин, видя лишь неразборчивый указатель к утерянным томам славы и встречая на каждом шагу еще более горестные развалины человеческой природы – выродившийся народ тупых и жалких рабов, являющий губительный позор униженья и невежества?»84 В этом остроумном высказывании главного героя Скютропа присутствует доля авторской мысли, которая подчеркивает всю условность и исчерпанность готического мировидения путем использования своеобразного каламбура, в котором обыгрывается прямое и переносное значение слова «развалины».
Как известно, Анна Рэдклиф усложнила композиционную структуру готического романа: у нее появляются тайны настоящего, которые наслаиваются с тайнами прошлого; тайны взаимопроницают друг друга и объединяются общей тайной. Такое обилие тайн порождает многочисленные ситуации и ассоциации, приводящие в состояние так называемого «мистического ужаса», наличие которого предполагает явление потусторонних сил. В романах Рэдклиф по сути ничего страшного и ужасного нет, а все тайны разрешаются совершенно обычным путем, но скрипы, шорохи, стоны, кажущееся присутствие иррациональных сил, кровавые пятна, полуистлевшие останки занимают так много места, что неизбежно вызывают иронию. Так,