А.А. Фет. «Шепот, робкое дыханье…»: стихотворение в восприятии современников
Фет решил уйти с военной службы. В 1856 г. он взял годовой отпуск, который частично провел за границей (в Германии, Франции и Италии), по окончании годового отпуска уволился в бессрочный, а в 1857 г. вышел в отставку и поселился в Москве" (Бухштаб Б.Я. А.А. Фет: Очерк жизни и творчества. С. 35).
Фет на самом деле очень тяготился военной службой и в письмах другу И.П. Борисову отзывался о ней весьма резко: "через час по столовой ложке лезут разные гоголевские Вии на глаза", которых нужно не только терпеть, но коим "еще нужно улыбаться".
Для отношения сослуживцев к поэту показательна такая их стихотворная шутка: "Ах ты, Фет, / Не поэт, / А в мешке мякина, / Не пиши, / Не смеши / Нас, детина!". Стихи эти, - очевидно, приятельские, не издевательские, но о понимании фетовской поэзии они явно не говорят.
Поэт утверждал: "Идеальный мир мой разрушен давно". Жизнь его подобна "грязной луже, в которой он тонет; он добрался "до безразличия добра и зла". Он признается Борисову: "Никогда еще не был я убит морально до такой степени", вся его надежда – "найти где-нибудь мадмуазель с хвостом тысяч в двадцать пять серебром, тогда бы бросил все". А в мемуарах "Ранние годы моей жизни" он писал о себе, что ему "пришлось принести на трезвый алтарь жизни самые задушевные стремления и чувства" (Фет А. Ранние годы моей жизни. М., 1893. С. 543).
Этими обстоятельствами, по-видимому, объясняется та душевная черствость, равнодушие к окружающим Фета, отмеченные некоторыми современниками Фета: "Я никогда не слышала от Фета, чтобы он интересовался чужим внутренним миром, не видела, чтобы его задели чужие интересы. Я никогда не замечала в нем проявления участия к другому и желания узнать, что думает и чувствует чужая душа" (Т.А. Кузьминская об А.А. Фете / Публикация Н.П. Пузина // Русская литература. 1968. № 2. С. 172). Впрочем, признавать бесспорность таких свидетельств (как и категорически отрицать их) сложно.
Однако, выйдя в отставку, он демонстративно продолжал носить уланскую фуражку.
От осмеяния к почитанию
Еще одна пародия на "Шепот, робкое дыханье…" принадлежит Н.А. Вормсу, она входит в цикл "Весенние мелодии (Подражание Фету)" (1864):
Звуки музыки и трели, –
Трели соловья,
И под липами густыми
И она, и я.
И она, и я, и трели,
Небо и луна,
Трели, я, она и небо,
Небо и она.
Н.А. Вормс пародирует мнимую бессодержательность фетовского стихотворения: вместо трех строф оригинала – только две (зачем еще строфа, если и так нечего сказать?), причем вся вторая строфа построена на повторах слов, - как взятых из первой ("трели", "и она, и я", "я, она", "и она"), так и появляющихся только в этом втором четверостишии ("небо"). Наиболее частотными оказываются личные местоимения "я" и "она", лишенные определенного значения.
Наконец, в 1879 году спародировал "Шепот, робкое дыханье…" П.В. Шумахер:
Голубой цвет
(à la Фет)
Незабудка на поле,
Камень – бирюза,
Цвет небес в Неаполе,
Любушки глаза,
Моря Андалузского
Синь, лазурь, сапфир, -
И жандарма русского
Голубой мундир!
Высмеивается опять-таки пресловутая "бессодержательность" Фета: все абсолютно разнородные образы подобраны на основе одного, совершенно случайного признака – голубого цвета. (Андалузия – историческая область в Испании..) А вот упоминание о русском жандарме (жандармы носили голубые мундиры) по-своему ожидаемо: пародист намекает на пресловутый ультраконсерватизм охранителя Фета.
Особый случай – стихотворение "Ночлег в деревне" (1857-1858) И.С. Никитина: "первые две строфы его воспринимаются как очевидная пародия на "Шопот, робкое дыханье… И заря, заря!"" (Гаспаров М.Л. Метр и смысл: Об одном из механизмов культурной памяти. М., 1999. С. 162). Вот фрагмент из него: "Душный воздух, дым лучины, / Под ногами сор, / Сор на лавках, паутины / По углам узор; / Закоптелые полати, / Черствый хлеб, вода, / Кашель, пряхи, плач дитяти… О, нужда, нужда!". Пародийный эффект возник, очевидно, непреднамеренно, автор к нему не стремился; И.С. Никитина подвела "память размера": размер стиха вызывает почти неизбежные ассоциации со знаменитым стихотворением Фета.
Молодой поэт А.Н. Апухтин еще в 1858 году сказал о Музе Фета и о ее гонителях:
Но строгая жена с улыбкою взирала
На хохот и прыжки дикарки молодой,
И, гордая, прошла и снова заблистала
Неувядаемой красой.
("А.А. Фету")
Но отношение к Фету в литературных кругах ощутимо изменилось лишь ближе к концу его жизни. В.С. Соловьев писал о поэзии Фета в примечании к своему стихотворению "19 октября 1884 г.": "А.А. Фет, которого исключительное дарование как лирика было по справедливости оценено в начале его литературного поприща, подвергся затем продолжительному гонению и глумлению по причинам, не имеющим никакого отношения к поэзии. Лишь в последние десятилетия своей жизни этот несравненный поэт, которым должна гордиться наша литература, приобрел благосклонных читателей". (О литературной репутации Фета и о восприятии его поэзии см. также: Елизаветина Г.Г. Литературная судьба А.А. Фета // Время и судьбы русских писателей. М., 1981.)
К концу века решительным образом изменилось и отношение к стихотворению Фета: "Для раннего символизма многократно цитируемое стихотворение Фета "Шепот, робкое дыханье…" послужило <…> истоком бесконечно разнообразного развертывания парадигмы шепот (ропот, шелест и т.п.)" (Ханзен-Лёве А. Русский символизм: Система поэтических мотивов: Ранний символизм / Пер. с нем. С. Бромерло, А.Ц. Масевича и А.Е. Барзаха. СПб., 1999. С. 181).