Портрет Князя Владимира Святославича по летописям и былинам
Владимир-слушающий (Владимир-ученик)
И вот с 986 года Князь превращается из Владимира-язычкика во Владимира-слушающего (Владимира – ученика). Основная деятельность Владимира в этом отрывке (с 986 по 988) – изучения различных религий. В этот период он как бы полностью абстрагируется от какой либо внешней политики (да и вообще от дел политических) и углубляется в изучение религий и в разговоры с разными представителями оных. Естественно, что все религии и вероисповедания (кроме греческой религии), о каких сказано в летописи, показаны в неприятном свете, осуждаются за всякие неправильные обряды или обычаи. Так, Владимиру понравилось магометанство во многом потому, что он любил всякий блуд. Я думаю, этот отрывок носит несколько символичный характер. Согласитесь, выбирая веру, отвергать что-либо, под предлогом того, что это не похоже на отцовскую веру, несколько странно. Наверное, в этом отрывке указывается не на минусы предлагаемой веры, а на консервативность Владимира и его любовь к традициям – свойства, которое до недавнего времени высоко ценились на Русской земле, тем более во времена средневековья. В этой речи слишком противопоставлены вероисповедания – одна – свет, другая – ложь. Конечно, это могло задеть Владимира.
Приход же греков интересен особо. Мало того, что они раскрывают скрытые аспекты магометанской веры, которые не могли понравиться князю («вьсѧ творѧщаӕ безаконьє. и сквѣрны дѣющаӕ. си бо ѡмывають ѡходы своӕ. поливавшесѧ водою и въ ротъ влнвають. и по брадѣ мажютсѧ. наричюще Бохмита. тако же и жены ихь творѧт. ту же сквѣрну. и ино же пуще. ѿ совокуплениӕ мужьска вкушають»), так еще присылают они, заметьте, не монаха или высокопоставленное религиозное лицо, а философа. Философы всегда являлись не только экспертами в вопросах мироздания (а в данном случае, и богословия), но и отличались искусством диалога-то есть шансы на склонение Владимира к вере греческой явно увеличивались. Возможно, потому и речь философа превращается в небольшой диалог с Владимиром. Он расспрашивает о тех, кто приходил до греческого философа, и тот разъясняет различия меж «немецкой» верой и верой греческой, а потом пускается в длинный пересказ Ветхого Завета и Нового Завета, заканчивая (как бы случайно подводя итог именно таким эпизодом) сценой Страшного Суда. Но несмотря на то, что Владимиру это «запало в сердце», он не торопится и решает еще разузнать о разных верах.
И Владимир созвал вече, дабы решить, как же выбрать веру. Бояре дают ему совет послать нескольких послов, чтобы они разузнали, какая у кого служба, кто как служит Богу. В итоге греки, предварительно приготовившись, больше всего впечатлили русских посланцев. После их возвращения и описания различных служб (в котором они вполне четко и экспрессивно отдали предпочтение грекам), бояре тоже склонились на сторону греков («аще лихъ бы законъ Грѣчкыи. то не бы баба твоӕ. Ѡлга приӕла крщениӕ ӕже бѣ мудрѣиши всих̑ чл҃вкъ»).
В 988 году, когда, собственно, и была крещена Русь, Владимир пошел на Корсунь. Этот отрывок очень важен, ибо в нем много символизма и он, несомненно, приближает нас к теме Владимира и крещения. Во время его пребывания близ Корсуни с ним случается три чуда (в связи с чем он трижды дает обещание креститься), которые доказывают ему, что христианство – это действительно правильная вера. Первое чудо – это помощь предателя-Анастаса, который посоветовал Владимиру перекрыть секретные трубы, которые снабжали водой Корсунь. Уже тогда Владимир дал себе (скорее всего, на глазах дружины) слово креститься, если это правда: «Володимеру Ж же се слыша. възрѣвъ на н҃бо и реч̑ аще сѧ сбудеть се имамъ крс̑титисѧ». Второй раз он дл обещание креститься уже в письменном виде, когда договаривался с греческими царями о своей женитьбе на царевне Анне. По ее прибытии в Корсунь у Владимира разболелись глаза «по Бж҃ью же строєнью», и только после крещения он излечивается, что является как бы доказательством правильности христианской веры. При этом «си же оувидивше дружа Но, раз уж мы заговорили о крещении не только Владимира, но и его дружины, то стоит сказать и о крещении всей Руси. Не стоит комментировать, что, несмотря на всю идеальность картины, она, конечно же, в значительной степени приукрашена. Вопрос крещения Руси – это один из самых спорных вопросов в истории. Естественно, в этой работе я не буду показывать всю неоднозначность этого события (хотя бы просто из-за недостатка информации и опыта), но некоторые аспекты данной темы считаю необходимым показать.
Как мы видели ранее, Владимир очень тщательно выбирал веру, в которую впоследствии стремился обратить весь свой народ. Но зачем он это делал? Смена религии – важный политический ход, дающий свои привилегии в одних странах и определенную окраску с точки зрения внешней политики – в других. Это изменение не только религиозной, но и вообще культурной структуры, а во многом – и изменение вообще мышления народа. Какие бы ни были тут соображения с точки зрения власти, на подобную реформу, естественно, будет реагировать и сам обращаемый в новую веру народ. Следовательно, сильно верующий в какую-то единую религиозную систему народ очень сложно было бы заставить поверить в другую религиозную систему.
Гумилев пишет, что уже ко времени изгнания варягов (эпизод, насколько мы помним, 980-го года) многие киевляне крестились. На тот момент культ Перуна был непопулярен на юге Руси. (Кардинально отличалась ситуация в Новгороде). По сути, во многом война Владимира против Ярослава была и противостоянием двух религий – Ярослав, находясь в Киеве, боролся с культом по сути, не совсем-то и русского бога Перуна, которому приносили человеческие жертвы (русскими можно считать Мокошь, Волоса – скотьего бога, Хорса – солнце, Даждьбога – бога небес). Культ Перуна был скорее варяжским, который в некоторых регионах страны просто не прижился, во многих – деформировался и принял свои очертания, а в некоторых, как, например, в Новгородском регионе, почти не изменился. Собственно, из-за такой неустойчивости попытка Владимира в 980 году упорядочить пантеон богов в Киеве, сделав главным богом Перуна, и потерпела крах – мало кто из язычников относился в Киеве к Перуну как к главному богу.
Видя такую неустойчивость в религиозном плане, Владимир, естественно, захотел укрепить страну единой верой – тем более, что многие страны косились на Русь как на варварскую страну, где в жертву приносят людей и где обитает диавол (я не сомневаюсь, что все «монологи» дьявола в Повести временных Лет – это более поздние вставки летописцев, идея которых, возможно, взята из греческих хроник).
Подведем итог: что получает Владимир, учреждая одну религию? Первое: единство вероисповедания, следовательно, духовное единство народа. Второе: почитание и уважение Византии, а, следовательно – приобретение сильного союзника, с помощью самого лучшего способа сближения – не договора о взаимовыручке или мирного договора, а на основе единой религии. Третье: уничтожение точки зрения, что Русь – варварская страна нехристей и невежд.
Так как же примерно выглядело крещение, если опираться не только на данные Повести Временных Лет? Если Киев крестился более или менее добровольно (причины такого предположения указаны выше), то как дело обстояло с другими городами? «Многочисленные письменные свидетельства демонстрируют порой весьма бесцеремонное отношение миссионеров средневековья к святыням местного населения. Христианские храмы часто возводились на месте языческих святилищ и, соответственно, сопровождались публичным (во имя торжества христианства) разрушением последних», – пишет Травкин в уже упомянутом мною труде7. Возьмем Иоакимовскую летопись – единственную, которая сохранила рассказ о крещении Новгорода огнем и мечом дядей Владимира Добрыней с его воеводой Путятой. Если вкратце, то можно сказать – это была скорее битва за город, чем произношение проповедей и растолковывание основных христианских заповедей. Согласно летописи, «уговаривать» креститься новгородцев прибыл дядя крестителя Руси, Добрыня, которого в Новгороде знали, он имел там дом и семью. С ним прибыл и епископ Иоаким Корсунянин. Предполагая сопротивление, князь отправил с Добрыней немалое войско из киевлян и ростовчан. Новгородцы на вече поклялись не пускать крестителей в город. Разметали Великий мост через Волхов, отрезав сторону с городским детинцем от плохо укрепленного Славенского конца, от которого было недалеко до Рюрикова городища, в котором обосновались княжьи люди. К остаткам моста подкатили две метательные машины – «пороки», как их тогда называли на Руси. Добрыня увещевал и грозил карами, но для новгородцев важнее были слова верховного жреца Богомила Соловья, воспрещавшего им покоряться. На захваченной княжескими войсками стороне Новгорода крестили несколько сот человек («людие невернии вельми о том скорбяху и роптаху, но отрицатися воев ради не смеяху»). Тысяцкий Угоняй ездил по улицам оставшейся свободной части Новгорода, крича: «Лучше нам помереть, чем отдать богов наших на поругание!» Дом Добрыни разметали, двор разграбили, жену и некоторых домочадцев убили, то есть, поступили с его жильём так, как в Новгороде поступали с домами преступников и изменников.
В силу рассмотренных фактов, мы можем теперь понимать цель Владимира, но едва ли можем оправдать его средства, которые он использовал для крещения своего народа. Однако столь серьезные меры предпринимались, конечно, не в каждом городе, а лишь в крупных центрах Руси: например, в Плёсе вплоть до 14–16 веков можно найти настолько яркие примеры языческой символики в оберегах, на нательных иконках и на крестиках, что их с трудом относишь к двоеверию. Более того, сам символ креста имеет там более языческий смысл, чем христианский.
Владимир-Христианин (Владимир-Благодетель)
Но вот, преодолев этот неоднозначный отрывок, сколь смягчающий, столь и обличающий личность и портрет Владимира, переходим к последней, третьей ступени его летописного описания. Длится он с 989 до 1015 года и не сильно богат на события, несмотря на то, что длится он 26 лет.
Вообще с этого момента начинается как бы описание жизни совершенно другого человека – да и дела его все больше претендуют на названия «деяний». Он как будто полностью очищается от своей склонности к блуду, в которой его осуждали летописцы, вдруг резко становится честным воином, вдохновленным «воздвигателем церквей» и истым слугой Бога. Хотя по многим менее известным провинциальным письменным источникам мы видим, что в некоторых регионах до сих пор орудует «непотопляемый» Добрыня, обращая в новую веру с таким же неугасаемым радением, с каким раньше притеснял и убивал христиан-проповедников, приходивших на Русь, ничего подобного в Ипатьевской или в Несторовой летописях не указывается – как будто вся страна резко крестилась, с таким же светлым и радужным настроем, как описано крещение в Киеве. Как бы то ни было, за эти двадцать шесть лет летописец ни разу не осуждает действия Владимира.
Для примера возьмем яркий отрывок 996 года – в нем повествуется о битве Владимира с печенегами. Если пересказывать объективно, то вот что мы можем заключить из текста – Владимир вышел против печенегов с малой армией и, не выдержав напора большей вражеской армии, побежал и удачно укрылся. Никакого героизма здесь нет, однако возможно, летописец акцентирует внимание на великой преданности Владимира христианству и Богу и на благодарности князя.
Это, конечно, исключительно мое мнение, но мне кажется, что в это эпизоде перед нами не просто богопослушный, но какой-то блаженный князь. Также ярок и эпизод с разбойниками – когда развелось много разбойников на дорогах и епископы начали упрекать Владимира в том, что он не казнит и не ловит их. Далее епископы ему разъясняют, что, мол, тебе власть от бога для того и дана, чтобы ты казнил их и взимал виры. Этот эпизод я расцениваю как демонстрацию того, что Владимир был очень зависим от священнослужителей. Возможно, были моменты, когда он становился просто их безвольной куклой (впрочем, лишь моя гипотеза).
В тексте летописи умалчивается, куда подевалась большая армия печенегов, от которой Владимир так удачно укрылся? Летописец явно утаивает от нас эту информацию. Если бы был какой-то второй бой, где Владимир победил бы, то наверняка летописец бы расписал эту битву во всех красках героизма Владимира. Такого эпизода нет. Правда, это происходит на следующий год, но ведь здесь присутствует сам факт упоминания о «беспрерывной войне» с печенегами. Я бы не сказал, что дальнейшие немногие дела позитивно обрисовывают нам Владимира – когда он ушел за помощью в Новгород за дружиной, оставив Белгород без защиты, осажденные спаслись только исключительно благодаря мудрости и находчивости старца (что опять же показывает, сколь важно в нашей культуре почитание старших и предков). «Память о нем чтут русские люди, вспоминая святое крещение, и прославляют Бога молитвами, песнями и псалмами, воспевая их Господу, новые люди, просвещенные Святым Духом, ожидая надежды нашей, великого Бога и Спаса нашего Иисуса Христа; он придет воздать каждому по трудам его неизреченную радость, которую предстоит получить всем xристианам».
Мне показалось интересным, что последние несколько лет правления Владимира описаны с крайней лаконичностью – я бы даже сказал, скупостью:
В год 6508 (1000). Преставилась Малфрида. В то же лето преставилась и Рогнеда, мать Ярослава.
В год 6509 (1001). Преставился Изяслав, отец Брячислава, сын Владимира.
В год 6511 (1003). Преставился Всеслав, сын Изяслава, внук Владимира.
В год 6515 (1007). Перенесены святые в церковь святой Богородицы.
В год 6519 (1011). Преставилась Владимирова царица Анна.
Это – те годы, в которые, судя по летописи, ничего не произошло, от 998 вплоть до 1013 включительно. Возникает вопрос – почему? Возможно, этому есть объяснение: может, Владимира «не за что было хвалить» летописцу? В наиболее нейтральном и современном источнике – учебнике МГУ «История России» под редакцией Милова единственное, что я нашел, связанное с этим периодом – это то, что в 1009–1010 годах Владимир женил своего сына Святополка на дочери Болеслава Храброго – польского короля. Также известно, что позднее Святополк был заподозрен в заговоре против отца и заключен в тюрьму, из-за чего отношения с Польшей ухудшились. Если учесть, что естественно, мы имеем дело с несколько раз переписанной и редактированной летописью, следовательно, если о женитьбе и рассказывалось, то, наверное, позже этот эпизод был удален, так как, возможно, он показывал Владимира с отрицательной стороны.
Так описан князь Владимир I Святославич, прозванный Красно Солнышко и занесенный в список христианских святых, а также деяния его по нескольким летописям, ныне разобранным и переведенным.
Былинный портрет Князя Владимира
Для начала анализа Владимира как героя фольклора, возьмем былину «Бунт Ильи против Владимира». Однако былина эта – одна из самых неустойчивых в русском эпосе – отчасти потому, что была широко распространена и так часто подвергалась изменениям, что сейчас вряд ли можно с точностью заявить, как выглядел первичный вариант. Тексты различаются не только по размеру и по качеству, но и по содержанию. На первый взгляд, эта былина совершенно не гармонирует с остальными, такое впечатление, будто бы она нарушает общую концепцию былинного мира. Все мы хорошо знаем, что пусть былинных героев всегда направлен с окраины страны – из родного края – в Киев – в князю Владимиру, на службу, чтобы служить родине и Киеву. Эти былины свидетельствуют о желании и потребности централизации страны. По пути они плюс ко всему «очищают» местность, по которой проезжают – Илья Муромец, например, привозит в Киев плененного Соловья-Разбойника (по некоторым былинам – его труп), перебив перед этим в Крякове ворогов, да еще по дороге раскидав своей палицей банду разбойников. Вроде бы какое-то вознаграждение должно ожидать богатырей в Киеве. Однако вместо объединения сил богатырских вокруг Владимира происходит, наоборот, разлад, который в вышеупомянутой былине принимает форму бунта. Причем в песнях не наблюдается единой причины – причин этих много. Но все они поверхностны и недостаточны – значит, есть причина одна глубинная, которая лежит где-то дальше, которая требует определения и разъяснения.
Былина, как правило, начинается с пира: более того – и когда богатыри приезжают, и когда они уезжают, и, вероятно, во время совершения подвигов богатырями пир этот длится. Создается впечатление, что Владимир на протяжении всех былин, вне зависимости от обстановки в стране, от действий богатырей, вообще от чего бы то ни было, вечно как прикованный сидит и пирует со своими купцами да боярами, которые тоже являются противоположностью богатырям. Кстати, не напоминает ли это состояние «вечного пира» празднование чудесного Владимирского спасения от печенегов во время «беспрерывной войны» с ними же?
Приезжая на пир, богатырь оказывается на краю социальной (наверное, и нравственной) пропасти, лежащей меж всеми гостями, вместе с князем, и богатырем. Этот пир – это не просто веселое время препровождение, но своеобразная форма общения Владимира со своими приближенными и совещания с ними. Потому на нем часто происходит награждение приближенных. Так же важен и мотив того, что бояре и купцы хвастают своими богатствами. Сидящие здесь же «голи и нищие» похвастаться ничем не могут – ни своими заслугами, ни своим имуществом – только «сухими крюками да своими крючьями». «Награждение» происходит тут же, на том же пиру. Как бы в ответ на хвастовство:
«Полно вам, бояры, хвастати!
Стану я вас дарити, жаловать»8
Это не только символ того, что он их ценит и жаждет наградить, но и символ того, что они, хоть и хвастают своим богатством, но он – феодальный монарх, он богаче их всех, а потому и власть у него огромная. Одаривает он их золотом, серебром, землями. В то время, как бояре и князья одариваются, Илья оказывается ничем не награжден. Это – демонстрация пренебрежения Владимира к богатырям и к их заслугам. Часто в более поздних вариантах былин за богатырей вступается Апракса – жена Владимира. Это поздний образ русской героической женщины, которая противопоставляется Владимиру – она всегда за богатырей и как бы против Владимира. Так, она напоминает князю, что он забыл наградить тут же присутствующего Илью. Владимир не теряется и дарит богатырю «шубу соболиную». Для богатыря это – великое оскорбление: по сравнению с «казною и землями» шуба – ничтожный дар. Усугубляется это оскорбление тем, что шуба не русская, а татарская, в которой ходить нельзя, да еще и худая. Однако в некоторых былинах богатыри отказываются от земель и сел, что Владимир предлагает им в награду. Богатырей не интересуют материальные ценности и, демонстрируя это, они сами как бы переходят во враждебный стан, по своей инициативе расширяя пропасть меж собой и, условно говоря, слоями власть имущих.
Так или иначе, одна из причин конфликта – подарок, оскорбляющий богатырскую честь. По другим версиям, причина конфликта в том, что богатырю уделяют не достаточно почетное место (из многих письменных источников мы знаем, что действительно на Руси чем ближе сидишь к князю, вообще к хозяину застолья, тем почетнее место). А все это потому, что Владимир забывает о богатырях и не зовет их – потому им приходится садиться туда, где просто есть место:
«А забыл позвать старого казака Илью Муромца.
За досаду показалось то великую»9.
Иногда его не зовут потому, что не знают, что он в Киеве (предполагается, что он на заставе) или вообще не узнают. Он приходит незваным и неузнанным – дело доходит до того, что Владимир спрашивает у Ильи, как его имя, и богатырь, скрывая свой гнев, иронически называет себя Никитой Залешанином. Владимир указывает ему едва ли не унизительное место – «Садил его Владимир со детьми боярскими» или совсем пренебрежительно:
«Садись с нами <…> трапезовать,
На нижнем конечку есть местечка немножечко,
Други местечка все призабавлены,
Местечка все позаняты».
То, что его сажают так далеко, есть унижение его военных заслуг (опять же, унижение его богатырского достоинства). В ответ на это он не ест, не пьет, но начинает, говоря былинным языком, «потешаться» – например, становясь посередине палаты, начинает изображать Владимира:
«Он сапог во сапог да поколачивал,
Он скобка во скобку нащалкиват,
Золочеными перстными да он нащалкиват».
В других вариантах Илья издевается над гостями, а не над Владимиром: ломает перегородки на скамьях, которые устроены «чтобы каждый соблюдал свое место», Владимир сначала делает ему замечание, а потом сам пугается гнева богатыря и предлагает (очевидно, со страху) ему воеводство. Илья же отказывается:
«Не хочу я у вас ни пить, ни есть,
Не хочу я у вас воеводой жить».
Далее вынимает шелковую плетку-семихвостку с проволокой и начинает потчевать ею всех гостей. В одном из вариантов он убивает всех гостей, а князь спасается только тем, что забирается на печку и накрывается шубой (кстати, не той ли злополучной шубой, которую в другом варианте он дарит богатырю?).
В другом варианте от богатырских реплик и поступков Владимир приходит в ярость и приказывает вывести Илью и казнить. Естественно, он сбрасывает с себя схвативших его богатырей (ну, они никогда точнее не называются, так что можно в данном случае расценивать слово «богатырь» как «здоровяк» – это не обсуждаемые нами богатыри из свободного сословия былинных героев).
Вырвавшись, Илья берет лук и стрелы и стреляет по золотым маковкам церквей, как бы лишая Киев символов Владимирской власти:
«Летела тут стрелочка по поднебесью,
<…> Отстрелила вси маковки позолочены»
«На церквах то он кресты все повыломал,
Маковки он золочены все повыстрелил»10.
Смею предположить, что не случайно он стреляет не только по дворцу, но и по церквам. Мы будем неправы, если скажем, что Илья был язычником, потому стрелял по церквам – в битве со злодеем Соловниковым, ведь Илью спасает от смертоносного удара в грудь кинжалом именно крест – значит, он христианин. Я думаю, что в данном случае маковки церквей и кресты (равно как и дворцовые украшения с владимирского терема) означают символы Владимирской власти. Возможно, отчасти тут сказывается негативное отношение к порой чересчур упорному насаждению христианства во время крещения Руси (вспомним Новгород или провинциальные города). В.Я. Пропп также предполагает, что в народном сознании дворец и церковь тесно связаны11. Затрагивая эту тему, скажу, что из религиозных лиц в былинах можно встретить только попов и архиереев, присутствующих на пиру. А также очень редко встречается волхв – на пути какого-нибудь богатыря – чтобы богатыря вылечить или помочь ему в пути. Конечно, сказка – это уже совсем другой жанр, но все же – вспомните, как и кто вылечивает или оживляет героев, когда те ранены или умирают? Едва ли вы сможете привести хоть один пример, когда это делает священник или поп…
Золотые и золоченые кресты и маковки Илья несет в кабак и закладывает их, после чего на лучшей площади города устраивает свой пир с голью кабацкой: «Открывал Ильюша да свой почестный пир». Голь кабацкая – это не только кабацкие пьяницы – это и «мещане да стрелецкие». И «мужички-то все да деревенские», «лапотники до балахонники», в общем, люди, совершенно противоположные гостям Владимира. При этом в тех вариантах, где Илья получает шубу, на своем пиру он топчет ее, таскает по земле, заливает вином. Бояре же сразу доносят на Илью Владимиру, что, мол, Илья «обхулил» княжий дар, что он ему «не по любви пришел». Владимир приказывает в ярости казнить богатыря мучительной смертью – Илью хватают, сажают в погреб, закрывают погреб решеткой и засыпают песком (заваливают камнями). Но унижение и поражение Ильи – лишь мнимое – Апраксия тайно от Владимира поддерживает жизнь Ильи и в нужный момент (в момент нашествия татар на Киев) выпускает его.
Правда есть и другой конец – когда Владимиру доносят, что неузнанный Никита Залешанин – Илья, или когда он узнает о пире богатыря с голью кабацкой, он, не желая терять его расположения и дружбы, делает попытки к примирению. В таких случаях он посылает Добрыню как крестового брата Ильи примирить две враждующие стороны. Если Добрыне удается уговорить Илью, то тот приходит, говоря Владимиру:
«А было намерение напряжено
Натянуть тугой