Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Судьба и творчество Даниила Хармса

Судьба и творчество Даниила Хармса

даже без такой сериализации смерть предстает здесь неким одинаковым и повторным событием, лишенным фундаментальной индивидуальности. Мы просто имеем повторение: умер, умер, умер, умер.

Существует ли что-то отличающее одну смерть от другой во втором “случае”? С одной стороны, это серия причин и обстоя­тельств, приведших к смерти. Именно в них как будто и заклю­чена сама сущность случайности - “объелся горохом”, “упал” или просто “умер сам собой”, - то есть без причины, так ска­зать, случайность. Однако, как будет видно, уже начиная с третьего “случая” такая форма индивидуализации случаев под­вергается сомнению.

Иная форма отличия заключена в именах. Отличается не столько сам случай, сколько тот, с кем он произошел. Случай­ное связывается с именем.

Значит, серия: Орлов умер, Крылов умер, Спиридонов умер, жена Спиридонова умерла - описывает разные события потому, что имена в серии разные. Стоит заменить эти разные имена общим наименованием, и события перестанут различаться между собой. Например: хороший человек умер, хороший человек умер, хороший человек умер, хороший человек умер. Что это: серия разных событий или одинаковых?

В третьем “случае” Хармс как раз и создает такого рода серию. Называется “случай” “Вываливающиеся старухи”:


“Одна старуха от чрезмерного любопытства вывалилась из окна, упала и разбилась.

Из окна высунулась другая старуха и стала смотреть вниз на разбившуюся, но от чрезмерного любопытства тоже вывалилась из окна, упала и разбилась.

Потом из окна вывалилась третья старуха, потом четвертая, потом пя­тая. Когда вывалилась шестая старуха, мне надоело смотреть на них, и я пошел на Мальцевский рынок, где говорят, одному слепому подарили вязаную шаль”25.


Почему рассказчику надоело смотреть на вываливающихся старух? Потому, что в описанном “случае” не осталось почти ничего случайного. Действие все время повторяется, да и объ­екты его почти не различаются. Одинаково падают одинаковые старухи. Имен у них нет, и они отличимы только что по номе­рам. Но откуда взялись эти номера? От порядка падения ста­рух? Упала старуха и стала первой, потом упала старуха и стала второй. Или иначе: все старухи пронумерованы заранее и падают в порядке номеров? Здесь так мало от случая, что ин­тересней пойти на Мальцевский рынок, где одному слепому по­дарили вязаную шаль.

Хармса, как и другую выдающуюся личность нельзя исчер­пать рамками дипломной, работы. Одно перечисление символов, используемых Хармсом, метаморфоз и “случаев” с его героями превысило бы отведенные нам рамки. Любой разговор о Хармсе обязательно упирается в проблему смысла. Смыслы в произведе­ниях Хармса бесконечны, его произведения – это своеобразный конструктор без инструкции. Как бы читатель не переставлял детали, он всегда получает что-то новое, невообразимо запу­танное, но притягивающее.

Уникальность произведений Хармса еще и в философской концепции. Сублимируя воззрения предшественников и современ­ников, он преображает их мысли. Трагизм эпохи преобразуется под пером ирониста в свою противоположность.

Творчество Хармса, как и творчество любого другого ху­дожника, исторически обусловлено, но своеобразие его позиции заключается в том, что он сознательно пытался порвать с по­ниманием литературы и литературного “смысла” как историче­ских образований. “История” в ее традиционном понимании опи­сывается им как "остановка времени", а потому как феномен антиисторический по существу.

2.4. О поэтике “детского” Хармса


Сегодня подробно исследуются истоки и эстетика “реальной поэзии” и “взрослой прозы” Хармса. А вот о “Хармсе - детям” написано и сказано чрезвычайно мало. Хотя дети любят и неиз­менно цитируют строки из его стихотворений “Иван Иваныч Са­мовар”, “Плих и Плюх”. Литературоведы склоняются к тому, что сотрудничеством в детских журналах “Еж” и “Чиж” поэт вынуж­ден был зарабатывать себе на жизнь - что, впрочем, не поме­шало ему заложить основы детской поэзии и стать классиком. Чем же в действительности была детская поэзия для автора “Старухи” и “Случаев”: потребностью, любовью, необходи­мостью? Вероятно, и тем, и другим, и третьим. Отсюда вполне закономерный вывод: если хочешь познать Хармса - читай “Ива­на Топорышкина”.

Даниил Хармс прославился как создатель особого стиля и неутомимый экспериментатор. Своеобразие его внешности (ци­линдр, монокль, необыкновенный красный пиджак) отмечали все современники. Не говоря уже о поведении, о той игре в Хармса - Дармса - Чардама - Шустерлинга, которую вел этот чудак: то пройдется на четвереньках по издательским коридорам, то пе­ревернет вверх дном редакцию “Чижа”, то устроит блестящую буффонаду, розыгрыш. В литературном мире Хармса тоже дей­ствует закон непривычки к существованию. Из всех человече­ских действий более других он любил ходьбу и бег. Самое рас­пространенное слово в его детских стихотворениях - “шел”.


Доедая с маслом булку,

Братья шли по переулку.

Я шел зимою вдоль болота...

Из дома вышел человек...

Шел по улице отряд...


Движением, как правило, отмечено у Хармса первое четве­ростишие - с него начинается пребывание человека во вселен­ной. Если герой не идет, то он бегает, летает, скачет, несется. Одно из своих стихотворений Хармс так и озаглавил: “Все бегут, летят и скачут”. Самая увлекательная игра - игра в автомобиль, почтовый пароход, советский самолет (“Игра”). Несчастье, потеря - там, где утрачивается эта способность к перемещению. Кошка несчастна от того, что “сидит и ни шагу не может ступить”.

Хармс, мастер “сотворения” неожиданных противоположно­стей, находит противоположность движению в мысли. Думанье равноценно остановке, оно прерывает праздник бега. И сколько бы герой ни думал (“думал-думал, думал-думал”), ему не объ­яснить загадочного появления тигра на улице. Вообще думать у Хармса удобнее всего, “сняв очки”, то есть на время отклю­чившись от реальности, к которой у создателя реального ис­кусства было особое почтительное отношение. “Очистить пред­мет от шелухи литературных понятий”, посмотреть на него “го­лыми глазами” - такова установка ОБЭРИУ. “Нет школы более враждебной нам, чем заумь. Герою Хармса важнее видеть, чем думать. Многие его произведения немыслимы без картинок:


Вот перед вами мой хорек

На странице поперек.

Или:

Вот перед вами семь картинок.

Посмотрите и скажите,

на каких собака есть,

А на каких собаки нет.


Всевозможные оптические приборы - очки, телескопы - со­провождают человека в его путешествии по жизни, что, увы, не спасает от оптического обмана. Любимый Хармсом цирк - тоже своего рода разновидность зримого, увиденного, того, что “вот перед вами”.

Хармс уважает число, его пифагорейскую суть, и многие его произведения сходны с арифметическими задачами или учеб­никами по математике (“Миллион”, “Веселые чижи” и др.). Кстати, Хармс тут не был одинок. Близкий обэриутам Николай Олейников прямо признавался: “Все хорошие писатели графома­ны. Вероятно, я математик”. Однако примеры на вычитание, в отличие от Олейникова, в детской поэзии Хармса искать беспо­лезно. Его увлекает сложение: “сто коров, двести бобров, че­тыреста двадцать ученых комаров”. Это не какое-нибудь слу­чайное нагромождение, а цирк Принтинпрам, сорок четыре стри­жа “объединяются“ в квартиру 44 и т.д. Хармса захватывает непрерывный процесс конструирования, собирания домов, цир­ков, квартир из цветных кубиков действительности.

В реальности для него важны вещества: керосин, табак, кипяточек, чернила. Старушка покупает чернила, Каспер Шлих курит трубочку, Паулина проливает керосин. Большинство “Слу­чаев” заворачивается вокруг того, как кто-то (фамилия, имя, отчество) отправляется в лавку за насущным. Вещества осязае­мы, конкретны, знакомы всем детям. Вновь напрашивается срав­нение с Олейниковым, у которого вещества использует натурфи­лософ, “служитель науки”, как символ разных таинственных превращений и взаимодействий. В поэзии же Хармса они су­ществуют подобно тому, как в фильмах Тарковского льется мо­локо, - в напоминание о простой сути.

Разрыв с сутью всегда отмечен абсурдом. У Хармса абсурд особый - он напрямую связан с “минимализмом действия”. Чем незначительнее, мельче действие, тем глобальнее его непред­сказуемые последствия. Король пьет чай с яблоками, разбойник вскакивает на лошадь, кузнец ударяет молотком по подкове - эти простые движения порождают на свет целую череду проис­шествий (“Сказка”). Однако абсурднее всего здесь возвращение на круги своя, в исходное положение: разбойника вновь водво­ряют в тюрьму, кузнец продолжает ковать подкову.

Необычаен и облик хармсовского персонажа. Часто его зо­вут полным именем, например, Карл Иванович Шустерлинг. Мы привыкли, что круглый - это дурак, полный - это идиот, но Хармс вносит свои коррективы. У Хармса круглый - это человек, близкий родственник воздушного шара, мыльного пузыря, колечка дыма. И будь любезен - называй его полным именем.

Всем известно стихотворение “Что это было?”. Но зададим­ся иным вопросом: кто это был?


Я шел зимою вдоль болота

В галошах, в шляпе и в очках...


Если вдуматься, то на герое Хармса и не было ничего, кроме галош, шляпы и очков. Ведь покидающий дом остается го­лым, беззащитным перед миром тумаков, пощечин и старух. По­следнее спасение - в шарме, в том, чем человек увенчан, как шляпой. Сам Хармс прекрасно знал о тесной связи, существую­щей между шармом и вредом, что и подчеркивал в своем псевдо­ниме. Сегодня тема полезного и обаятельного вреда находит свое продолжение в детской поэзии Григория Остера. Корни “Вредных советов”, без сомнения, - в хармсовских землях.

География Хармса - под стать его биографии. Даже самая мрачная, тяжелая сторона жизни как бы сдвигается в сторону осветления, веселой игры. Герой идет вдоль болота - и вдруг оказывается у реки:


Я шел зимою вдоль болота...

Вдруг по реке пронесся кто-то...


Вообще про землю Хармса можно с уверенностью сказать лишь одно: она вертится. Порой над ней проплывают воздушные шары, вслед которым люди машут предметами домашнего обихода: палками, булками, стульями. Вслед воздушным шарам люди ше­лестят. Ими лечатся кошки (рецепт в стихотворении “Удиви­тельная кошка”). Скучно быть просто “жильцом” - или котом, или чижом, - не помнящим родства с шаром - цветным пузырьком воздуха в небе над мостовой. “Не смешивай чистоту с пусто­той”, - записал Хармс в своем дневнике, и сам никогда не смешивал. Вот летит пустой воздушный шар, но это только ил­люзия, обман: пуста чистая мостовая, а шар полон воздуха, праздника, жизни. В нем - настоящий дом человека, где он с лампой и с трубочкой, а не с палкой-булкой-тумбой:


По вторникам над мостовой

воздушный шар летал пустой.

Он тихо в воздухе парил,

в нем кто-то трубочку курил,

смотрел на площади, сады,

смотрел спокойно на среды,

а в среду, лампу потушив,

он говорил:

- Ну, город жив!


Мы уже отмечали, что произведения Хармса для детей свя­заны с его “взрослыми” текстами. Некоторые вещи начинаются, как “детские”, а выходит “для взрослых”. Это касается, в частности, рассказов середины 30-х годов, когда Хармс был уже опытным детским писателем, но, очевидно, не мог вполне серьезно воспринимать себя в этом качестве. Так, “Кассирша”, один из самых “черных” рассказов, в центре которого, к ужасу покупателей, восседает за кассой зеленеющий труп с вставлен­ной в зубы “для правдоподобия” папироской, открывается не­винным зачином “Нашла Маша гриб...”. Рассказ “Отец и Дочь” начинается со слов “Было у Наташи две конфеты...”, а превра­щается в отчет о внезапных смертях, воскресениях и взаимных похоронах отца и дочери. (Заметим, что эти два рассказа на­писаны практически одновременно, соответственно 31 августа и 1 сентября 1936 года). “Был один рыжий человек...”, о кото­ром мы подробно говорили в прошлой главе, - начало знамени­того текста, который можно расценивать как своего рода мани­фест “антипрозы”. Известна история с рассказом о Пушкине, который Хармс долго и безуспешно, зачеркивая вариант за ва­риантом, сочинял для детского юбилейного чтения, а в резуль­тате вышло, что “все люди по сравнению с Пушкиным пузыри, только по сравнению с Гоголем Пушкин сам пузырь”, а о Гоголе писать нельзя, поэтому лучше уж ни о ком ничего не писать. (Оба текста - декабрь 1936).

В следующем параграфе мы проведем еще более глубоку параллель между детскими и взрослыми произведениями Д.И. Хармса на примере стихотворения “Врун”.


2.5. “ДЕТСКИЙ” ХАРМС ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ


Чаще, говоря об общности “детских” и “взрослых” текстов Хармса, имеют в виду его стихи, особенно ранние, которые действительно отчасти напоминают поэтические опыты ребенка - простотой внешней формы, летучестью мгновенно возникающих смыслов, высокой степенью случайности, к которой проявляется беспечное, детски-“безответственное” отношение. Вдобавок то и дело появляются такие характерные фигуры, как “мама”, “папа”, “няня”, “дети” и т. п.: “он не слышит музыки/и нянин плач”, “Едет мама серафимом/на ослице прямо в тыл” (“Ваньки Встаньки”, 1926); “и слышит бабушка/под фонарями свист”, “Как он суров и детям страшен” (“В репень закутанная лошадь...”, 1-2 мая 1926); “Как-то бабушка махнула/и сейчас же паровоз/детям подал и сказал/пейте кашу и сундук/утром дети шли назад/сели дети на забор” и т. д. (“Случай на железной дороге”, 1926). Отмеченные качества приглянулись С.Я. Маршаку, который разглядел в “детоненавистнике”26 Хармсе потенциального любимца детей; но, работая уже специально для детей, Хармс иногда использовал ранее найденные инфантильные формы. Всем известно отличное детское стихотворение “Иван Иваныч Самовар” (1928). Но не все знают, что у него имеется интонационный двойник - более раннее (ноябрь 1925) и совсем “не детское” по содержанию, но вполне детское по озорству стихотворение “О том как Иван Иванович попросил и что из этого вышло”. Приведем здесь его фрагмент:


Иван Иваныч говорит

очень умно говорит

п о ц е л у й27 говорит.


а жена ему: нахал!

ты муж и нахал!

убирайся нахал!


я с тобою не хочу

делать это не хочу

потому что не хочу.


Детского стихотворение Хармса - “Врун” (1930), обнаружи­вает многообразные связи с его “взрослым” творчеством. Ниже текст приводится подряд по частям:


- Вы знаете?

Вы знаете?

Вы знаете?

Вы знаете?


Ну, конечно, знаете!

Ясно, что вы знаете!

Несомненно,

Несомненно,

Несомненно знаете!


- Нет! Нет! Нет! Нет!

Мы не знаем ничего,

Не слыхали ничего,

Не слыхали, не видали

И не знаем

Ничего!


Этот бурлескный зачин прямо соотносится с зачином не­оконченной сценки, не имеющей названия и датируемой середи­ной 30-х годов:


“НИНА - Вы знаете! А? Вы знаете! Нет вы слышали? А?

ВАР. МИХ. - Что такое? А? Что такое?

НИНА - Нет вы только подумайте! Варвара Михайловна! Вы только поду­майте!

ВАР. МИХ. - Что такое? А? Что такое?”


- и далее еще несколько реплик в том же духе, прежде чем мы услышим более или менее членораздельные сведения о том, что “наш-то старый хрен влюбился”. В обоих случаях использу­ется один и тот же комический театральный прием: возбужден­ное, навязчиво повторяющееся предисловие делает заявку на сообщение чрезвычайной важности, которое для зрителя (чита­теля) оказывается смехотворно незначительным. В этом нагне­тании несуществующей важности есть и инфантильный момент, когда, начиная речь, ребенок или подобный ребенку субъект старается привлечь к себе внимание, еще не совсем представ­ляя себе, что он, собственно, собирается сказать. И вот его первое сообщение:

- А вы знаете, что У?

А вы знаете, что ПА?

А вы знаете, что ПЫ?..


Остранение слова при помощи деления его на слоги - при­ем, на котором строится другая неоконченная сценка, которую можно датировать 1933 годом (судя по соседству ее в чернови­ке с известным стихотворением “Летят по небу шарики...”). В этой сценке Кока Брянский пытается сообщить своей матери, что он сегодня женится, а она недослышит:


"...МАТЬ: Что ты говоришь?

КОКА: Се-го-во-дня - же-нюсь!

МАТЬ: Ж е? Что такое ж е ?

КОКА: Же-нить-ба!

МАТЬ: Ба? Как это ба?

КОКА: Не ба, а же-нить-ба!

МАТЬ: Как это не ба?

КОКА: Ну так не ба и все тут!

МАТЬ: Что?

КОКА: Ну не ба. Понимаешь! Не ба!

МАТЬ: Опять ты мне это ба. Я не знаю, зачем ба.

КОКА: Тьфу ты! ж е да б а ! Ну что такое же! Сама-то ты не понимаешь, что сказать просто ж е - бессмысленно.

МАТЬ: Что ты говоришь?

КОКА: Ж е, говорю, б е с с м ы с л е н н о!

МАТЬ: Сле?.."


Водевильная ситуация с легкостью перерастает в театр аб­сурда. Обессмысливание слова, распад языка при попытке ком­муникации ведет к типично хармсовскому брутальному исходу: “Кока Брянский душит мать”.


...Что у папы моего

Было сорок сыновей?

Было сорок здоровенных -

И не двадцать,

И не тридцать, -

Ровно сорок сыновей!


- Ну! Ну! Ну! Ну!

Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!

Еще двадцать,

Еще тридцать,

Ну еще туда-сюда,

А уж сорок,

Ровно сорок, -

Это просто ерунда!


Мотив плодовитости некоего папы присутствует и в других текстах Хармса, в частности, в неоконченном прозаическом фрагменте “Воспитание”, который приблизительно датируется серединой 30-х гг. и начинается так: “Один матрос купил себе дом с крышей. Вот поселился матрос в этом доме и расплодил детей. Столько расплодил детей, что деваться от них стало некуда...”. Папа автора-персонажа с гипертрофированной “ро­дительской” функцией фигурирует в тексте “Теперь я расскажу как я родился...” (25 сентября 1935). Здесь же следует упо­мянуть, что у реального отца Хармса, И.П. Ювачева, детей было трое, но один из них умер в раннем возрасте. Возможно, с этим фактом подспудно связано возникновение образа “несу­ществующего брата” Хармса, Ивана Ивановича (тезки известного самовара), приват-доцента Санкт-Петербургского университета; ср. также фигуру “брата”, возникающую, похоже, просто из разговорного обращения “брат”, в рассказе “Воспоминания од­ного мудрого старика”. Сам Хармс был, как известно, бездетен и к чужим детям относился без особой симпатии. Закономер­но “родительские” чувства и представление о “производитель­ности” и “плодливости” переносятся им в духовную сферу в но­сящей декларативный характер записи от 20 октября 1933 года:


"Мои творения, сыновья и дочери мои.

Лучше родить трех сыновей сильных, чем сорок, да слабых.

Не путай производительности и плодливость.

Производительность - это способность оставлять сильное и долговечное потомство, а плодливость это только способность оставить многочисленное по­томство, которое может долго жить, но однако может и быстро вымереть...".


Обратим внимание, что число “слабых сыновей” - то же фольклорное “сорок”, что и в стихотворении “Врун”. Напраши­вается еще одна аллюзия - к сказке А.С. Пушкина “Царь Никита и 40 его дочерей”28


- А вы знаете, что СО?

А вы знаете, что БА?

А вы знаете, что КИ?

Что собаки-пустолайки

Научилися летать?

Научились точно птицы, -

Не как звери,

Не как рыбы, -

Точно ястребы летать!


- Ну! Ну! Ну! Ну!

Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!

Ну, как звери,

Ну, как рыбы,

Ну еще туда-сюда,

А как ястребы,

Как птицы, -

Это просто ерунда!


Летание существ и предметов, изначально для этого не предназначенных и не приспособленных - архетипическая ситуа­ция “чуда”. “Отчего люди не летают? Я говорю, отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица...”. Собака - наиболее приближенное к человеку живот­ное. Полет собаки - пародия на полет человека, о котором мечтает Катерина в “Грозе” А.Н. Островского: абсурдные про­тивоположения (“не как звери, не как рыбы”) и конкретизация (“точно ястребы”) подчеркивают пародийность, уподобление со­баки ястребу - сниженный вариант уподобления человека птице. В других текстах Хармса встречаются случаи летания не только людей (“Полет в небеса”, “Лапа”, “Молодой человек, удививший сторожа” и др.), но и собак. Вот, например, начало “Зво­нитьлететь” (весна 1930), где последовательно перечисляются различные летящие предметы и существа:


Вот и дом полетел.

Вот и собака полетела.

Вот и сон полетел.

Вот и мать полетела.

Вот и сад полетел...


В рассказе без названия, начинающемся словами “Андрей Иванович плюнул в чашку с водой...” (21 августа 1934), пле­вок в чашку с водой вызывает, в частности, такие по­следствия:

“Вдруг что-то большое и темное пронеслось мимо лица Андрея Ивановича и вылетело в окно. Это вылетела собака Андрея Ивановича и понеслась как ворона на крышу противоположного дома. Андрей Иванович сел на корточки и завыл”.


Здесь, как видим, собака уподобляется вороне, а человек - собаке. Возможно, не без влияния этого хармсовского текста тема летающей собаки развивалась в романтическом направлении уже в новейшие времена. Вспоминается монолог Кузи из фильма “Автомобиль, скрипка и собака Клякса”: “Собака, собака, давай с тобой дружить. Я приделаю тебе крылья, и мы полетим с тобой в жаркие страны. А люди посмотрят и скажут: собаки летят... Вот и осень...”).


- А вы знаете, что НА?

А вы знаете, что НЕ?

А вы знаете, что БЕ?

Что на небе

Вместо солнца

Скоро будет колесо?

Скоро будет золотое -

Не тарелка,

Не лепешка,

А большое колесо!


- Ну! Ну! Ну! Ну!

Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!

Ну, тарелка,

Ну, лепешка,

Ну еще туда-сюда,

А уж если колесо -

Это просто ерунда!


Исследователи уже отмечали здесь перекличку с рассказом “О явлениях и существованиях. N1” (18 сентября 1934), где “на небе вырисовывается огромная ложка”. В данном случае светило замещается не тарелкой, не лепешкой, а именно коле­сом - древнейшим солярным символом29. Колесо было также одним из ключевых хармсовских “иероглифов” “реального искусства”. При желании можно заключить, что, замещая солнце колесом, Хармс играючи ставит в центр мира принцип реального искусства.

- А вы знаете, что ПОД?

А вы знаете, что МО?

А вы знаете, что РЕМ?

Что под морем-океаном

Часовой стоит с ружьем?


- Ну! Ну! Ну! Ну!

Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!

Ну, с дубиной,

Ну, с метелкой,

Ну еще туда-сюда,

А с заряженным ружьем -

Это просто ерунда!


Видимо, следует предположить, что “под морем” - есть вы­вернутое “на небе”. Если здесь действительно произошла под­мена, причиной ее следует считать, быть может, стремление автора (или редактора) разнообразить “небесную” тематику и избежать нежелательных религиозных ассоциаций. В неподцен­зурных текстах Хармса не раз возникает образ “небесного сто­рожа” (“Лапа”, “Молодой человек, удививший сторожа”) или “небесного часового”, как назван ангел-стражник в стихотво­рении “Человек берет косу” (2 августа 1937), очевидно, вос­ходящий к образу Св. Петра - ключника:

...Вот и ангел стерегущий

Заградил мне путь плечом.

Стой! - гремит его приказ

Ты в дверях стоишь как раз.

Дальше рай - сады блаженства

Чтобы в рай тебе войти,

Ты достигни совершенства,

Иль назад повороти. (...)

Тут я поднял страшный вой:

О небесный часовой...


Разнообразные толкования вызывало последнее сообщение Вруна, вплоть до вряд ли обоснованных подозрений в полити­ческом намеке - для этого предлог превращается в приставку, и возникает криминальное слово “донос”:


- А вы знаете, что ДО?

А вы знаете, что НО?

А вы знаете, что СА?

Что до носа

Ни руками,

Ни ногами

Не достать,

Что до носа

Ни руками,

Ни ногами

Не доехать,

Не допрыгать,

Что до носа

Не достать!


- Ну! Ну! Ну! Ну!

Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!

Ну, доехать,

Ну, допрыгать,

Ну еще туда-сюда,

А достать его руками -

Это

Просто

Ерунда!


Остранение какого-либо органа тела - характерный мотив фольклора, излюбленный в искусстве сюрреализма, абсурда и черного юмора. Отдельный нос, до которого “не достать”, вос­ходит прежде всего к гоголевскому “Носу”. В текстах Хармса отделение различных органов тела происходит нередко не толь­ко насильственным путем (отрывание ноги в “Охотниках”, голо­вы - в “Суде Линча” и т.п.), но и как эмансипация и побег:


Где я потерял руку?

Она была, но отлетела

я в рукаве наблюдаю скуку

моего тела... (20 февраля 1930)


Высшая точка игры в отделение органов - рассказ об “од­ном рыжем человеке”, у которого, как известно, не было ни глаз, ни ушей, ни носа, ни ног, ни рук и вообще ничего, так что говорить о нем не приходится. Очевидно, следует связать эту игру с принципом членения слова, о котором шла речь вы­ше; распадаясь на составляющие, слово теряет смысл и пе­рестает существовать.

Все рассмотренные здесь темы оказываются характерными хармсовскими темами, а стихотворение в целом предстает как набор архетипов “карнавальной” культуры - игрового, выворо­ченного мира, близкого детскому сознанию, к которому оно так удачно апеллирует.

Хармс, вероятно, знал секрет реального искусства. Тако­го, от которого все поют, летят и скачут. Или пускают на ра­достях воздушные шары. Или: Чем подтвердить? Сегодня, как и 60 лет назад, Хармс - любимый поэт детей. Этих великих цени­телей реального.


“1931 года декабря мес. 11 дня я, уполномоченный СПО Бузников А.В. допра­шивал в качестве обвиняем, гражданина Хармса, Даниил Иванович и на, первоначаль­но предложенные вопросы он показал <...>:

Я работаю в области литературы. Я человек политически не мыслящий, но по во­просу, близкому мне: вопросу о литературе. Заявляю, что я не согласен с политикой Со­ветской власти в области литературы и желаю, в противовес существующим на сей счет правительственным мероприятиям, свободы печати как для своего творчества, так и для литературного творчества близ­ких мне по духу литераторов, составляю­щих вместе со мной единую литературную группу”.


Протокол допроса


ЗАКЛЮЧЕНИЕ


Рассматривая творчество Даниила Хармса невольно прихо­дишь к выводу, что это писатель/поэт нового зрения. Великий экспериментатор, личность загадочная во всем.

Вся его жизнь это сплошные перестановки, комбинации – своего имени, окружающих вещей, предметов. Энергетика Хармса оказалась настолько сильна, что до сих пор огромное количе­ство подражателей пишут свои произведения в надежде уловить ту нить, ту струну, на которой играл Хармс.

Личность неоднозначная в литературе, он был таким же не­однозначным в жизни. По воспоминаниям современников, Хармс часто позволял себе носить яркую, необычную одежду, любил подшучивать над всеми.

Поразительней всего, что забавы получались на славу: Да­ниил Хармс - бесспорно, один из талантливейших наших детских стихотворцев; в своем роде - пожалуй, самый талантливый. А ведь в ту пору, когда быстро крепнувший цензурный барьер преградил дорогу “идеологически чуждой” литературе, восполь­зоваться малышовой лазейкой пытались многие художники - Ни­колай Заболоцкий, например, чей поэтический дар вообще-то неизмеримо выше Хармсова, но вот, в частности, в стихах для детей... У Заболоцкого они натужные, вынужденные: поэт явно не понимает, что на самом деле нужно адресату, и, стараясь пригнуться до абстрактного “детского уровня“, насилует свою

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: