Картина мира и художественные особенности романа Ши Найаня "Речные заводи"
Роман «Речные заводи» стал образцом для последующих приключенческих и героических романов на несколько веков.
В нем в скрытом виде таится протест против жестокости и деспотизма новой власти империи Мин, которой автор отказался служить. Таким образом, китайский роман зародился как историческая эпопея и как повествование о героях.
Несмотря на то, что китайское государство неоднократно подвергалось нападениям и разрушалось, китайская культура проявила огромную стойкость и запас жизненных сил, и ее суть последовательно передавалась из поколения в поколение. Единство Неба и человека олицетворяет знания предков: «И вот ночью, когда наступила третья стража, со стороны северо-западных ворот неба раздался звук, похожий на звук раздираемого шелка. Все посмотрели в том направлении и увидели там большое золотое блюдо с двумя заостренными конусами, а между ними пустое пространство, которое называлось: «Открытие небесных ворот», или «Открытие небесных глаз». Оттуда исходило ослепительно яркое сияние, которое переливалось всеми цветами радуги, словно сверкание солнечных лучей в легком тумане. В центре этого сияния появился огненный шар, формой своей напоминавший корзину, который, вертясь, опустился прямо на место жертвоприношения. Описав круг над алтарем, шар исчез в южной стороне, уйдя в землю. В этот момент небо закрыло свои глаза - и все монахи сошли с возвышения. Сун Цзян велел принести мотыги и лопаты, вскопать землю и отыскать скрывшийся там огненный шар».
«Перевалив через несколько холмов, Лу Чжи-шэнь подошел к большому сосновому бору и заметил тропинку, которая уходила в лесную чащу. Следуя по этой тропинке и пройдя около половины ли, он увидел перед собой полуразрушенный монастырь. Висевшие на выступах монастырской крыши колокольчики раскачивались под ветром и издавали мелодичный звон. Взглянув па ворота, Лу Чжи-шэнь увидел полустертую вывеску. На красном фоне едва можно было различить золотые иероглифы, гласившие: «Монастырь Вагуань». Сделав еще шагов сорок, Лу Чжи-шэнь, пройдя каменный мостик, вошел в монастырь и направился к флигелю, предназначенному для постояльцев. Подойдя ближе, он увидел, что ни стен, ни ворот, которыми обычно бывают обнесены такие помещения, около здания нет».
Широко распространено убеждение, что добро будет вознаграждено, а за зло последует наказание. Простой принцип «не поступать с другими так, как не хотелось бы, чтобы поступали с тобой», преданность, почтительное отношение к родителям, просвещенность и справедливость установили общественные нормы, а пять основных добродетелей Конфуция заложили основу общественной морали и личных нравственных норм. На основе этих ценностей китайская культура олицетворяла честность, доброту, согласие и терпимость. Обычные китайские люди почитали Небо, Землю, императора, родственников и учителей. Это отражалось в глубоко укоренившихся традициях: почитание Бога, преданность своей стране, уважение семьи и дружбы, почтение к учителям и старшим. Традиционная китайская культура стремилась к гармонии человека и Вселенной и особое внимание уделяла нравственности личности. Она основывалась на конфуцианстве, даосизме и буддизме, неся в себе терпимость, социальный прогресс, нравственность и праведную веру китайского народа5.
Нравственность относится к духовной сфере, таким образом, она часто воспринимается как нечто абстрактное. Важная роль культуры заключается в том, чтобы выразить подобную абстрактную нравственную систему общепонятным языком. «Все мы объединены в небесные и земные созвездия и должны принести небу клятву о нашем союзе, о том, что у нас не будет никаких раздоров и до конца дней своих мы будем поддерживать друг друга в бедствиях и несчастиях и все наши силы отдадим на защиту государства и блага народа».
Использование мифов автором романа является не совпадением, а отражением основной философии китайских мыслителей в отношении природы и человека - размышление о божественной сущности человеческой жизни. Этот роман оказал такое глубокое влияние на сознание китайцев, что имена героев использовались как нарицательные при описании определенных нравственных качеств.
Как и в других феодальных государствах, искусство Китая было тесно связано с распространенными там религиозными представлениями. Основными учениями были укоренившиеся в древности конфуцианство и даосизм, а также дополнивший их в первых веках нашей эры буддизм. Однако китайская средневековая идеология гораздо меньше подчинялась церковным догмам, чем в европейских странах. Веротерпимость Китая определялась давним сосуществованием там многих сект и религиозных школ, вобравших в себя народные верования. В недрах этих школ и философских учений на разных этапах средневековья раскрывались новые стороны познания мира, углублялось его восприятие. Поколения китайских зодчих, ваятелей и художников, стремясь обобщить свои представления о законах мироздания, обращались то к скульптуре и рельефу, то к каллиграфии и живописи. На раннем этапе средневековья, например, представления об устройстве мира полнее всего связывались с буддийской пластикой и прекрасными небожителями – музыкантами и танцовщицами, земля мыслилась обиталищем множества добрых и злых духов, милосердных божеств-спасителей. Традиционное китайское воспевание преданности и справедливости полностью воплотилось в этом выдающемся литературном произведении. Абстрактные нравственные ценности, воплотившись в художественных персонажах, обрели конкретное содержание.
«Со всех сторон, изо всех областей собрались сюда люди разного происхождения и зажили одной семьей. В этом сущность главных грозных созвездий неба и земли и красота объединения героев среди людей. На пространстве в тысячу ли они встречаются и утром и вечером, и их сердца слиты воедино. Они, эти люди, готовы жить и умереть вместе. И хоть по своему внешнему виду и по языку они отличаются друг от друга, так как пришли с разных концов страны, но каждый из них питает к другому глубокую симпатию и всех их объединяет чувство верности, искренности, высокого долга чести и взаимного доверия. Среди них есть и потомки императоров, и монахи, выходцы из богатых, состоятельных семей, и полководцы, и чиновники; одним словом, здесь собрались самые различные люди, вплоть до охотников, рыболовов и даже убийц и палачей, однако все они одинаково относятся друг к другу и называют друг друга братьями. Здесь нет разделения на благородных и подлых. Более того, они живут между собой как родные братья. Есть тут и супружеские пары и дядя с племянником, а также слуги, последовавшие за своими господами и стремившиеся к тому, чтобы отомстить за обиды. Все они наравне с другими принимают участие в пиршествах и веселятся. Никто не чуждается друг друга. Есть среди них умные и просвещенные, глупые и невежественные, есть деревенские простаки и хорошо воспитанные, изящные люди, но раздоров и подозрений тут не бывает. Каждый верит другому и понимает его. Есть среди них искусные составители бумаг, красноречивые ораторы, а также люди, мастерски владеющие мечом или копьем, ходоки-скороходы. Словом, каждый постиг в совершенстве какое-нибудь искусство и использует его здесь. Как жаль, что среди писак-клеветников не нашелся волшебник, который смог бы описать все это хорошим языком. Он надолго оставил бы память. Люди из Ляншаньбо больше всего ненавидели богачей, которые нечестным путем наживали себе состояние. Для них было счастьем уничтожать подобных людей, они считали это своей заслугой перед богами. На пространстве в пятьсот ли жило сто восемь доблестных героев. В прежнее время часто можно было слышать их имена среди вольного-люда, вести о них разносились, словно ударами в древний колокол. И лишь теперь мы можем назвать их имена в ряду созвездий, подобно тому, как перебираем одну за другой четки во время молитвы. Что же касается Чао Гая, то он не решился называться князем, а потому и отошел в другой мир преждевременно. Сун Цзян исполнил желание всех и, стремясь защищать справедливость, согласился стать главарем лагеря. Стоит ли говорить о том, как он созывал людей в горы? Ведь он всегда мечтал вступить на правильный путь и сделаться опорой императорского трона»6.
III. Художественные особенности романа «Речные заводи»
Народный роман пинхуа в XIV веке лег в основу авторского романа, предназначенного уже не для слушателя, а для читателя, что исключает какую-либо импровизацию, но зато требует высокого словесного искусства. И действительно, китайский авторский роман явился как крупное литературное течение того периода, который - по тогдашнему названию страны - именуется обычно «периодом Мин» (1368-1644). Роман быстро оттеснил на задний план другие литературные направления этого периода (может быть, кроме драмы), и очень часто о периоде Мин говорят, как об эпохе великих романов7.
Сразу с начала романа читатель как бы погружается в мифологическое описание: «Предание гласит, что во времена династии Сун, в период правления императора Чжэ-цзуна, много лет спустя после кончины императора Жэнь-цзуна, в военном пригороде Бяньлян Восточной столицы Кайфын, в провинции Хэнань, в войсках служил некий молодой человек по фамилии Гао, отпрыск знатного рода, пришедшего в упадок. Гао был вторым сыном и с юных лет не имел склонности к семейной жизни. Его единственной страстью было фехтованье копьем и палицей. Но особенно искусно он подбрасывал ногами мяч. Столичные жители очень метко наделяют людей кличками, поэтому молодого человека называли не так, как полагалось бы - Гао-эр, что значит Гао второй, а Гао Цю, что означает Гао-мяч. С годами он занял высокое положение, и его кличку стали писать иначе: левую составную часть иероглифа «цю» – «мао», обозначающую материал, из которого делались мячи, заменили другой составной частью «жэнь», обозначающей человека. И стал он называться Гао по имени Цю. Так его прозвище стало собственным именем».
Этот новый для Китая вид литературы сохранил многие черты, указывающие на его связь с народными повествованиями пинхуа. В частности, главы в романе называются «разами» («первый раз», «второй раз» и т. д.), кончается глава («раз») на самом интересном месте (совсем как в пинхуа или в современных нам телесериалах), и потом добавляется: «Хотите узнать, что было дальше, услышите в следующий раз» (или «прочтете в следующей главе»), а новая глава начинается со слов: «В предыдущий раз (в предыдущей главе) было рассказано, как...».
Повествование обычно начиналось с введения, где рассказчик сообщал, о чем сегодня пойдет речь: например, Глава 4, повествующая о том, как атаман разбойников оказался под расшитым свадебным пологом и как Лу Чжи-шэнь учинил скандал в деревне Таохуацунь. Завершался рассказ стихотворным резюме большого эпизода или всего рассказа.
Прибрежье в зарослях густых, -
Войска пришли туда.
Под тенью лотосов речных
Готовились суда.
или
Монаха посох вскинувши, играя,
Сражался он с героями Китая.
Вздымай во гневе инока кинжал,
Чтоб всюду он предателей сражал!
В самом тексте описания природы и наружности героев излагались образной ритмической прозой. «Более полмесяца провел он в пути, стараясь не останавливаться в монастырях и предпочитая ночевать на постоялых дворах, где готовил себе еду; днем же он заходил в придорожные кабачки. Однажды, следуя намеченным путем, Лу Чии-шэнь так засмотрелся на красоту окружающей природы, что не заметил, как наступил вечер».
Когда завершался промежуточный эпизод, давалась его оценка в виде двустишия. Все эти приемы сохранились и в авторском романе, и, может быть, наиболее неопровержимо свидетельствуют о его происхождении от народного романа пинхуа. «Здесь выгравированы имена только благородных людей. С правой стороны плиты написаны следующие четыре иероглифа: «Осуществляйте справедливость во имя неба», и с другой стороны также четыре иероглифа: «Будьте совершенными в верности и справедливости». Наверху изображены Северное и Южное созвездия, а внизу написано ваше уважаемое имя».
Основное почитание китайцев – Небо и Судьба. Поэтому на протяжении всего романа можно не один раз встретить именно это:
«Мне, маленькому и ничтожному чиновнику, самим небом предназначено быть главной звездой среди других звезд. Вы, братья мои, когда-то были людьми из одной компании. Но небо повелело нам собраться здесь ради правого дела. Количество наших главарей предопределено сейчас, и каждый из нас уже занимает соответствующую должность. Необходимо строго выполнять свой долг и не ссориться из-за места. Волю неба нарушать нельзя!
- Все это предопределено самой судьбой, так кто же осмелится нарушить волю неба и земли?! - отвечали хором присутствующие».
Не зря многие люди имеют какое-либо сходство с повадками или ассоциациями с животными. Для китайцев это означает довольно много, поэтому и не удивительно, что в романе можно встретить эти названия.
В Китае есть высшее божественное начало - Небо. Это высшая верховная всеобщность, абстрактная и холодная, строгая и безразличная к человеку. Ее нельзя любить, с ней нельзя слиться, ей невозможно подражать, как и нет смысла ею восхищаться. Правда, в системе китайской религиозно-философской мысли существовали, кроме Неба, и Будда, и Дао (Основная категория религиозного и философского даосизма), причем Дао в его даосской трактовке (существовала и иная трактовка, конфуцианская, воспринимавшая Дао в виде Великого Пути Истины и Добродетели) близко к индийскому Брахману. Именно Небо всегда было центральной категорией верховной всеобщности в Китае.
Важнейшей особенностью древнекитайской религии была весьма незначительная роль мифологии. В отличие от всех иных ранних обществ и соответствующих религиозных систем, в которых именно мифологические сказания и предания определяли весь облик духовной культуры, в Китае уже с древности место мифов заняли историзованные легенды о мудрых и справедливых правителях.
Тесно связанный со всеми этими деятелями культ этической нормы (справедливость, мудрость, добродетель, стремление к социальной гармонии и т. п.) оттеснил на второй план чисто религиозные идеи сакрального могущества, сверхъестественной мощи и мистической непознаваемости высших сил. Иными словами, в древнем Китае с весьма раннего времени шел заметный процесс демифологизации и десакрализации религиозного восприятия мира. Божества как бы спускались на землю и превращались в мудрых и справедливых деятелей, культ которых в Китае с веками все возрастал. Этически детерминированный рационализм, обрамленный десакрализованным ритуалом, уже с древности стал основой основ китайского образа жизни. Не религия как таковая, но, прежде всего ритуализованная этика формировала облик китайской традиционной культуры. Все это сказалось на характере китайских религий, начиная с древнекитайской.
Конец романа также указывает на близость народным произведениям.
«Сияние от земли взметнулось в небо.
Небесные созвездия и земные созвездия спустились к людям,
Если говорить об этом, то от дерзости даже мороз пробирает по коже.
Если же говорить о местах, где это происходило, то даже у героев дух захватывает.
Все стоящие за справедливость и равнодушные к богатству стекались на водные пространства в Ляншаньбо.
Туда же собрались и те, кто горел чувством мести»8.
Словесность в китайской традиции была призвана не выражать, а скрывать, ограждать неназываемое. Вольтер говорил, что из всех народов мира китайцы написали больше всех, чтобы сказать меньше всех. Всегда присутствовали два смысла - очевидный и скрытый.
В традиционной литературе, как и в любом творчестве в Китае, наблюдается синтез трех традиций - конфуцианской, буддистской, даосской. Среди них были и рассказчики, которые изо дня в день рассказывали об исторических событиях древности. Первыми такими рассказчиками были буддийские монахи, которые пересказывали жития Будды и его учеников, потом профессиональный устный рассказ пополнялся историческими и героическими сюжетами. Чтобы люди приходили слушать продолжение рассказа, надо было закончить повествование дня на загадочном повороте сюжета. Эти устные эпопеи стали записывать, и появилась особая литература, в которой исторические факты соединялись с легендами, преданиями9.
«А теперь мы расскажем, что произошло с двумя стражниками. Они накупили жертвенной снеди, сварили и изжарили ее и ждали своего начальника в кумирне, как им было велено. Наступил полдень, но никто не появлялся. Стражник по имени Ли встревожился и решил пойти домой к Ван Цзиню. Там он увидел, что все ворота закрыты на замок и в доме никого нет. Ли долго искал хозяев, но так никого и не нашел. День клонился к вечеру, и у второго стражника, остававшегося в храме, тоже возникли подозрения. Он поспешно возвратился в дом Ван Цзиня, и вместе с Ли обшаривал его до самых сумерек. Стемнело, но ни мать, ни сын домой не возвратились. На следующий день оба стражника обошли всех родственников Ван Цзиня, но так его нигде и не нашли».
В традиционном Китае считалось, что проза значима не сама по себе, она представляет интерес настолько, насколько она связана с историей. Для традиционной прозы характерна постоянная апелляция к канонам, частые ссылки на них. Общественная значимость художественной литературы определялась приносимой пользой в идеологическом, воспитательном плане. История для конфуцианцев всегда играла важную роль, (даосы не признавали никакой значимости истории) она была синонимом древности, а «древность есть зерцало», это идеальная субстанция, в которой сопоставлялись другие виды творческой деятельности. «В шестикнижии нет ни одной книги, которая не была бы историей». Пиетет, почитание старины, сакрализация древних правителей опирались на сентенцию Конфуция: «Я передаю, но не создаю. Я верю в древность и люблю ее»10.
К литературному творчеству относились как к пустой затее, если оно не было обусловлено полезностью. Литература несла в себе воспитательную функцию, через нее прививалась мораль. «Польза» художественной литературы была в том, что она обладала большим воздействием на людей, вымысел помогал раскрыть, наполнить описанием нравов, характеров, времени сухие исторические хроники и канонические книги, непонятные рядовому читателю.
«Братья мои, занимающие большие и малые должности! Каждый из вас со всем усердием и прилежанием должен выполнять ту работу, которая поручена ему. Во имя долга и справедливости никто не смеет нарушать установленных законов. Того, кто сознательно нарушит порядок, мы будем беспощадно, без всякого снисхождения судить по военным законам».
Заключение
В ХVI-ХVП в. Китай вышел из эпохи позднего средневековья, состоялся пересмотр традиционных ценностей и взглядов. Все большую популярность приобретали идеи всепроникающего единства мира, развивались астрономия, естественные науки, медицина и фармакология. Даосизм в эту пору приобретает особый статус. Даосы занимают высокие государственные посты, активно участвуют в дворцовых интригах и заговорах, строятся новые даосские храмы. Конфуцианской концепции неизменности, константности не соответствует духу времени, на смену приходит даосская идея универсальной изменчивости, непрерывного изменения, становления, естественным потоком чего захвачен и сам человек. Концепция изменчивости сдвинула с мертвой точки ортодоксальное пренебрежение к демократическим жанрам литературы и способствовала бурному развитию городской повести, романа, драмы. Главным становится не рассудочное, а эмоциональное восприятие мира.
Эмоции и мысль невозможно отделить друг от друга, как инь и ян.
Эмоциональный мир китайца был подчинен норме, ритуалу, этикету. Было неприлично открыто и в отчетливой форме проявлять свои истинные эмоции - радость, гнев, печаль. Если нарушается норма, полагали блюстители ли, чувства становятся страстями: к славе, выгоде, вещам. Это свидетельствовало о том, что человек впадал в эгоизм, переходящий в главный порок - гордыню. «Радость и гнев - это отступление от Дао, печаль и скорбь - утрата дэ; страсти и вожделения - путы человеческой природы. Человек, охваченный гневом, разбивает инь, охваченный радостью - разбивает ян, ослабление духа делает немым, возбуждение вызывает безумие... Высший покой в том, чтобы постигать, но не меняться; высшая пустота в том, чтобы не обременять себя страстями, высшее равновесие в том, чтобы ни любить, ни ненавидеть... Когда ничто не радует, не гневит, не несет ни наслаждения, ни горести, то тьма вещей приходит к сокровенному единству. Тогда нет ни истинного, ни ложного, изменения происходят подобно сокровенным вспышкам». Идеалом было бесстрастие, пресность, серость, невыявленность истинных чувств - это считалось золотым путем Середины, Нормы. Задержанные искусственно эмоции прорывались с неистовой силой в восстаниях, бунтах, преступлениях.
«Мне, маленькому и ничтожному чиновнику, самим небом предназначено быть главной звездой среди других звезд. Вы, братья мои, когда-то были людьми из одной компании. Но небо повелело нам собраться здесь ради правого дела. Количество наших главарей предопределено сейчас, и каждый из нас уже занимает соответствующую должность. Необходимо строго выполнять свой долг и не ссориться из-за места. Волю неба нарушать нельзя!»
Вместе с тем при сходных чертах культура периодов Тан и Сун имела и некоторые отличия, связанные с несходством исторических судеб. Мощное и активное в своей завоевательной политике, Танское государство поддерживало связи со многими странами, в него стекались представители разных держав. Арабы и персы, корейцы и японцы обучались в столице Чанъань, иноземные купцы основывали в китайских портах свои колонии. Взглядом вширь, мощным созидательным пафосом было проникнуто и искусство танской поры.
Сунская культура сложилась уже в иной исторической обстановке. Хотя города в 10–12 веках были не менее значительными культурными центрами, чем танские, сама страна занимала меньшую территорию. Завоевания киданей и тангутов, а затем чжурчжэней отсекли сначала ее северные области, а в 13 веке монголы подчинили и все остальное государство. В связи с перемещением столицы и бегством двора в 1127 году из Кайфына в Ханчжоу Сунский период как бы распался на два тоже весьма несхожих между собой этапа – Северосунский (960–1127) и Южносунский (1127–1279). Для сунского времени, когда людям пришлось испытать ужасы войны, бедствия и унижения, характерным было иное, более драматическое, ощущение жизни: интерес ко всему местному, пристальное внимание к своей природе, своей древности, своим легендам.
«Со всех сторон, изо всех областей собрались сюда люди разного происхождения и зажили одной семьей. В этом сущность главных грозных созвездий неба и земли и красота объединения героев среди людей. На пространстве в тысячу ли они встречаются и утром и вечером, и их сердца слиты воедино. Они, эти люди, готовы жить и умереть вместе. И хоть по своему внешнему виду и по языку они отличаются друг от друга, так как пришли с разных концов страны, но каждый из них питает к другому глубокую симпатию и всех их объединяет чувство верности, искренности, высокого долга чести и взаимного доверия. Среди них есть и потомки императоров, и монахи, выходцы из богатых, состоятельных семей, и полководцы, и чиновники; одним словом, здесь собрались самые различные люди, вплоть до охотников, рыболовов и даже убийц и палачей, однако все они одинаково относятся друг к другу и называют друг друга братьями. Здесь нет разделения на благородных и подлых. Более того, они живут между собой как родные братья».
Список литературы
Алексеев В.М. Китайская классическая проза. - М., 1988.
Алексеев В.Н. Труды по китайской литературе. – М., 2003.
Бычкова Т.А. Культура традиционных обществ Китая и Японии. Культура Китая. Китайская проза и поэзия. – М., 2003.
Васильев Л.С. История религий Востока. - М., 1998.
Васильев Л.С. Некоторые особенности системы мышления, поведения и психологии в традиционном Китае. / Китай: традиции и современность. - М., 1976.
Васильев Л.С. Проблемы генезиса китайской мысли. - М., 1989.
Итс Р.Ф., Смолин Г.Я. Очерки истории Китая с древнейших времен до середины XVII века. – М., 2003.
Малявин В.В. Китайская цивилизация. - М., 2000
Ши Найань Шуйху цюаньчжуань (Речные заводи). – М., 1987.
1 Итс Р.Ф., Смолин Г.Я. Очерки истории Китая с древнейших времен до середины XVII века
2 Алексеев В.Н. Труды по китайской литературе. – М., 2003.
3 Малявин В.В. Китайская цивилизация. - М., 2000
4 Алексеев В.М. Китайская классическая проза. - М., 1988.
5 Васильев Л.С. История религий Востока. - М., 1998.
6 Ши Найань Шуйху цюаньчжуань (Речные заводи). – М., 1987.
7 Васильев Л.С. Проблемы генезиса китайской мысли. - М., 1989.
8 Ши Найань Шуйху цюаньчжуань (Речные заводи). – М., 1987.
9 Васильев Л.С. Некоторые особенности системы мышления, поведения и психологии в традиционном Китае. - Китай: традиции и современность. М., 1976.
10 Бычкова Т.А. Культура традиционных обществ Китая и Японии. Культура Китая. Китайская проза и поэзия. – М., 2003.