Номинации персонажей в эпическом произведении на материале рассказов В.М. Шукшина
Вожак действует в соответствии с социальными ожиданиями (экспектациями). Его появление закономерно в ситуации бунта, и фактор ожидания народом силы, личности, которая поведет за собой массы первозначим. Вождь – идеологическое производное народа, в то же время он должен обладать заданными свойствами характера и мышления: умением управлять войском, предприимчивостью, стремительностью, быстротой, молодечеством, дерзостью, решительностью, силой, безудержностью и др., а также соответствующим речевым поведением – кратким, энергичным, воздействующим словом. Вообще же, заметим, это свойства русского национального характера.
Образ Степана Разина имеет, безусловно, идиостилевое, собственно шукшинское воплощение. Степан Разин – тот, кем овладела идея воли (одержимость), став его alter ego. Воля всегда в сердце бунтаря, для него это категория постоянного состояния и жизненной необходимости. Только в том случае, если воля становится центром жизненных интересов вождя, а потом и народных масс, возникает бунт. Вообще же воля – категория психо-эмоционального переживания, и субъект воли – не каждый русский.
В понимании В. Шукшина, русская воля граничит с языческой «безумной» стихией и проявляется подчас в своеволии, становясь нередко чьим-либо произволом, она беспредельна и безгранична. Утопичность такого представления предопределяет драму русского бунта. Желание бунтовщиков обрести волю, понимаемую как отрицание власти, иллюзорно, – именно такая ситуация, по В. Шукшину, соответствует национальному духу русского, его природе. Поэтому глобальный по целям русский бунт обречен стать кровавым пиром, закончиться казнями и возвращением к старому положению дел.
Те, кто идет за вожаком – группа бунтующих, она состоит из крестьян и казаков. Между единицами-номинациями соответствующих текстовых парадигм обнаруживается семантическая оппозиция, указывающая на антонимичные ролевые статусы крестьян и казаков: «рабы», «клейменные», «бесправные» – «свободные», «независимые» (соответственно). Итак, ролевой статус одной части бунтовщиков – те, кому требуется защита, избавление от социального рабства; ролевая же функция другой части бунтовщиков, казаков, – это защита казацких вольностей, освобождение от социального рабства, движущая сила бунта. Поэтому бунт, начинающийся как узкоказацкое движение, перерастает в общенародный.
Противоборствующая всем бунтовщикам сила – государство. Она представлена в лице бояр, царя, попов, воевод, карательных властей. Текстовая парадигма ролевых номинаций с заглавным именем «владыки» («угнетающие») включает маркеры только инвективного характера, указывающие на обман («змеи», «лизоблюды»), жадность («свинья ненасытная»), чванство и жестокость по отношению к людям («собаки, кровопивцы»). Социальный статус угнетающих – люди у власти, владыки, и их ролевые функции подменяются функциями, позволяющими им преследовать собственные выгоды.
Таким образом, система номинаций позволяет выявить скрыто прогнозируемые сюжетные повороты, сущность конфликта и его причины. Так, исход бунта во многом предрешен сущностью той силы (государство, владыки), против которой выступает Разин и народные массы: эта сила непобедима.
Предпочтительнее наблюдение за их реализацией по малой прозе В.Шукшина (сборник «Характеры», 1973 г.), где через составляющие душа, дух, тоска, больно, жизнь, свобода, воля и др. [Шмелев 2002] обнаруживается содержание имплицитной семемы «характер». Композиционным центром этих текстов, своеобразных по жанровой принадлежности, выступают насыщенные драматизмом контексты-сцены, где зачастую речевое поведение персонажа служит индикатором его характера. В рассказах писателя ("Чудик", "Микроскоп", "Верую", "Сапожки", "Алеша Бесконвойный", "Упорный") определенными ситуациями "намечен пунктир судьбы", обозначены "некие константы, в которых все время берутся психологические пробы" [7,223].
Одна из таких судеб - мечтателя (Чудика), состояние души которого характеризуется через понимание его поведения окружающими (носителями обыденного сознания), самим собой (в рефлексии персонажа), рассказчиком, за которым стоит автор. Столкновение оценок, предпосылаемых сценам-эпизодам или заключающих их, обусловлено имплицитной стратегией повествователя (рассказчика), эффект которой усиливается за счет интенсификации приемов выразительности. В словесном плане это обеспечивается различием способов номинации, реализации которых - от однословной номинации-оценки (каузированной поведением персонажа) в начальном высказывании текста («Жена называла его - Чудик. Иногда ласково»)[28,157], к фразовой, косвенной, исходящей от самого персонажа («Почему же я такой есть - то? - вслух горько рассуждал Чудик. - Что теперь делать?...»), наконец итоговой, текстовой в абзаце-концовке («Звали его - Василий Егорыч Князев. Было ему тридцать девять лет от роду. Он работал киномехаником в селе. Обожал сыщиков и собак. В детстве мечтал быть шпионом) - своей динамикой служат приращению смысла текста.
В освещении динамики состояний персонажа в качестве ключевого слова задействована лексема больно: "Чудик поспешил сойти с крыльца... А дальше не знал, что делать. Опять ему стало больно".
В композиционной рамке текста, создаваемой с участием еще одного приема - повтора («Жена называла его – Чудик» и «Звали его - Василий Егорыч Князев»), смысловой перевес приходится, безусловно, на концовку, которая, являясь развернутой ремой по отношению к теме (номинации заглавия текста), актуализует позицию рассказчика (и самого автора) и способствует пониманию читателем смысла текста (т.е. приятию читателем данного характера).
В. М. Шукшина постоянно мучил вопрос: «Что с нами происходит?» В поисках ответа на него писатель создал образ вечно ищущего, страждущего человека, у которого «неспокойная совесть, ум, полное отсутствие голоса, когда требуется — для созвучия — «подпеть» могучему басу сильного мира сего, горький разлад с самим собой из-за проклятого вопроса «что есть правда?», гордость...» (В. М. Шукшин. Нравственность есть Правда). Такие «чудики» — духовно одинокие люди, «чужие» среди «своих». Достаточно вспомнить Веню Зяблицкого («Мой зять украл машину дров!»), Спиридона Расторгуева («Сураз»), Васеку («Стенька Разин»), Филиппа Тюрина («Осенью») и многих других героев писателя. Один- труженик-горемыка - не может найти тепла и понимания в семье, другому - непутевому - нет места в жизни,третий - талантливый - сгорает от любви к людям, четвертый - активист-горлопан - по собственной глупости обрекает людей на страдания и ненависть.
Тема одиночества раскрывается в рассказах Шукшина неоднозначно. Кто-то видит в нем спасение, для кого-то это мука, а для некоторых -смерть. В раскрытии темы оторванности человека от окружающих его людей не последнюю роль играет выбор названия произведения. Нередко автор выносит в заголовок имя главного героя: «Гринька Малюгин», «Артист Федор Грай», «Степка», «Непротивленец Макар Жеребцов», «Дядя Ермолай», «Мужик Дерябин» и т. п. Несомненно, такой прием является средством выделения героя из числа других действующих лиц. А выделение - это, как правило, обособление. Автор как будто хочет подчеркнуть «непохожесть» своих героев, их чудаковатость.
Выбор имен и форма их подачи не случайны. Например, сочетание уменьшительно-пренебрежительной формы собственного имени Гринька с фамилией Малюгин подчеркивает «незначительность» персонажа. При этом личное имя героя вступает в прямое противоречие с описанием его внешности: «Был он здоровенный парень с длинными руками, горбоносый, с вытянутым, как у лошади, лицом.»[28,195]
Жалость к Гриньке Малюгину по сути своей сродни чувству, испытываемому к юродивым. Отсюда и другие наименования персонажа, которые как-то «все шли ему»: Гриньку очень любили как-нибудь называть: «земледав», «быча», «телеграф», «морда»
Если две последние номинации являются отражением внешних данных персонажа (высокий рост, форма лица), то первые характеризуют личностные качества героя.
В «Словаре языка Василия Шукшина» лексема земледав толкуется как «сильный, крепкий человек, высокий и массивный, но при этом неловкий, несуразный»[15,14]. Такое определение вполне соответствует и образу Федора, героя романа В. Шукшина «Любавины». Однако по отношению к Гриньке Малюгину оно требует уточнения: земледав — человек, напрасно живущий на земле. Данный дериват является производным от словосочетания давить землю, образованным сложносуффиксальным способом. Прямая мотивация в нем осложняется переносной, ассоциативно-образной, которая поглощает первичную и оказывается ведущей в слове:
Номинация быча (производное-обращение от бык) носит откровенно бранный характер, в ее значение входят семы «глупый», «упрямый».
Однако именно безрассудство толкает этого взбалмошного и, казалось бы, «никудышнего» человека на геройский поступок: он бросается спасать от огня бензохранилище.
Для обычных людей чудики — «ненормальные какие-то». Именно поэтому они чудятся, их поведение чудно для других:
Настойчивый повтор однокоренных образований подчеркивает оторванность чудиков от их окружения.
Характеризуя своего героя, Шукшин вводит ряд определений-номинаций, которые подчеркивают «изолированность» персонажа:
Саня — человек очень странный; Филя, когда бывал у Сани, испытывал такое чувство, словно держал в ладонях «…теплого еще, слабого воробья с капельками крови на сломанных крыльях — живой комочек жизни; больной человек; одинокий; Я был художник... Но художником не был... Ну мало ли на свете чудаков, странных людей..»[28,41]
Не случайно писатель сравнивает Саню Неверова с подбитым воробьем. Раненая птица — это не только физически умирающий герой рассказа. Для Шукшина важнее страдающая душа чудика Сани. Косвенное сравнение-номинация подчеркивает хрупкость духовного мира человека.
От «неподдельно доброго человека» исходит добро и вера в то, «что жизнь прекрасна». Филипп Наседкин, не понимающий философствований Сани, тем не менее ощущает рядом с ним тепло: «Филя не понимал Саню и не силился понять. Он тоже чувствовал, что на земле — хорошо. Вообще жить — хорошо»[28,142].
Показательно, что, создавая образы чудиков, Шукшин активно использует слова один, вера, хорошо, прекрасно, жизнь, живой. При описании «рядовых» персонажей на первое место выходят слова с негативно-оценочной окраской, иногда открыто бранные. Так, в рассказе «Мой зять украл машину дров!» Веня Зяблицкий — «маленький человек, нервный, стремительный» — обрушивает всю свою боль и досаду из-за рухнувшей мечты «когда-нибудь надеть кожанку и пройтись в выходной день по селу в ней нараспашку»[28,78] на тещу и жену: тварь, сволочи
В авторском повествовании, рассказывающем о жизни «обычных» людей, тоже есть повторы, но они выполняют совершенно иную функцию: это своеобразный прием объединения «обыкновенных» против чудиков. «Обыкновенные» легко убеждают себе подобных и привлекают их на свою сторону. Одиноким чудикам этого, как правило, добиться не удается.
Главное, что объединяет чудиков Шукшина, — их удивительная доброта, искренняя и всеохватывающая. Так, о Спирьке Расторгуеве («Сураз») автор пишет, что добротой своей он поражал, как и красотой. Таким же «неподдельно добрым человеком» был и Саня Неверов («Залетный»).
Номинация чудик является ключевой в рассказах писателя. В «Словаре языка Василия Шукшина» эта лексема толкуется традиционно: «Чудик... Странный, несуразный человек, чудак»[12,56]. Однако, функционируя в тексте художественного произведения, слово становится многозначным, расширяет свои семантические границы и постепенно перерастает в символ. Слово-понятие чудик «вбирает в себя» и восприятие несправедливости окружающего мира, и бесшабашное ухарство, и истинную человечность.
2.2.Окказиональные субстантивированные прилагательные как способ номинации в сказке В.М. Шукшина «До третьих петухов»
Именно эти синтаксические условия и формируют грамматическое значение предметности. Таков, на наш взгляд, «механизм» окказиональной субстантивации.
В сказке В. М. Шукшина «До третьих петухов» встречаются субстантивы разных типов. Ср.: «Тучный вскочил и полез было на Ивана, но его подхватили свои и оттащили в сторону..»[28,167]
«Пускай идет в букинистический.- жестко отрезала Лиза; - Што же это, братцы, случилось-то с вами?- спросил Иван, подсаживаясь к монахам. - Выгнали? - Выгнали, - вздохнул один седобородый. - Да как выгнали! -Вот как выгнали! Взашей попросили..Беда, беда, - тихо молвил другой. - Вот уж беда так беда: небывалая. Отродясь такой не видывали.»[28,168]
Несомненно, слово тучный — периферийное явление. Употребляясь «автономно», без определяемого существительного, оно сочетает в категориальной семантике значение признака и предмета, выполняет функцию подлежащего, однако сохраняет морфемную оформленность и словоизменительные свойства прилагательного. Отметим, что слово седобородый употреблено с зависимым местоимением один, и это свидетельствует об актуализации предметного компонента в категориальной семантике. Тучный и седобородый — окказиональные субстантивы.
Употребление субстантивированных прилагательных в качестве обращений широко распространено в разговорной речи вообще и в речи персонажей сказки В. М. Шукшина в частности; например: «Один собирался нести по кочкам, другой... Какие кочки вы имеете в виду, уважаемый'? — спросил он стражника; - Утютюсеньки, - ласково сказал Горынья. — Маленький... Что же ты папе не улыбаешься?»[22,166]
Субстантивированные прилагательные в роли обращения могут употребляться и в сочетании с местоимением:«Возлюбленный мой, — заговорила она, —только пойми меня правильно: я же тебе его на завтрак приготовила. Хотела сюрприз сделать;— Все не так просто, дружок, все, милый мой очень и очень не просто; — Холесенький мой, —приговаривала она, — маленький мой...»[22,164]
Здесь мы имеем дело с окказиональной субстантивацией, причем ограниченной парадигматически: употребление слова в функции обращения связано только с одной падежной формой.
Встречаются субстантивы и среди имен собственных, например:
«Дай «Камаринскую»'... Пропади все пропадом, гори все синим огнем! Дай вина!»[28,167]
Четкие критерии разграничения узуальной и окказиональной субстантивации назвать довольно сложно. Обычно исследователи опираются не только на данные словарей, но и на частотность употребления, и на языковую интуицию. С. И. Филиппова, например, анализируя прозу Шукшина, в качестве дифференциальных признаков словообразовательных окказионализмов выделяет следующие: 1) связь с конкретным «творцом»; 2) структурно-семантические отклонения от нормы литературного языка; 3) постоянное ощущение новизны, необычности; 4) невозможность существования вне контекста, из которого они как бы вырастают, который делает их уместными и выразительными, однако не позволяет им существовать самостоятельно, вне его; 5) выполнение экспрессивно-стилистической функции[20,104].
Некоторые из этих признаков присущи и грамматическим окказионализмам.
В. М. Шукшин часто (но не всегда) использует субстантивированные прилагательные в качестве имен собственных — как знак индивидуализации. При первом представлении персонажа выделяется его основная, наиболее существенная черта, которая в дальнейшем используется для номинации субъекта. Окказиональные имена персонажей действительно «как бы вырастают» из контекста:« Очень уж... того... — встрял в разговор господин пришибленного вида, явно чеховский персонаж. — Очень уж коротко. Зачем так?..; — Вы не меняетесь, — со скрытым презрением заметил Пришибленный.»[28,160]
Любопытно, что одного из героев сказки автор наделяет сразу двумя обозначениями, вероятно, за неимением яркого, доминантного признака:
«Тут персонажи соскочили со своих полок, задвигали стульями... — В темпе, в темпе! — покрикивал некто канцелярского облика, лысый.
Позвольте? — это спрашивала Бедная Лиза.
Давай, Лиза, — сказал Лысый»[].
«Не груби, Иван, — сказал конторский. —О нем же думают, понимаешь, и он же ещесидит грубит.
Тихо! — строго сказал лысый конторский.— Что ты предлагаешь, Лиза?»[28,159]
В качестве имени одного из героев использовано знаменитое определение, заимствованное из литературной критики:
«Тут какой-то, явно лишний, заметил: — Междуусобица.
А? — не понял конторский.
Междуусобица, — сказал Лишний. — Пропадем».
Отадъективные субстантивы — самый распространенный, но не единственный способ наименования персонажей сказки. Встречаются и имена вполне конкретные. Так, для обозначения героини Н. М. Карамзина употреблено составное наименование — название повести:
«Только Бедная Лиза, передовая Бедная Лиза, хотела выскочить с ответом...»[28,168]
Автор намеренно создает многозначность, «обыгрывая» известный эпитет:
«— Я сама
тоже из крестьян,
— начала Бедная
Лиза,
— вы все знаете,
какая я бедная...»[28,159]
Литературный герой Н. В. Гоголя «наследует» свое первоначальное, весьма колоритное, имя:
«Счас они будут рубахи на груди рвать, —молвил некий мелкий персонаж вроде гоголевского Акакия Акакиевича. — Рукава будут жевать...»[28,162]
Среди действующих лиц — и Онегин с Ленским, и Обломов, и Атаман (он же Казак), и Илья Муромец, и Иван-дурак (главный герой, как и положено в сказках).
Субстантивированные прилагательные — весьма заметное явление в ономастиконе В. М. Шукшина. Как и другие синкретичные части речи, они «оживляют» повествование, поскольку отличаются «семантической емкостью»3, экспрессивностью. Подчеркнем, однако, что семантическая емкость создается за счет грамматических, а не лексических средств. В категориальном значении этих слов совмещаются адъективный и субстантивный компоненты: сочетаются представление о признаке и о предмете (лице — носителе этого признака). Генерализация признака помогает избежать четкой конкретизации, сохранить некие обобщенные черты классического «образа» и вместе с тем — индивидуализировать героя:
« Сядь! — крикнул Конторский на Лишнего».[28,170]
Субстантивированные прилагательные — гибридные явления в системе частей речи: выражая категориальное значение предметности и приобретая синтаксические свойства существительных, они сохраняют адъективную форму. Изменение грамматического статуса слова, появление у прилагательного субстантивных свойств подчеркнуто написанием имени с прописной буквы. Известно, что существует множество переходных структур между нарицательными и собственными именами. К переходным явлениям относятся и окказиональные онимы.
Определить место имен Пришибленный, Лысый, Лишний и т. п. в зоне взаимодействия прилагательного и существительного можно на периферии прилагательного как части речи. «Сдвиг» прилагательных в сторону существительных, употребление их в качестве имен собственных, в данном случае не что иное, как тонкая языковая игра. Используя в качестве имени окказиональные субстантивы, автор только идентифицирует, но не индивидуализирует персонажей, так сказать, обозначает, не называя, выделяет, не конкретизируя. Это явление можно считать особым литературным приемом, подчеркивающим своеобразие авторской манеры В. М. Шукшина и создающим особый колорит его сказки «До третьих петухов».
Заключение
Особое место в семантических исследованиях последнего времени занимают проблемы эмоциональной семантики, тесно связанные с так называемым тэмоциональным аспектом человеческого фактора в языке.
Переключение внимания лингвистов с того, как устроен язык, к тому, как он функционирует в процессе речевой деятельности, как представлен при этом
человеческий фактор и какие смысловые компоненты текста и высказывания являются коммуникативно значимыми, сформировало новое направление – коммуникативно-ориентированную лингвистику.
Язык пронизан субъективностью, потому субъективный, то есть человеческий фактор всё больше и больше перемещается в центр современных лингвистических исследований.
Субъективно-оценочный аспект языка возможен в том числе в исследовании номинации художественного текста и, в частности, при анализе образов персонажей. В рассказах Шукшина изображено два основных типа персонажей: «чудики» и «античудики». Используя языковые возможности, в частности – способы номинации, автор представил их портрет. Описание «чудиков» и «античудиков» осуществляется по определённой модели, которая включает как внешние, портретные, характеристики, так и особенности внутреннего мира героев. Персонаж как объект аксиологического описания оценивается несколькими субъектами (автором, другими персонажами и самим собой). Часто эти оценки являются диаметрально противоположными. «Чудик» обычно оценивается автором в положительном ракурсу. «Античудика» автор представляет в негативно-оценочном плане, при этом обычно используются эстетические, этические, нормативные оценки. Персонажи как субъекты оценки часто выражают позицию, не совпадающую с авторской. Самооценка отражена при описании «чудика» (при этом преобладает этическая оценка) и отсутствует при изображении «античудика»: отрицательный персонаж не склонен к самоанализу. Аксиологическое описание персонажа предполагает использование разнообразных возможностей русского языка.
Литература
Аристотель и античная литература. М., 1978. 175.
Арутюнова Н.Д. Функции языка // Русский язык. Энциклопедический справочник. 385с.
Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. Изд. 2. М., 1999.
Бабайцева В. В. Явления переходности в грамматике русского языка. — М., 2000. 246с..
Белецкий А.П. В мастерской художника слова // Белецкий А.И. Избранные труды по теории литературы. М., 1964. 119с.
Бочаров С.Г. Характеры и обстоятельства //Теория литературы. Основные проблемы в историческом освещении. Образ, метод, характер. М., 1962.
Гинзбург Л.Я. О литературном герое. Л., 1979;274с.
Булыгина Т.В., Шмелев А.Д. Языковая концептуализация мира (на материале русской грамматики). - М., 1997.
Бюлер К. Теория языка. Репрезентативная функция языка / Пер. с нем. М., 2000.
Виноградова Н.В. Имя литературного персонажа: материалы к библиографии // Литературный текст. Проблемы и методы исследования. Вып. IV / Отв. ред. И.В. Фоменко. Тверь, 1998.
Горбаневский MB. В мире имен и названий. Изд. 2-е. М, 1987. 215с:
Никонов В.А. Имя и общество. М., 1974.
Елистратов В. С. Словарь языка Василия Шукшина. - М., 2001. – 120с.
Златоустова Л.В. Фонетическая специфика спонтанной речи // Общая и прикладная фонетика: - МГУ. - 1997. – 347с.
Поспелов Г.Н.Лирика среди литературных родов - М., 1976. 150с .
Реформатский Л.А. Введение в языковедение. М., 2000. 136с.
Соловьев B.C. Поэзия Я.П. Полонского //Соловьев В. С. Философия искусства и литературная критика М., 1991. 538с.
Степанов Ю.С. Константы: Словарь русской культуры. - М., 1997. – 149с.
Степанов Ю.С. «Философия имени» как выражение семантического подхода к языку // Степанов Ю.С. Язык и метод. К современной философии языка. М., 1998
Сухих И. Душа болит ("Характеры" В.Шукшина, 1973) // Звезда. - 2001. - N 10. - С.222.
Телия В.Н. Номинация // Современный русский язык. Энциклопедический справочник / Гл. ред. Ф.П. Филин. М, 1979. 263с.
Телия В.Н. Номинация //Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1998. 336с.
Уфимцева Н.В. Этнический характер, образ себя и языковое сознание русских //Языковое сознание. Формирование и функционирование. - М., 2000. – 170с.
Филиппова С. И. Окказиональное словообразование в прозе В. М. Шукшина // Семантика языковых единиц: Доклады V международной конференции. — М., 1996. — Т. 1-203с.
Хализев D.E. Теория литературы. М., 2002
Чернец Л.В. Виды образа в литературном произведении // Л.Н. Островский, Л.П. Чехов и литературный процесс XIX-XX вв. М, 2003. С. 471.
Чернец Л.В. «Как слово наше отзовется...». Судьбы литературных произведений. М., 1995. 131с.
Черносвитов Е. В. Пройти по краю. Василий Шукшин: мысли о жизни, смерти и бессмертии. — М., 1989. — 186с.
Шукшин В. Собр. соч. в 3 т. М., 1985.
Шмелев А.Д. Русская языковая модель мира. - М., 2002.
Яковлева Е.С. Фрагменты русской языковой картины мира (модели пространства, времени и восприятия). - М., 1994.
Языковая номинация: общие вопросы/Под ред. Л.Л. Уфимцевой, Б.Л. Серебреникова. М., 1977
Якобсон P.O. Лингвистика и поэтика/Пер. с англ. //Структурализм: «за» и «против». М., 1975. С. 1988.
Языковая номинация: общие вопросы. / Под. ред. А.А. Уфимцевой, Б.А. Серебреникова. М., 1977.
35