Об оценке эстетики и социальной сущности символизма
В 1906 году в пьесе «Враги» Горький рисует буржуазию более позднего времени, когда революционное движение действительно получило уже широкий размах. Каково же умонастроение буржуазии, ее поведение в это время?
Захара Бардина братья Скроботовы презрительно третируют как «либерала», представителя «нежизнеспособной России», представителя слабых людей, которые «ничего не понимают, ничего не умеют делать... бродят, мечтают, говорят...» Сравнительно со Скроботовыми, Бардин и в самом деле — мягкий, либеральный человек. «Грубой натяжкой» называет он мнение Николая, что в стране развернулась «не борьба классов, а борьба рас — белой и черной». Он понимает также, что с господствующей властью дело обстоит неладно: «Удивительно тупы эти господа представители закона».
И все же, при всем своем либерализме, Бардин твердо убежден, что именно буржуазия — цвет страны: «культурные люди, мы создали науку, искусство». Рабочих же, мечтающих о равенстве, надо еще воспитать и поучить: «сначала — будьте людьми, приобщитесь к культуре... потом будем говорить о равенстве». А когда на фабрике развертываются серьезные события и Скроботовы в борьбе с рабочими прибегают к военной силе, Бардин соглашается: «Что же делать? Если нападают, — надо защищаться».
Так в лице Бардина намечает Горький путь поправения либеральной буржуазии, тот путь, который приводит их в период реакции к «благословению» царских штыков и тюрем.
Что же касается братьев Скроботовых, то они, законченные представители «твердолобой» буржуазии, с начала и до конца откровенно агрессивны. Себя («фабрикантов») они объявляют людьми «принципа», «культуры», а рабочих считают нужным держать так, чтоб «никто не пищал». Рабочие вообще, с их точки зрения, «ничего, кроме разрушения, не несут». И хотя в создавшихся условиях, полагают они, «социализм — очень опасное явление», но именно поэтому необходимо действовать. Самое слово «добро» они объясняют так: «делай дело». И вот их реальная программа: в ответ на призыв «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» надо выдвинуть «другой клич: «Культурные люди всех стран, соединяйтесь!» Пора кричать это, пора!» Потому что «идет, движимый жадностью, варвар, чтобы растоптать плоды тысячелетних трудов человечества».
В реальной русской действительности начала XX века Скроботовы и подлинно так думали и действовали. И это подтверждается историческими фактами.
В самом деле: начиная с 90-х годов русская буржуазия беспрерывно организовывалась, образуя мощнейшие «союзы», поддерживаемые властью и неустанно боровшиеся, в первую очередь, с социально-экономическими требованиями рабочих. Несколько позднее, в эпоху Дум, не пользуясь популярностью среди выборщиков, постоянно находясь в Думах в разительном меньшинстве, буржуазия, тем не менее, находила пути «внедумской» деятельности. И она решитально влияла на всю правительственную политику, привлекая на свою сторону виднейших сановников, получая через них государственные заказы, монополии, привилегии, уделяя и им часть доходов.
Этот непрерывный экономический, «деловой», а с ним и идеологический (в частности, политический) рост буржуазии, ее все укреплявшаяся убежденность в себе как в единственной материальной и культурной силе России особенно ярко сказались в возникшей в XX веке специальной ее печати. Вот как, например, в одном из новогодних номеров «Утра России», органе Рябушинокого, писалось об этом классе: «Мы, прозревающие высокую историческую миссию крепнущей ныне буржуазии, приветствуем здоровый, творческий эгоизм, стремление к личному, материальному совершенствованию, к материальному устроению... Этот созидательный эгоизм, эгоизм государства и эгоизм отдельной личности, входящей в состав государства, не что иное, как залог наших будущих побед новой сильной великой России над Россией сдавленных мечтаний, бесплодных стремлений, горьких неудач... По заложенным в недрах буржуазии духовным и материальным богатствам она уже и сейчас далеко оставила за собой вырождающееся дворянство и правящую судьбами страны бюрократию».
Яков Маякин сетовал в свое время: в театрах купечество изображают смешным, а ведь «и театришко-то мой!» Сейчас буржуазия прямо выставляет требование создать апологетическое буржуазное искусство и противовес дворянскому. «Если было оправдание и была даже поэзия у мира гербов и особняков, у мира героев и благородных, — читаем в том же «Утре России», — то разве новый мир, мир плебеев, мир разночинцев и купцов из мещан и крестьян, мир Лопахиных, что скупают «вишневые сады», не имеет оправдания? И разве нет поэзии, высокой поэзии в их жизни... даже в жизни рынка, даже в скучной жизни «амбаров»? Или нет неоспоримой моральной силы в деятельности этих людей... становящихся королями целых отраслей промышленности?».
Так постоянным мотив символистов, уверявших, что они представляют собой «вершины человеческой культуры», оказывается лозунгом тогдашней русской буржуазии, уверенной в своей силе, «духовном богатстве», будущем. Недаром тот же Рябушинский субсидировал «Весы».
Итак, мы видим, как неверно утверждение, что русская буржуазия рассматриваемого периода представляла собой класс даже просто физически «вырождающийся», а ее искусство — это искусство, выражающее только «страх», «безысходный пессимизм», «квиетизм». Такая точка зрения не соответствует реальной истории русской буржуазии и, в частности, отнюдь не исчерпывает эстетику и творчество символистов. Неверна такая точка зрения еще и потому, что упрощает важнейшее общеисторическое явление всего XX века: эпохальную борьбу двух культур. Если б все было так однозначно, как это предстает в охарактеризованной выше концепции, то, собственно, и серьезной борьбы не было бы. Борьба эта продолжается и сейчас и во все большем, мировом масштабе: борьба демократической и социалистической идеологии с самыми различными формами буржуазной упадочной идеологии — того, что справедливо называют «декадансом» в широком смысле слова.
Между тем, декаданс, как показывает развитие мировой и русской культуры, вовсе не означает обязательно «пессимизм», «страх». Самое гнусное проявление буржуазной идеологии в истории человечества — немецкий фашизм — несомненно представляет собой форму крайнего вырождения, подлинного декаданса. Но фашизм (в частности в своем «искусстве») был далек от страха и пессимизма. Он утверждал сильного и жизнерадостного молодчика, завоевателя типа ницшеанского «сверхчеловека». Да разве и в рассматриваемую эпоху мы не имели в России «оптимистических» формаций декаданса в «завоевателях» Гумилева, в поэзии Северянина, в «Санине» Арцыбашева?
Вырождающаяся буржуазная идеология всегда проявлялась, проявляется и сейчас, в самых различных формах: пессимизма и оптимизма; жизненной активности и ухода в «мечту», мистику; фатализма и индивидуалистического волюнтаризма. Нередко, к тому же, встречается противоречивое сплетение разнородных мотивов, смятенность чувств и мыслей (что имело место и у русских символистов).
Вот почему, анализируя проявления декадентской идеологии (в данном случае—символизма), мы не должны ее упрощать, представляя тем самым врага, по слову Ленина, односторонним и глупым.
По конкретному содержанию творчества, по всему своему развитию русский символизм был сложным явлением, которое невозможно охарактеризовать однолинейными определениями: «пессимизм», «оптимизм», «формализм». Младосимволисты, как мы видели, в ответ на активно выступившую в начале XX века демократическую литературу выдвинули свою, целиком религиозную, но оптимистическую концепцию «слепительного «Да!» теургии. С другой стороны, старшие символисты, утверждавшие, что земная жизнь — безысходная, «зловонная тюрьма», в противовес этому «ужасу» выдвигали свои «спасительные» начала: в мечте, в «мигах» откровений, в постижении «ноумена», побеждающем самую смерть.
И в этом нет, собственно, ничего удивительного. Изгоев, один из авторов «Вех» и единомышленник символистов, писал как-то о «большевистском пессимизме». В. И. Ленин ответил на это: «Пессимизмом вообще г. Изгоев называет пессимизм насчет помещиков и буржуазии. Не связан ли неразрывной связью такой пессимизм с оптимизмом насчет пролетариата в первую голову, а затем и трудящихся мелкобуржуазных масс, об этом г. Изгоев боится подумать».
У символистов был, несомненно, «пессимизм», но лишь насчет того, что касалось революции, демократии, материалистического познания мира. Но в неразрывной связи с таким пессимизмом был у них и свой оптимизм (хотя, разумеется, иллюзорный): насчет «воскресения» России и человека под знаменем религии.
Более того: сплошь да рядом мы встречаемся у символистов со своеобразной оборачиваемостью их тем. Так, например, уход в квиетизм «мечты» оказывается формой активной борьбы с революционной жизненной целеустремленностью. Так тема «страха» оборачивается устрашением инокомыслящих. Лишь в одном символисты остаются верны себе: в борьбе с материализмом и революцией.
В этой связи следует сказать и о «критике» символистами буржуазии, царской бюрократии, мещанства. Да, такие мотивы встречаются у них. Символисты представляли собой духовную элиту своего класса. Как правило, это были высокообразованные люди, особенно в области филологии: знатоки античности, иностранных языков, русской и западной литературы... И они не принимали капитализма в его, так сказать, оголенной форме власти чистогана, «счета» и т. п. Они клеймили также мещанство, людей типа Передонова, воплощающих варварские, звериные начала.
Но и эти темы оборачивались у них активной антиреволюционной стороной. Варварами, «многоножкой» оказывается у Белого вся революционная и материалистически мыслящая демократия («Симфонии», «Петербург»). «Царством мещанства», «Грядущим хамом», возвещает Мережковский, является «беспочвенный, безземельный петербургский пролетариат, который есть воплощение хлестаковской легкости и стремится только к умеренной сытости и спокойному довольству в вавилонской башне социал-демократии» («Гоголь и черт», «Грядущий хам»).
Г. В. Плеханов писал, что французские романтики, «находившиеся в разладе с окружавшим их буржуазным обществом, возмущавшиеся грязью, скукой и пошлостью буржуазного существования», тем не менее своим творчеством не выражали «ничего опасного для буржуазных общественных отношений, ничего не имели против названных отношений». То же относится и к «критике» символистами буржуазии и мещанства. Ибо их положительные «идеалы» — утверждение индивидуализма (старшее поколение), религиозной «общественности» (младшее поколение), спасительности «мигов», страстей, мечты, «иных миров»,— неизбежно приводили к смирению, покаянию, послушанию и т. п. В конечном счете все они приводили к утверждению в мистифицированной форме незыблемости существующего общественного строя.
В этом отношении чрезвычайно характерна драма Гиппиус, Мережковското и Философова «Маков цвет» (1908), посвященная центральной теме эпохи: революции 1905 года.
Четыре действия «Макова цвета» охватывают важнейшие исторические моменты: 18 октября 1905 года, конец декабря того же года, конец июля 1906 года, октябрь 1906 года. Три основные силы сталкивают авторы пьесы.
Первая представлена социал-демократами Бланком и Когеном. По-своему они честны и искренне борются за революцию в духе своей программы. Однако, по мысли авторов, все мировоззрение этих людей, вся их целеустремленность — лживы, пагубны, чужды России и русскому народу.
Вторая сила — Андрей и Соня. Это честные и благородные, «истинно русские» молодые люди. Но оба они оказываются под «антинациональным» социал-демократическим влиянием Бланка, и именно это приводит их к гибели. Андрей, поверивший Бланку со всем пылом юности, бессмысленно погибает на московских баррикадах; а Соня, слишком поздно понявшая, что все проповедуемое Бланком, вся его жизнь, — «холодный туман», тоже не находит спасения.
Наконец, третья сила — Борис, поручик гвардейского полка, участник подавления Московского восстания, вывезший смертельно раненного Андрея из Москвы домой, в Петербург. Но Борис — не сознательный реакционер, он лишь выполняет долг офицера. А затем он бросает военную службу, так как приходит к выводу, что от него «жизнь сама ушла». Жить по-настоящему значит для Бориса — жить большой, «вселенской любовью», в которой «никакой смерти нет». Но оказывается, что сейчас жить такой любовью невозможно: кругом «столько ненависти, что даже слышать друг друга не хотят. Все друг друга презирают, никто никому не верит». А о любви забыли: «ни слова о ней».
Таким образом, Соню привела к душевной опустошенности проповедь Бланка, а от Бориса «жизнь ушла» под воздействием жестокой, безлюбовной революционной действительности. Оба они, коренные русские люди, которым не нужно бланковское абстрактное «человечество с его классовой борьбой» и любовью к «цветам, доступным всему человечеству» — оба они отказываются поэтому от таких «бумажных цветов». Они убедились, что люди, подобные Бланку, «кто не любит русский перелесок, да василек и мак во ржи, да зеленую церковную луковку, — тот не знает и не любит Россию».
Но действительность с ее жестокой борьбой и ненавистью не приводит к «вселенской» любви, и людям в этих условиях «может, одно и осталось дело — убивать». Борису и Соне, как им представляется, «нужно ими убивать, или быть убитыми». А этого они «и не хотят, и не могут», этого «нельзя делать», и тогда остается один выход: уйти из жизни. Так они и поступают, кончая самоубийством, в смерти находя прощение вины. «Мне легко, точно все... простится», — говорит умирающий Борис. «Уж простилось где-то, милый», — отвечает умирающая Соня.
Авторы произведения не создают сложной теософско-теургической концепции, развенчивающей путь революции как преступно-«демонический». Они даже «либеральны», Бланк предстает как субъективно честный человек. Авторы драмы, оказывается, даже вообще — за «маков цвет» революции.
Но революция эта должна быть особой. И ведет к ней не классовая борьба — наваждение «сплошного тумана», совращающего чистые «русские души», а «вселенская Любовь», которой так алчут Борис и Соня. Недаром драме, в качестве эпиграфа, предпослано стихотворение, где воспеваются «красные маки, зори красные, стяги ясные» революции, — но революции религиозной, возрождающей Христову вселюбовь:
В голубые, священные дни
Распускаются красные маки...
Красным полымем всходит Любовь.
Но ведь это и есть общая для всей буржуазной интеллигенции того времени идея о замене реальной революционной борьбы религиозным самоусовершенствованием и религиозным «воспитанием» народа. Чрезвычайно характерно поэтому, что год спустя (1909) то же самое утверждал Струве в «Вехах». «Марксистская проповедь, — писал здесь Струве, — превращалась в исторической действительности в разнуздание и деморализацию». Следует поэтому идти совсем другим путем — путем «религиозного радикализма, который апеллирует к внутреннему существу человека... Пусть воспитание совершается путем непосредственного общения человека с богом».
Только такой путь приведет, по Струве, русскую интеллигенцию к «истине», которая заключается в том, что, наконец, «кончится господство политики над всей прочей духовной жизнью и в основу самой политики ляжет идея не внешнего устроения общественной жизни, а внутреннего совершенствования человека».
Драма Гиппиус, Мережковского, Философова интересна еще в другом отношении: в ней отчетливо раскрывается мотив «страха» в его функции устрашения читателя безрелигиозным бытием. Символисты как бы настойчиво, постоянно доказывают: смотрите, к чему приводит материалистическое мировоззрение! Антихристов мир, мир революционной классовой борьбы — все это безумие, наваждение лжи, ужас. Выход из этого ужаса — в религии, в уходе в «иномирное», в христианской вселюбви, в мечте и «мигах», прорывающих «тюрьму» страшного феноменального бытия и т. д.
В пьесе «Маков цвет» и показано, что даже субъективно честные социал-демократы ведут к «наваждению и надрыву», когда «страшно, страшно жить» и когда все делаются «темными»: «Соня темная и ты (Борис.—И. М.) темный... страшно».
Происходит же это потому, что попрана христианская заповедь вселюбви и «никто никого не любит; это самое страшное - то и есть».
Уже из сказанного видно, как настойчиво использовали символисты мотивы «страха» для устрашения людей материалистическим миром в целях утверждения религии, мистики, мечты. И, может быть, наиболее сжато и предельно отчетливо дана эта концепция в стихотворении 3. Гиппиус «Все кругом». Находя бесконечное количество определений для «страхов» и «ужаса» окружающей жизни, — «страшная, грязная, низкая, стыдная, рабская, хамская, черная, гнойная, ложная...»,— 3. Гиппиус, как