Судьба и творчество Даниила Хармса
Существует ли что-то отличающее одну смерть от другой во втором “случае”? С одной стороны, это серия причин и обстоятельств, приведших к смерти. Именно в них как будто и заключена сама сущность случайности - “объелся горохом”, “упал” или просто “умер сам собой”, - то есть без причины, так сказать, случайность. Однако, как будет видно, уже начиная с третьего “случая” такая форма индивидуализации случаев подвергается сомнению.
Иная форма отличия заключена в именах. Отличается не столько сам случай, сколько тот, с кем он произошел. Случайное связывается с именем.
Значит, серия: Орлов умер, Крылов умер, Спиридонов умер, жена Спиридонова умерла - описывает разные события потому, что имена в серии разные. Стоит заменить эти разные имена общим наименованием, и события перестанут различаться между собой. Например: хороший человек умер, хороший человек умер, хороший человек умер, хороший человек умер. Что это: серия разных событий или одинаковых?
В третьем “случае” Хармс как раз и создает такого рода серию. Называется “случай” “Вываливающиеся старухи”:
“Одна старуха от чрезмерного любопытства вывалилась из окна, упала и разбилась.
Из окна высунулась другая старуха и стала смотреть вниз на разбившуюся, но от чрезмерного любопытства тоже вывалилась из окна, упала и разбилась.
Потом из окна вывалилась третья старуха, потом четвертая, потом пятая. Когда вывалилась шестая старуха, мне надоело смотреть на них, и я пошел на Мальцевский рынок, где говорят, одному слепому подарили вязаную шаль”25.
Почему рассказчику надоело смотреть на вываливающихся старух? Потому, что в описанном “случае” не осталось почти ничего случайного. Действие все время повторяется, да и объекты его почти не различаются. Одинаково падают одинаковые старухи. Имен у них нет, и они отличимы только что по номерам. Но откуда взялись эти номера? От порядка падения старух? Упала старуха и стала первой, потом упала старуха и стала второй. Или иначе: все старухи пронумерованы заранее и падают в порядке номеров? Здесь так мало от случая, что интересней пойти на Мальцевский рынок, где одному слепому подарили вязаную шаль.
Хармса, как и другую выдающуюся личность нельзя исчерпать рамками дипломной, работы. Одно перечисление символов, используемых Хармсом, метаморфоз и “случаев” с его героями превысило бы отведенные нам рамки. Любой разговор о Хармсе обязательно упирается в проблему смысла. Смыслы в произведениях Хармса бесконечны, его произведения – это своеобразный конструктор без инструкции. Как бы читатель не переставлял детали, он всегда получает что-то новое, невообразимо запутанное, но притягивающее.
Уникальность произведений Хармса еще и в философской концепции. Сублимируя воззрения предшественников и современников, он преображает их мысли. Трагизм эпохи преобразуется под пером ирониста в свою противоположность.
Творчество Хармса, как и творчество любого другого художника, исторически обусловлено, но своеобразие его позиции заключается в том, что он сознательно пытался порвать с пониманием литературы и литературного “смысла” как исторических образований. “История” в ее традиционном понимании описывается им как "остановка времени", а потому как феномен антиисторический по существу.
2.4. О поэтике “детского” Хармса
Сегодня подробно исследуются истоки и эстетика “реальной поэзии” и “взрослой прозы” Хармса. А вот о “Хармсе - детям” написано и сказано чрезвычайно мало. Хотя дети любят и неизменно цитируют строки из его стихотворений “Иван Иваныч Самовар”, “Плих и Плюх”. Литературоведы склоняются к тому, что сотрудничеством в детских журналах “Еж” и “Чиж” поэт вынужден был зарабатывать себе на жизнь - что, впрочем, не помешало ему заложить основы детской поэзии и стать классиком. Чем же в действительности была детская поэзия для автора “Старухи” и “Случаев”: потребностью, любовью, необходимостью? Вероятно, и тем, и другим, и третьим. Отсюда вполне закономерный вывод: если хочешь познать Хармса - читай “Ивана Топорышкина”.
Даниил Хармс прославился как создатель особого стиля и неутомимый экспериментатор. Своеобразие его внешности (цилиндр, монокль, необыкновенный красный пиджак) отмечали все современники. Не говоря уже о поведении, о той игре в Хармса - Дармса - Чардама - Шустерлинга, которую вел этот чудак: то пройдется на четвереньках по издательским коридорам, то перевернет вверх дном редакцию “Чижа”, то устроит блестящую буффонаду, розыгрыш. В литературном мире Хармса тоже действует закон непривычки к существованию. Из всех человеческих действий более других он любил ходьбу и бег. Самое распространенное слово в его детских стихотворениях - “шел”.
Доедая с маслом булку,
Братья шли по переулку.
Я шел зимою вдоль болота...
Из дома вышел человек...
Шел по улице отряд...
Движением, как правило, отмечено у Хармса первое четверостишие - с него начинается пребывание человека во вселенной. Если герой не идет, то он бегает, летает, скачет, несется. Одно из своих стихотворений Хармс так и озаглавил: “Все бегут, летят и скачут”. Самая увлекательная игра - игра в автомобиль, почтовый пароход, советский самолет (“Игра”). Несчастье, потеря - там, где утрачивается эта способность к перемещению. Кошка несчастна от того, что “сидит и ни шагу не может ступить”.
Хармс, мастер “сотворения” неожиданных противоположностей, находит противоположность движению в мысли. Думанье равноценно остановке, оно прерывает праздник бега. И сколько бы герой ни думал (“думал-думал, думал-думал”), ему не объяснить загадочного появления тигра на улице. Вообще думать у Хармса удобнее всего, “сняв очки”, то есть на время отключившись от реальности, к которой у создателя реального искусства было особое почтительное отношение. “Очистить предмет от шелухи литературных понятий”, посмотреть на него “голыми глазами” - такова установка ОБЭРИУ. “Нет школы более враждебной нам, чем заумь. Герою Хармса важнее видеть, чем думать. Многие его произведения немыслимы без картинок:
Вот перед вами мой хорек
На странице поперек.
Или:
Вот перед вами семь картинок.
Посмотрите и скажите,
на каких собака есть,
А на каких собаки нет.
Всевозможные оптические приборы - очки, телескопы - сопровождают человека в его путешествии по жизни, что, увы, не спасает от оптического обмана. Любимый Хармсом цирк - тоже своего рода разновидность зримого, увиденного, того, что “вот перед вами”.
Хармс уважает число, его пифагорейскую суть, и многие его произведения сходны с арифметическими задачами или учебниками по математике (“Миллион”, “Веселые чижи” и др.). Кстати, Хармс тут не был одинок. Близкий обэриутам Николай Олейников прямо признавался: “Все хорошие писатели графоманы. Вероятно, я математик”. Однако примеры на вычитание, в отличие от Олейникова, в детской поэзии Хармса искать бесполезно. Его увлекает сложение: “сто коров, двести бобров, четыреста двадцать ученых комаров”. Это не какое-нибудь случайное нагромождение, а цирк Принтинпрам, сорок четыре стрижа “объединяются“ в квартиру 44 и т.д. Хармса захватывает непрерывный процесс конструирования, собирания домов, цирков, квартир из цветных кубиков действительности.
В реальности для него важны вещества: керосин, табак, кипяточек, чернила. Старушка покупает чернила, Каспер Шлих курит трубочку, Паулина проливает керосин. Большинство “Случаев” заворачивается вокруг того, как кто-то (фамилия, имя, отчество) отправляется в лавку за насущным. Вещества осязаемы, конкретны, знакомы всем детям. Вновь напрашивается сравнение с Олейниковым, у которого вещества использует натурфилософ, “служитель науки”, как символ разных таинственных превращений и взаимодействий. В поэзии же Хармса они существуют подобно тому, как в фильмах Тарковского льется молоко, - в напоминание о простой сути.
Разрыв с сутью всегда отмечен абсурдом. У Хармса абсурд особый - он напрямую связан с “минимализмом действия”. Чем незначительнее, мельче действие, тем глобальнее его непредсказуемые последствия. Король пьет чай с яблоками, разбойник вскакивает на лошадь, кузнец ударяет молотком по подкове - эти простые движения порождают на свет целую череду происшествий (“Сказка”). Однако абсурднее всего здесь возвращение на круги своя, в исходное положение: разбойника вновь водворяют в тюрьму, кузнец продолжает ковать подкову.
Необычаен и облик хармсовского персонажа. Часто его зовут полным именем, например, Карл Иванович Шустерлинг. Мы привыкли, что круглый - это дурак, полный - это идиот, но Хармс вносит свои коррективы. У Хармса круглый - это человек, близкий родственник воздушного шара, мыльного пузыря, колечка дыма. И будь любезен - называй его полным именем.
Всем известно стихотворение “Что это было?”. Но зададимся иным вопросом: кто это был?
Я шел зимою вдоль болота
В галошах, в шляпе и в очках...
Если вдуматься, то на герое Хармса и не было ничего, кроме галош, шляпы и очков. Ведь покидающий дом остается голым, беззащитным перед миром тумаков, пощечин и старух. Последнее спасение - в шарме, в том, чем человек увенчан, как шляпой. Сам Хармс прекрасно знал о тесной связи, существующей между шармом и вредом, что и подчеркивал в своем псевдониме. Сегодня тема полезного и обаятельного вреда находит свое продолжение в детской поэзии Григория Остера. Корни “Вредных советов”, без сомнения, - в хармсовских землях.
География Хармса - под стать его биографии. Даже самая мрачная, тяжелая сторона жизни как бы сдвигается в сторону осветления, веселой игры. Герой идет вдоль болота - и вдруг оказывается у реки:
Я шел зимою вдоль болота...
Вдруг по реке пронесся кто-то...
Вообще про землю Хармса можно с уверенностью сказать лишь одно: она вертится. Порой над ней проплывают воздушные шары, вслед которым люди машут предметами домашнего обихода: палками, булками, стульями. Вслед воздушным шарам люди шелестят. Ими лечатся кошки (рецепт в стихотворении “Удивительная кошка”). Скучно быть просто “жильцом” - или котом, или чижом, - не помнящим родства с шаром - цветным пузырьком воздуха в небе над мостовой. “Не смешивай чистоту с пустотой”, - записал Хармс в своем дневнике, и сам никогда не смешивал. Вот летит пустой воздушный шар, но это только иллюзия, обман: пуста чистая мостовая, а шар полон воздуха, праздника, жизни. В нем - настоящий дом человека, где он с лампой и с трубочкой, а не с палкой-булкой-тумбой:
По вторникам над мостовой
воздушный шар летал пустой.
Он тихо в воздухе парил,
в нем кто-то трубочку курил,
смотрел на площади, сады,
смотрел спокойно на среды,
а в среду, лампу потушив,
он говорил:
- Ну, город жив!
Мы уже отмечали, что произведения Хармса для детей связаны с его “взрослыми” текстами. Некоторые вещи начинаются, как “детские”, а выходит “для взрослых”. Это касается, в частности, рассказов середины 30-х годов, когда Хармс был уже опытным детским писателем, но, очевидно, не мог вполне серьезно воспринимать себя в этом качестве. Так, “Кассирша”, один из самых “черных” рассказов, в центре которого, к ужасу покупателей, восседает за кассой зеленеющий труп с вставленной в зубы “для правдоподобия” папироской, открывается невинным зачином “Нашла Маша гриб...”. Рассказ “Отец и Дочь” начинается со слов “Было у Наташи две конфеты...”, а превращается в отчет о внезапных смертях, воскресениях и взаимных похоронах отца и дочери. (Заметим, что эти два рассказа написаны практически одновременно, соответственно 31 августа и 1 сентября 1936 года). “Был один рыжий человек...”, о котором мы подробно говорили в прошлой главе, - начало знаменитого текста, который можно расценивать как своего рода манифест “антипрозы”. Известна история с рассказом о Пушкине, который Хармс долго и безуспешно, зачеркивая вариант за вариантом, сочинял для детского юбилейного чтения, а в результате вышло, что “все люди по сравнению с Пушкиным пузыри, только по сравнению с Гоголем Пушкин сам пузырь”, а о Гоголе писать нельзя, поэтому лучше уж ни о ком ничего не писать. (Оба текста - декабрь 1936).
В следующем параграфе мы проведем еще более глубоку параллель между детскими и взрослыми произведениями Д.И. Хармса на примере стихотворения “Врун”.
2.5. “ДЕТСКИЙ” ХАРМС ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ
Чаще, говоря об общности “детских” и “взрослых” текстов Хармса, имеют в виду его стихи, особенно ранние, которые действительно отчасти напоминают поэтические опыты ребенка - простотой внешней формы, летучестью мгновенно возникающих смыслов, высокой степенью случайности, к которой проявляется беспечное, детски-“безответственное” отношение. Вдобавок то и дело появляются такие характерные фигуры, как “мама”, “папа”, “няня”, “дети” и т. п.: “он не слышит музыки/и нянин плач”, “Едет мама серафимом/на ослице прямо в тыл” (“Ваньки Встаньки”, 1926); “и слышит бабушка/под фонарями свист”, “Как он суров и детям страшен” (“В репень закутанная лошадь...”, 1-2 мая 1926); “Как-то бабушка махнула/и сейчас же паровоз/детям подал и сказал/пейте кашу и сундук/утром дети шли назад/сели дети на забор” и т. д. (“Случай на железной дороге”, 1926). Отмеченные качества приглянулись С.Я. Маршаку, который разглядел в “детоненавистнике”26 Хармсе потенциального любимца детей; но, работая уже специально для детей, Хармс иногда использовал ранее найденные инфантильные формы. Всем известно отличное детское стихотворение “Иван Иваныч Самовар” (1928). Но не все знают, что у него имеется интонационный двойник - более раннее (ноябрь 1925) и совсем “не детское” по содержанию, но вполне детское по озорству стихотворение “О том как Иван Иванович попросил и что из этого вышло”. Приведем здесь его фрагмент:
Иван Иваныч говорит
очень умно говорит
п о ц е л у й27 говорит.
а жена ему: нахал!
ты муж и нахал!
убирайся нахал!
я с тобою не хочу
делать это не хочу
потому что не хочу.
Детского стихотворение Хармса - “Врун” (1930), обнаруживает многообразные связи с его “взрослым” творчеством. Ниже текст приводится подряд по частям:
- Вы знаете?
Вы знаете?
Вы знаете?
Вы знаете?
Ну, конечно, знаете!
Ясно, что вы знаете!
Несомненно,
Несомненно,
Несомненно знаете!
- Нет! Нет! Нет! Нет!
Мы не знаем ничего,
Не слыхали ничего,
Не слыхали, не видали
И не знаем
Ничего!
Этот бурлескный зачин прямо соотносится с зачином неоконченной сценки, не имеющей названия и датируемой серединой 30-х годов:
“НИНА - Вы знаете! А? Вы знаете! Нет вы слышали? А?
ВАР. МИХ. - Что такое? А? Что такое?
НИНА - Нет вы только подумайте! Варвара Михайловна! Вы только подумайте!
ВАР. МИХ. - Что такое? А? Что такое?”
- и далее еще несколько реплик в том же духе, прежде чем мы услышим более или менее членораздельные сведения о том, что “наш-то старый хрен влюбился”. В обоих случаях используется один и тот же комический театральный прием: возбужденное, навязчиво повторяющееся предисловие делает заявку на сообщение чрезвычайной важности, которое для зрителя (читателя) оказывается смехотворно незначительным. В этом нагнетании несуществующей важности есть и инфантильный момент, когда, начиная речь, ребенок или подобный ребенку субъект старается привлечь к себе внимание, еще не совсем представляя себе, что он, собственно, собирается сказать. И вот его первое сообщение:
- А вы знаете, что У?
А вы знаете, что ПА?
А вы знаете, что ПЫ?..
Остранение слова при помощи деления его на слоги - прием, на котором строится другая неоконченная сценка, которую можно датировать 1933 годом (судя по соседству ее в черновике с известным стихотворением “Летят по небу шарики...”). В этой сценке Кока Брянский пытается сообщить своей матери, что он сегодня женится, а она недослышит:
"...МАТЬ: Что ты говоришь?
КОКА: Се-го-во-дня - же-нюсь!
МАТЬ: Ж е? Что такое ж е ?
КОКА: Же-нить-ба!
МАТЬ: Ба? Как это ба?
КОКА: Не ба, а же-нить-ба!
МАТЬ: Как это не ба?
КОКА: Ну так не ба и все тут!
МАТЬ: Что?
КОКА: Ну не ба. Понимаешь! Не ба!
МАТЬ: Опять ты мне это ба. Я не знаю, зачем ба.
КОКА: Тьфу ты! ж е да б а ! Ну что такое же! Сама-то ты не понимаешь, что сказать просто ж е - бессмысленно.
МАТЬ: Что ты говоришь?
КОКА: Ж е, говорю, б е с с м ы с л е н н о!
МАТЬ: Сле?.."
Водевильная ситуация с легкостью перерастает в театр абсурда. Обессмысливание слова, распад языка при попытке коммуникации ведет к типично хармсовскому брутальному исходу: “Кока Брянский душит мать”.
...Что у папы моего
Было сорок сыновей?
Было сорок здоровенных -
И не двадцать,
И не тридцать, -
Ровно сорок сыновей!
- Ну! Ну! Ну! Ну!
Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!
Еще двадцать,
Еще тридцать,
Ну еще туда-сюда,
А уж сорок,
Ровно сорок, -
Это просто ерунда!
Мотив плодовитости некоего папы присутствует и в других текстах Хармса, в частности, в неоконченном прозаическом фрагменте “Воспитание”, который приблизительно датируется серединой 30-х гг. и начинается так: “Один матрос купил себе дом с крышей. Вот поселился матрос в этом доме и расплодил детей. Столько расплодил детей, что деваться от них стало некуда...”. Папа автора-персонажа с гипертрофированной “родительской” функцией фигурирует в тексте “Теперь я расскажу как я родился...” (25 сентября 1935). Здесь же следует упомянуть, что у реального отца Хармса, И.П. Ювачева, детей было трое, но один из них умер в раннем возрасте. Возможно, с этим фактом подспудно связано возникновение образа “несуществующего брата” Хармса, Ивана Ивановича (тезки известного самовара), приват-доцента Санкт-Петербургского университета; ср. также фигуру “брата”, возникающую, похоже, просто из разговорного обращения “брат”, в рассказе “Воспоминания одного мудрого старика”. Сам Хармс был, как известно, бездетен и к чужим детям относился без особой симпатии. Закономерно “родительские” чувства и представление о “производительности” и “плодливости” переносятся им в духовную сферу в носящей декларативный характер записи от 20 октября 1933 года:
"Мои творения, сыновья и дочери мои.
Лучше родить трех сыновей сильных, чем сорок, да слабых.
Не путай производительности и плодливость.
Производительность - это способность оставлять сильное и долговечное потомство, а плодливость это только способность оставить многочисленное потомство, которое может долго жить, но однако может и быстро вымереть...".
Обратим внимание, что число “слабых сыновей” - то же фольклорное “сорок”, что и в стихотворении “Врун”. Напрашивается еще одна аллюзия - к сказке А.С. Пушкина “Царь Никита и 40 его дочерей”28
- А вы знаете, что СО?
А вы знаете, что БА?
А вы знаете, что КИ?
Что собаки-пустолайки
Научилися летать?
Научились точно птицы, -
Не как звери,
Не как рыбы, -
Точно ястребы летать!
- Ну! Ну! Ну! Ну!
Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!
Ну, как звери,
Ну, как рыбы,
Ну еще туда-сюда,
А как ястребы,
Как птицы, -
Это просто ерунда!
Летание существ и предметов, изначально для этого не предназначенных и не приспособленных - архетипическая ситуация “чуда”. “Отчего люди не летают? Я говорю, отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица...”. Собака - наиболее приближенное к человеку животное. Полет собаки - пародия на полет человека, о котором мечтает Катерина в “Грозе” А.Н. Островского: абсурдные противоположения (“не как звери, не как рыбы”) и конкретизация (“точно ястребы”) подчеркивают пародийность, уподобление собаки ястребу - сниженный вариант уподобления человека птице. В других текстах Хармса встречаются случаи летания не только людей (“Полет в небеса”, “Лапа”, “Молодой человек, удививший сторожа” и др.), но и собак. Вот, например, начало “Звонитьлететь” (весна 1930), где последовательно перечисляются различные летящие предметы и существа:
Вот и дом полетел.
Вот и собака полетела.
Вот и сон полетел.
Вот и мать полетела.
Вот и сад полетел...
В рассказе без названия, начинающемся словами “Андрей Иванович плюнул в чашку с водой...” (21 августа 1934), плевок в чашку с водой вызывает, в частности, такие последствия:
“Вдруг что-то большое и темное пронеслось мимо лица Андрея Ивановича и вылетело в окно. Это вылетела собака Андрея Ивановича и понеслась как ворона на крышу противоположного дома. Андрей Иванович сел на корточки и завыл”.
Здесь, как видим, собака уподобляется вороне, а человек - собаке. Возможно, не без влияния этого хармсовского текста тема летающей собаки развивалась в романтическом направлении уже в новейшие времена. Вспоминается монолог Кузи из фильма “Автомобиль, скрипка и собака Клякса”: “Собака, собака, давай с тобой дружить. Я приделаю тебе крылья, и мы полетим с тобой в жаркие страны. А люди посмотрят и скажут: собаки летят... Вот и осень...”).
- А вы знаете, что НА?
А вы знаете, что НЕ?
А вы знаете, что БЕ?
Что на небе
Вместо солнца
Скоро будет колесо?
Скоро будет золотое -
Не тарелка,
Не лепешка,
А большое колесо!
- Ну! Ну! Ну! Ну!
Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!
Ну, тарелка,
Ну, лепешка,
Ну еще туда-сюда,
А уж если колесо -
Это просто ерунда!
Исследователи уже отмечали здесь перекличку с рассказом “О явлениях и существованиях. N1” (18 сентября 1934), где “на небе вырисовывается огромная ложка”. В данном случае светило замещается не тарелкой, не лепешкой, а именно колесом - древнейшим солярным символом29. Колесо было также одним из ключевых хармсовских “иероглифов” “реального искусства”. При желании можно заключить, что, замещая солнце колесом, Хармс играючи ставит в центр мира принцип реального искусства.
- А вы знаете, что ПОД?
А вы знаете, что МО?
А вы знаете, что РЕМ?
Что под морем-океаном
Часовой стоит с ружьем?
- Ну! Ну! Ну! Ну!
Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!
Ну, с дубиной,
Ну, с метелкой,
Ну еще туда-сюда,
А с заряженным ружьем -
Это просто ерунда!
Видимо, следует предположить, что “под морем” - есть вывернутое “на небе”. Если здесь действительно произошла подмена, причиной ее следует считать, быть может, стремление автора (или редактора) разнообразить “небесную” тематику и избежать нежелательных религиозных ассоциаций. В неподцензурных текстах Хармса не раз возникает образ “небесного сторожа” (“Лапа”, “Молодой человек, удививший сторожа”) или “небесного часового”, как назван ангел-стражник в стихотворении “Человек берет косу” (2 августа 1937), очевидно, восходящий к образу Св. Петра - ключника:
...Вот и ангел стерегущий
Заградил мне путь плечом.
Стой! - гремит его приказ
Ты в дверях стоишь как раз.
Дальше рай - сады блаженства
Чтобы в рай тебе войти,
Ты достигни совершенства,
Иль назад повороти. (...)
Тут я поднял страшный вой:
О небесный часовой...
Разнообразные толкования вызывало последнее сообщение Вруна, вплоть до вряд ли обоснованных подозрений в политическом намеке - для этого предлог превращается в приставку, и возникает криминальное слово “донос”:
- А вы знаете, что ДО?
А вы знаете, что НО?
А вы знаете, что СА?
Что до носа
Ни руками,
Ни ногами
Не достать,
Что до носа
Ни руками,
Ни ногами
Не доехать,
Не допрыгать,
Что до носа
Не достать!
- Ну! Ну! Ну! Ну!
Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!
Ну, доехать,
Ну, допрыгать,
Ну еще туда-сюда,
А достать его руками -
Это
Просто
Ерунда!
Остранение какого-либо органа тела - характерный мотив фольклора, излюбленный в искусстве сюрреализма, абсурда и черного юмора. Отдельный нос, до которого “не достать”, восходит прежде всего к гоголевскому “Носу”. В текстах Хармса отделение различных органов тела происходит нередко не только насильственным путем (отрывание ноги в “Охотниках”, головы - в “Суде Линча” и т.п.), но и как эмансипация и побег:
Где я потерял руку?
Она была, но отлетела
я в рукаве наблюдаю скуку
моего тела... (20 февраля 1930)
Высшая точка игры в отделение органов - рассказ об “одном рыжем человеке”, у которого, как известно, не было ни глаз, ни ушей, ни носа, ни ног, ни рук и вообще ничего, так что говорить о нем не приходится. Очевидно, следует связать эту игру с принципом членения слова, о котором шла речь выше; распадаясь на составляющие, слово теряет смысл и перестает существовать.
Все рассмотренные здесь темы оказываются характерными хармсовскими темами, а стихотворение в целом предстает как набор архетипов “карнавальной” культуры - игрового, вывороченного мира, близкого детскому сознанию, к которому оно так удачно апеллирует.
Хармс, вероятно, знал секрет реального искусства. Такого, от которого все поют, летят и скачут. Или пускают на радостях воздушные шары. Или: Чем подтвердить? Сегодня, как и 60 лет назад, Хармс - любимый поэт детей. Этих великих ценителей реального.
“1931 года декабря мес. 11 дня я, уполномоченный СПО Бузников А.В. допрашивал в качестве обвиняем, гражданина Хармса, Даниил Иванович и на, первоначально предложенные вопросы он показал <...>:
Я работаю в области литературы. Я человек политически не мыслящий, но по вопросу, близкому мне: вопросу о литературе. Заявляю, что я не согласен с политикой Советской власти в области литературы и желаю, в противовес существующим на сей счет правительственным мероприятиям, свободы печати как для своего творчества, так и для литературного творчества близких мне по духу литераторов, составляющих вместе со мной единую литературную группу”.
Протокол допроса
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Рассматривая творчество Даниила Хармса невольно приходишь к выводу, что это писатель/поэт нового зрения. Великий экспериментатор, личность загадочная во всем.
Вся его жизнь это сплошные перестановки, комбинации – своего имени, окружающих вещей, предметов. Энергетика Хармса оказалась настолько сильна, что до сих пор огромное количество подражателей пишут свои произведения в надежде уловить ту нить, ту струну, на которой играл Хармс.
Личность неоднозначная в литературе, он был таким же неоднозначным в жизни. По воспоминаниям современников, Хармс часто позволял себе носить яркую, необычную одежду, любил подшучивать над всеми.
Поразительней всего, что забавы получались на славу: Даниил Хармс - бесспорно, один из талантливейших наших детских стихотворцев; в своем роде - пожалуй, самый талантливый. А ведь в ту пору, когда быстро крепнувший цензурный барьер преградил дорогу “идеологически чуждой” литературе, воспользоваться малышовой лазейкой пытались многие художники - Николай Заболоцкий, например, чей поэтический дар вообще-то неизмеримо выше Хармсова, но вот, в частности, в стихах для детей... У Заболоцкого они натужные, вынужденные: поэт явно не понимает, что на самом деле нужно адресату, и, стараясь пригнуться до абстрактного “детского уровня“, насилует свою