Дневниковые записи Даниила Хармса как часть его творческого наследия
Введение
Конец XIX-начало ХХ веков – переломное время для всего мирового искусства. Для него характерно появление множества новых веяний, самых разных по форме, но близких по сути. Эту суть отчётливее всего определил испанский философ и культуролог Хосе Ортега-и-Гассет. В 20-е годы ХХ века он выпустил книгу "Дегуманизация искусства" и ряд близких по теме статей, где точно сформулировал принципы нового искусства вне зависимости от направлений и веяний. Согласно его трудам, новое искусство тяготеет:
к дегуманизации;
к избеганию живых форм;
к тому, чтобы произведения искусства было лишь произведением искусства;
к пониманию искусства как игры;
к глубокой иронии;
к избеганию фальши и исполнительскому мастерству;
к избеганию трансценденции.
В конечном итоге всё это служит тому, чтобы максимально отдалить искусство от реальной жизни. Именно нетрансцендентность искусства Ортега-и-Гассет считает главным его качеством, на котором базируются все остальные. В данном случае под нетрансцендентностью следует понимать полную деморализацию искусства и незаинтересованность художника в проблемах общества. В книге "Дегуманизация искусства" можно найти такие строки:
"…дело не в том, что художника мало интересуют его произведение и занятие: они интересуют его постольку, поскольку не имеют серьезного смысла, и именно в той степени, в какой лишены такового. Это обстоятельство трудно понять, не сопоставив нынешнее положение с положением искусства тридцать лет назад и вообще в течение всего прошлого столетия. Поэзия и музыка имели тогда огромный авторитет:от них ждали по меньшей мере спасения рода человеческого на руинах религии и на фоне неумолимого релятивизма науки. <…> Думаю, что сегодня художника ужаснет возможность быть помазанным на столь великую миссию и вытекающая отсюда необходимость касаться в своем творчестве материй, наводящих на подобные мысли. Для современного художника, напротив, нечто собственно художественное начинается тогда, когда он замечает, что в воздухе больше не пахнет серьезностью и что вещи, утратив всякую степенность, легкомысленно пускаются в пляс."
Таким образом, главными качествами всего мирового искусства конца XIX-начала ХХ веков оказываются нетрансцендентность, несерьёзное отношение к реальной жизни, нежелание освещать её проблемы – в противоположность романтизму и реализму XIX века, главной целью существования которых было активное вмешательство в реальную жизнь, стремление поспособствовать переменам в общественной и повседневной жизни людей, освещение недостатков общества и выявление путей их искоренения. Новое искусство, будь то литература, живопись, музыка или другие отрасли, поставило перед собой исключительно эстетические цели. Это в немалой степени относится и к искусству в России и СССР.
Так называемый "серебряный век" дал великое множество разнообразных течений и направлений. Это и мрачновато-мистический символизм, и футуризм, полностью отвергавший искусство прошлого, и эмоциональный имажинизм, и утончённо-жизнерадостный акмеизм; какие-то направления не стремились полностью потерять связь с реальным миром, какие-то, напротив, пытались максимально отрешиться от него.
Процесс разделения искусства на различные течения продолжился в 20-е годы. Это время поистине уникально для всего мирового искусства, а особенно для искусства нового государства – СССР. Попытка построить принципиально новое и своеобразное государство не могла не отразиться на обществе, а то, в свою очередь, на искусстве. Когда тот же Гассет писал, что обновлению в искусстве способствует "омоложение" мира, вряд ли он думал в первую очередь об СССР; но именно там в 20-е годы царило наибольшее оживление, сопряжённое с попытками создать новые идеалы – как политические, так и моральные и эстетические. Именно там слово "новый" звучало наиболее актуально, и естественной реакцией на такой настрой общества стало особенно бурное развитие "молодых" направлений в искусстве, причём художники того времени поддерживали как оптимистический, так и пессимистический настрой в зависимости от своих убеждений. Среди первых наибольший успех имел футуризм, особенно в лице Маяковского; к числу вторых относится абсурдизм, для которого характерны подчёркнутое отсутствие причинно-следственных связей, гротескная демонстрация нелепости и бессмысленности человеческого бытия. Родоначальниками абсурдизма в русской литературе были так называемые ОБЭРИУты, провозгласившие в своём манифесте следующее: "Мы — поэты нового мироощущения и нового искусства… В своём творчестве мы расширяем и углубляем смысл предмета и слова, но никак не разрушаем его. Конкретный предмет, очищенный от литературной и обиходной шелухи, делается достоянием искусства. В поэзии – столкновение словесных смыслов выражает этот предмет с точностью механики". К их числу относятся Александр Введенский, Николай Олейников и самый известный абсурдист русской литературы – Даниил Хармс.
Всё творчество Хармса является ярчайшей иллюстрацией ко всем новым явлениям в искусстве тех лет. Возвращаясь к списку, составленному Гассетом, отметим, что большинство произведений Хармса соответствует всем перечисленным пунктам: действительно, они чаще всего дегуманизированы до предела; живые формы (люди и животные), если появляются, ведут себя не как в жизни, и эта неестественность лишает их "живости" как таковой; понимание искусства ироническое, и игра (в данном случае игра со словами) для него вполне характерна. Наконец, большинство произведений Хармса, за редким исключением (некоторые стихи для детей) лишены нравственной и идеологической нагрузки.
Необычное мировоззрение Хармса, его мысли, чувства, восприятие событий отражены в личных дневниках писателя, которые он вёл с перерывами с января 1925 г. по апрель 1940 г. В данной работе предпринята попытка рассмотреть записи и соотнести их с фактами биографии и эстетическими взглядами Хармса.
Биография Даниила Хармса и её отражение в дневниках
Даниил Иванович Ювачёв родился 17 (30) декабря 1905 года в Санкт-Петербурге, в семье Ивана Ювачёва – бывшего морского офицера, затем революционера-народовольца, сосланного на Сахалин. Отец Хармса был знаком с А. П. Чеховым, Л. Н. Толстым и М. А. Волошиным.
Даниил учился в привилегированной петербургской немецкой школе Петришуле. В 1924 году поступил в Ленинградский электротехникум, но вскоре был вынужден его оставить. В его дневнике есть соответствующая заметка, хотя в ранних своих дневниковых записях он редко говорил о событиях своей жизни:
На меня пали несколько обвинений, за что я должен оставить техникум.
Насколько мне известно, обвинения эти такого рода:
1) Слабая посещаемость.
2) Неактивность в общественных работах.
3) Я не подхожу к классу физиологически,
В ответ на эти обвинения могу сказать следующее. Техникум должен выработать электротехников. Уж, кажется, ясно. Для этого должны быть люди-слушатели - хорошие работники, чтобы не засорять путь другим.
О работоспособности людей судят или непосредственно из их работы, или путем психологического анализа. Намекну вам на второе. Сомневаюсь...
Вообще эти, наиболее ранние, записи в большей степени отражают интересы писателя в области искусства, чем в других областях жизни. Почитав записи 20-х годов, мы можем неоднократно встретить заметки о литературе: списки книг (прочитанных или планируемых прочитать), цитаты известных авторов, перечисление "наизустных", как называл их сам Хармс, стихотворений.
Вот пара примеров, датируемых июнем-июлем 1925 г.:
Дюбуа П. Самовоспитание.
Бонч-Томашевский. Книга о танго.
К. Бюхер. Работа и ритм.
Волков-Давыдов С. Краткое руководство по мелодекламации.
Всеволодский-Гернгросс В. Искусство декламации. Теория русс<кой> разговорной интонации.
Gastex. Гигиена голоса.
Следует отметить, что Хармс, по всей видимости, в это время активно учился декламации. Эти записи по времени совпадают с его активным общением с Туфановым, Введенским, Липавским; конечно, в первую очередь это была компания друзей, а потом уже литературное объединение, но их интерес к искусству способствовал соответствующим занятиям в дружеском кругу – в том числе и чтению вслух стихов, как своих, так и чужих, причём к категории вторых, скорее всего, относились стихи современников. Так, в приведённом ниже списке "наизустных" стихотворений (который Хармс, возможно, составил при подготовке к встрече с новыми друзьями) нет ни одного классического стихотворения, хотя вряд ли Хармс не знал наизусть ни Пушкина, ни Лермонтова, ни других классиков русской поэзии.
Стихотворения наизустные мною:
Каменский: Моейко сердко. Персия. Ю. Морская. Колыбайка. Жонглер. Прибой в Сухуме. Солнцень-Ярцень. Времена года. 5
Северянин: Ингрид. Предсмерт. Красота. Поэза отказа. Промельк. Пятицвет П. Поэза о Харькове. Твое Утро. Кэнзели. Это было у моря. Весенний день.
Лесофея. Виктория Регия. Хабанера. Ш. Шампанск. Полонез. Мои похоронные. Тринадцатая. Русская. 19
А. Блок: Двенадцать. Незнакомка. Ты проходишь. Сусальный ангел. Потемнели, поблекли. В ресторане. В голубой далекой спаленке. 6
Инбер: Сороконожки. Рома<н>с I. 2
Гумилев: Картон<ажный) мастер. Слоненок. Трамвай. Детская песенка. Странник. Три жены мандарина. 6
Сологуб: Колыбельная> песня I. Колыбельная> песня II. Все было беспокойно и стройно. Простая песенка. 4
Белый: Веселье на Руси. Поповна. 2
Ахматова: Цветов и неживых вещей. Двадцать первое... 2
Маяковский: Левый марш. Наш марш. Облако в штанах. Из улицы в улицу. Порт. В авто. Еще Петербург. Ничего не понимают. А вы могли бы. Старик с кошками. Военно-морская любовь. Уличное. О бабе Врангеле. 19
Асеев: Траурный марш. Собачий поезд. День. 3
Есенин: Да, теперь решено, 1-ая ария Пугачева. 2
Хлебников: Уструг Разина (отрыв.). Ор. 13. 2
Туфанов: Весна. Нень. 2
Вигилянский: Поэма о лошадях. В лунный полдень. Менуэт. Васильки. Заклятье. Танго. 6
Март: Черный дом. Бал в черном доме. Белый Дьявол. 3 танки. 4
Марков: Марш. Романс. 2
Характерно, что больше всего "наизустных" стихотворений принадлежат перу футуристов Северянина и Маяковского. Скорее всего, Хармс чувствовал определённую близость с их творчеством – ведь только футуризм в своём стремлении к новизне может сравниться с абсурдизмом. Отметим, что Хармс упоминает и других футуристов – Асеева, Хлебникова; творчество поэтов остальных направлений представлено куда беднее.
В 1925 году Хармс занялся сочинительством. В ранней юности подражал футуристической поэтике Хлебникова и Кручёных. Затем, во второй половине 1920-х годов, отказался от преобладания "зауми" в стихосложении.
В 1925 году он познакомился с поэтическим и философским кружком чина-рей, куда входили Александр Введенский, Леонид Липавский, Яков Друскин и другие. Он быстро приобрел скандальную известность в кругах литераторов-авангардистов под изобретённым ещё в 17 лет псевдонимом "Хармс". Это был далеко не единственный его псевдоним: он играючи менял их. Ххармс, Хаармсъ, Дандан, Чармс, Карл Иванович Шустерлинг – только малая их часть. Но известен он стал именно под псевдонимом Хармс.
Этот псевдоним имеет двойной смысл, весьма точно отражающий мироощущение поэта и его творческие взгляды: он созвучен с французским словом "charme" ("шарм, обаяние") и с английским "harm" ("вред"). Псевдоним был закреплён и во вступительной анкете Всероссийского Союза поэтов, куда Хармса приняли в марте 1926 года на основании представленных стихотворных сочинений, два из которых ("Случай на железной дороге" и "Стих Петра Яшкина – коммуниста") удалось напечатать в малотиражных сборниках Союза. Кроме них, до конца 1980-х годов в СССР было опубликовано только одно "взрослое" произведение Хармса – стихотворение "Выходит Мария, отвесив поклон" (сборник "День поэзии", 1965).
В дневнике Хармс мало освещает подробности общения с чинарями. Записи на эту тему обычно предельно лаконичны – как, например, следующая запись, датируемая августом 1925 года:
Расписание на 19 авг.
Встать в 10 ч. В 10.30 готовым. 10.30 - 12 читать записную книжку
Чехова. 12 - чай. Позв. Введенскому. 1 - выйти к Феде. От Феди, если достану деньги, - в Библиотеку новых книг. Если не достану, то к Сем. Полоцкому. Если буду в библиотеке, зайти к Туфанову, а потом к Полоцкому. В 5 ч. быть дома. Обед. После обеда с 6.30 - 7 читать или принесенное из библиотеки, или Кропоткина. в 10 - чай. После чая почитать немецкую книгу.
В 2 ч. спать.
Правда, время от времени в дневнике попадаются записи, создающие представление о внутренней обстановке кружка, об общих увлечениях и хобби. Так, из записи, которую хронологически отделяют от предыдущей всего полторы недели, мы узнаём, что в доме Введенского проводились спиритические сеансы – что, впрочем, вполне характерно для того времени, даже модно:
II спиритический сеанс
31 августа (24 - 0.00)
Левая рука
Двигаюсь. Впечатление, будто бы с моей помощью вообще очень беспорядочно, были указаны сл. буквы: прашещипаршяе.
Потом: До свидание: 0.30
Более или менее подробны и эмоциональны только записи, касающиеся отношений Хармса с Эстер Русаковой, его первой женой, отношения с которой отличались большой внутренней напряжённостью и частыми ссорами. Вот первая из таких записей:
На 30 сентября 1925 г.
Я задумал - если я в этот день поссорюсь с Esther, то нам суждено будет расстаться.
Ужас - так и случилось. Поссорился - мы расстанемся. Это можно было ждать. Господи... смерть любви. Господи, будь с нами, не забывай нас. Моя милая девчурка Эстер пропала для меня, теперь я это знаю. Это вне сомнения.
Она зовет меня, но я знаю, что это не надолго. Что ж поделаешь, верно, я сам таков. Она не причем, женщина как женщина, а я так, какой-то выродок.
Господи, Твоя воля. Нет, я хочу или mnt сегодня же или всё кончено с Esther навсегда.
Александр Иванович Введенский
Съезжинская 37, кв. 14
Поволоцкая-Введенская.
Сложность и неоднозначность отношений с Эстер играла в его жизни почти роковую роль. Хотя чувство было взаимным, Эстер Русакова относилась к нему куда более легкомысленно, чем Хармс. Для поэта каждый её неосторожный поступок был крайне болезненным. В дневнике он называет её "жестокой и пустой девочкой", постоянно пишет о разрыве с ней, но уже через запись или две мы узнаём, что разрыва опять не произошло. Характерно, что обычно Хармс, делая записи, не проставлял дат; но те из них, что касаются отношений с Эстер, почти всегда чётко датированы. Видимо, для Хармса особенно важно было каждое, даже мелкое событие, связанное с ней.
Очень интересен взгляд Хармса на культуру, отражённый в дневнике. В соответствии со своим восприятием поэт пытается разделить произведения искусства на "огненные" и "водяные" – по всей видимости, имея в виду их эмоциональную окраску. Показательно, что такое разделение он считает возможным и для литературы, и для живописи, и для музыки.
Хотим предложить разделить все произведения искусства на два лагеря:
1) Огненный и 2) Водяной.
Поясняем примерами: 1 ) Если пройти по Эрмитажу, то от галереи, где висят Кранах и Гольбейн и где выставлено золоченое серебро и деревянная церковная резьба, остается ощущение водяное.
2) От зала испанского - огненное, хотя там есть образцы чисто водяного явления (монахи с лентами изо рта).
3) Пушкин - водяной.
4) Гоголь в "Вечерах на хуторе" - огненный. Потом Гоголь делается все более и более водяным.
5) Гамсун - явление водяное.
6) Моцарт - водяной.
7) Бах и огненный, и водяной.
Если присмотреться к списку, можно попробовать пояснить выбор Хармса. Скорее всего, понятия "огненный" и "водяной" складываются у него из двух критериев – остроты сюжета и эмоциональной окраски произведения. Для раннего Гоголя характерны увлекательные сюжеты с быстрой сменой событий, что к тому же подчёркивается связью "Вечеров на хуторе близ Диканьки" с украинским фольклором, в особенности с народными сказками. Гоголь поздний в большей степени интересовался бытом и нравами общества, его последние произведения небогаты на события, зато гениальны с психологической точки зрения. То же, что и о позднем Гоголе, можно сказать о Гамсуне, который, как известно, посвятил самые известные свои произведения исследованию психологии человека в типичных, пусть порой и страшных, обстоятельствах, а также описанию попыток бегства от общества. Что касается Пушкина, то здесь, возможно, дело в эмоциональной окраске произведений: о чём бы ни писал Пушкин, для его творчества характерно спокойствие, отсутствие нервного и чувственного возбуждения. Более подробно этот вопрос можно рассмотреть, изучив следующую запись в дневнике Хармса:
Табличка.
Чисто водяные
Пушкин
Моцарт
Гамсун
Гольбейн
Кранах
Рафаэль
Леонардо да Винчи
Огненно-водяные
Гоголь
Бах
<Леонардо да Винчи>
Ч. огненные
Шиллер
Ван-Дейк
Рембрандт
Веласкез
Итак, мы можем выявить определённые различия в произведениях "огненных" и "водяных" художников. Важно, что из четырёх "огненных" три – художники эпох Возрождения и барокко, для которых характерен повышенный интерес к телесной красоте человека и к сильным эмоциям, преобладающим над разумом. То, что объединяет их друг с другом и с Шиллером, можно даже назвать "страстностью", воплощённой в художественных формах. Она так или иначе проявляется вне зависимости от того, что именно изображено и какая цветовая палитра при этом использована. Напротив, Моцарт, Рафаэль, Пушкин тяготели к изображению спокойных чувств, подчиняющихся рассудку и чувству долга, а страстность, если и оказывалась в центре их внимания, часто изображалась с отрицательной точки зрения. Даже пушкинское понимание воли не означает вседозволенности, разгула, буйства чувств.
Читая ранние записи, нельзя не обратить внимание на попытки Хармса сделать свою повседневную жизнь и умственную деятельность максимально организованной. Списки прочитанных книг, планы на культурные мероприятия, распорядки дня – самое обычное явление для него. Видимо, для Хармса характерно было желание "раскладывать всё по полочкам" – правда, в силу его особого мироощущения проявлялось оно несколько своеобразно.
Правила жизни
1. Каждый день делай что-нибудь полезное.
2. Изучай и пользуй хатху и карму-йогу.
3. Ложись не позднее 2 час. ночи и вставай не позднее 12 час. дня, кроме экстренных случаев.
4. Каждое утро и каждый вечер делай гимнастику и обтирания
5. п - р.
6. Проснувшись, сразу вставай, не поддавайся утренним размышлениям и желанию покурить.
7. Оставшись один, занимайся определенным делом,
8. Сократи число ночлежников и сам ночуй преиму-щественно дома.
9. Задумывай только возможное, но раз задуманное - исполняй.
10. Дорожи временем.
Эти попытки составлять "правила жизни" всегда выглядят несколько наивно и даже по-детски. Впрочем, нечто мальчишеское сохранялось в характере Хармса едва ли не до самой смерти.
Для раннего Хармса была характерна "заумь", он вступил в "Орден заумников DSO" во главе с Александром Туфановым. С 1926 года Хармс активно пытается организовать силы "левых" писателей и художников Ленинграда, создавая недолговечные организации "Радикс", "Левый фланг". С 1928 года Хармс пишет для детского журнала "Чиж" (его издатели были арестованы в 1931 году). Тогда же он становится одним из основателей авангардной поэтической и художественной группы "Объединение реального искусства" (ОБЭРИУ), в 1928 году проведшей знаменитый вечер "Три левых часа", где была представлена и абсурдистская "пиэсса" Хармса "Елизавета Бам". Позже в советской публицистике произведения ОБЭРИУ были объявлены "поэзией классового врага", и с 1932 года деятельность ОБЭРИУ в прежнем составе (некоторое время продолжавшаяся в неформальном общении) фактически прекращается.
Слово "реальный" в полном названии ОБЭРИУ ни в коем случае не может указывать на реалистические тенденции в искусстве, которым занимались члены объединения. Напротив, ОБЭРИУты декларировали отказ от традиционных форм искусства, необходимость обновления методов изображения действительности, культивировали гротеск, алогизм, поэтику абсурда.
Хармс с большим вниманием относился ко всем делам ОБЭРИУтов. Однако здесь же проявилась его тяга к игре и шутке. Так, например, об этом свидетельствует запись от 22 мая 1929 года:
Я сидел на крыше Госиздата и наблюдал, все ли в порядке, потому что едва чего не досмотришь, как чего-нибудь да случится. Нельзя город оставлять без призора. А кто за городом смотреть будет, как не я? Если где беспорядок какой, так сейчас же мы его и прекратим.
Здесь в качестве дозорного Хармс вполне определённо называет себя. Тем интереснее изучить следующую запись, где он перечисляет качества, необходимые для дозорного, и соотнести её с самооценкой Хармса, пусть даже и шуточной:
Сустав дозорных на крыше Госиздата
Первое правило: Дозорным может быть мужчина обэриутского вероисповедания, обладающий нижеследующими приметами:
1) Роста умеренного.
2) Смел.
3) Дальнозорок.
4) Голос зычный и властный.
5) Могуч и без обиняков.
6) Уметь улавливать ухом всякие звуки и не тяготиться скукой.
7) Курящий или, в крайнем случае, некурящий.
Второе правило (что он должен делать):
1) Дозорный должен сидеть на самой верхней точке крыши и, не жалея сил, усердно смотреть по сторонам. для чего предписывается непереставая вращать голову слева направо и наоборот, доводя ее в обе стороны до отказа позвонков.
2) Дозорный должен следить за порядком в городе, как-то:
а) Чтобы люди ходили не как попало, а так, как им предписано самим Господом Богом.
б) Чтобы люди ездили только на таких экипажах, которые для этого специально приспособлены.
с) Чтобы люди не ходили по крышам, карнизам, фронтонам и другим возвышенностям.
Примечание: Плотникам, малярам и другим дворникам дозволяется.
Третье правило (что дозорный не должен делать):
1) Ездить по крыше верхом.
2) Заигрывать с дамами.
3) Вставлять свои слова в разговоры прохожих.
4) Гоняться за воробьями или перенимать их привычки.
5) Обзывать милиционеров "фараонами".
6) (...)
7) Скорбеть.
Четвертое правило (право дозорного):
Дозорный имеет право
1) Петь
2) Стрелять в кого попало
3) Выдумывать и сочинять, а также записывать и негромко читать, или запоминать наизусть.
4) Осматривать панораму.
5) Уподоблять жизнь внизу муравейнику.
6) Рассуждать о книгопечатании.
7) Приносить с собой постель.
Пятое правило: Дозорный обязан к пожарным относиться с почтением.
Все.
Члены-учредители: Даниил Хармс
Борис Левин (Подписи)
Помогал: Владимиров (подпись)
22 мая 1929 года.
Репрессии, ранняя гибель многих членов объединения на войне и в заключении, гибель архивов во время блокады Ленинграда привели к тому, что многие произведения ОБЭРИУтов не сохранились. До хрущёвской "оттепели" только два члена объединения смогли печтатать свои произведения. Это были Н. А. Заболоцкий, отказавшийся от своих эстетических взглядов, и И. В. Бахтерев, писавший абсурдистские произведения "в стол", а в печать отправлявший официозные пьесы.
Хармс был в декабре 1931 года вместе с рядом других обэриутов арестован, обвинен в антисоветской деятельности (при этом ему инкриминировались и тексты произведений) и приговорен 21 марта 1932 г. коллегией ОГПУ к трём годам исправительных лагерей (в тексте приговора употреблён термин "концлагерь"). В итоге приговор был 23 мая 1932 г. заменен высылкой ("минус 12"), и поэт отправился в Курск, где уже находился высланный А. И. Введенский.
Он приехал 13 июля 1932 года и поселился в доме № 16 на Первышевской улице (сейчас улица Уфимцева). Город был переполнен бывшими эсерами, меньшевиками, просто дворянами, представителями различных оппозиций, научной, технической и художественной интеллигенцией. "Пол-Москвы и пол-Ленинграда были тут", –вспоминали современники. Но Даниил Хармс был от него не в восторге. Именно к периоду жизни в Курске относятся самые подробные из дневниковых записей Хармса, отражающие, как правило, скучающее, а то и мрачное настроение поэта.
Мы жили в двух комнатах. Мой приятель занимал комнату поменьше, я же занимал довольно большую комнату, в три окна. Целые дни моего приятеля не было дома, и он возвращался в свою комнату, только чтобы переночевать. Я же почти все время сидел в своей комнате, и если выходил, то либо на почту, либо купить себе что-нибудь к обеду. Вдобавок я заполучил сухой плеврит, и
это еще больше удерживало меня на месте.
Я люблю быть один. Но вот прошел месяц, и мне мое одиночество надоело. Книга не развлекала меня, а садясь за стол, я часто просиживал подолгу, не написав ни строчки. Я опять бросался за книгу, а бумага оставалась чистой. Да еще это болезненное состояние. Одним словом, я начал скучать.
Город, в котором я жил в это время, мне совершенно не нравился. Он стоял на горе, и всюду открывались открыточные виды. Эти виды мне так опротивели, что я даже рад был сидеть дома. Да, собственно говоря, кроме почты, рынка и магазина, мне и ходить-то было некуда.
Итак, я сидел дома, как затворник.
Были дни, когда я ничего не ел. Тогда я старался создать себе радостное настроение. Я ложился на кровать и начинал улыбаться. Я улыбался до двадцати минут зараз, но потом улыбка переходила в зевоту. Это было очень неприятно. Я приоткрывал рот настолько, чтобы только улыбнуться, а он открывался шире, и я зевал. Я начинал мечтать.
Я видел перед собой глиняный кувшин с молоком и куски свежего хлеба. А сам я сижу за столом и быстро пишу. На столе, на стульях и на кровати лежат листы исписанной бумаги. А я пишу дальше, подмигиваю и улыбаюсь своим мыслям. И как приятно, что рядом хлеб и молоко и ореховая шкатулка с табаком!
Странная мечта для поэта – молоко и хлеб! Тем удивительнее, что, несмотря на то, что Хармс иногда оставался совсем без еды, такую простую пищу он вполне мог достать, как и табак. Но, возможно, восприятие таких простых и маленьких радостей, как еда и табак, у Хармса зависело от вдохновения – не исключено, что вместе с вдохновением он мог потерять и аппетит, а возможно, что на его психосоматическое состояние повлияла и болезнь. Удовольствие от хлеба, молока, табака у него тесно переплетается с радостью творчества.
Я открываю окно и смотрю в сад. У самого дома росли желтые и лиловые цветы. Дальше рос табак и стоял большой военный каштан. А там начинался фруктовый сад.
Было очень тихо, и только под горой пели поезда.
Сегодня я ничего не мог делать. Я ходил по комнате, потом садился за стол, но вскоре вставал и пересаживался на кресло-качалку. Я брал книгу, но тотчас же отбрасывал ее и принимался опять ходить по комнате.
Эта неспособность к действию свидетельствует о том, что состояние поэта было близко к отчаянию. Такое впечатление от записи усиливается следующим размышлением:
Мне вдруг казалось, что я забыл что-то, какой-то случай или важное слово.
Я мучительно вспоминаю это слово, и мне даже начинало казаться, что это слово начиналось на букву