Психологическое время и структура подпольного характера
Однако возврат в прошлое идт у героев параллельно с усилением самосознания и погружением в глубины своего «я». Кроме того, отношения Вельчанинова с Трусоцким строятся не совсем по уже известной нам в произведениях Достоевского схеме, когда один герой лишь озвучивает тайный голос в сознании другого героя, до недавней поры скрытый от последнего или сознательно подавляемый им. В «Вечном муже» и Вельчанинов, и Трусоцкий в результате взаимодействия оба обнаруживают скрытые от них самих пласты внутреннего мира, видят в «другом» – как отражении своего же подсознания, всегда благодаря этому другому – совсем новое, незнакомое лицо и поначалу даже не узнают его. И при таких отношениях речь, конечно, может идти не об одном только общем прошлом и «драгоценнейших» воспоминаниях, а о более глубоком внутреннем взаимодействии. Итак, в процессе развития сюжета должны «раскрыться» оба героя. Только один должен «раскрыться» и осознать и себя и своего двойника, а другой – просто проявить сокрытое в себе.
Думается, ключ к странным отношениям героев – в сне Вельчанинова, дважды с вариациями воспроизводимом в рассказе. Этот сон, из которого появляется Трусоцкий, является общим смысловым полем двух героев и говорит об их глубоком внутреннем единстве. Из этого сна как подсознательного прозрения-предчувствия и возникают странные отношения героев, их глубокое подсознательное двойничество; в этом сне таинственная связь героев обретает образ – молчаливого человека, от которого люди, вошедшие судить Вельчанинова, ждали главного обвинения. В первом сне Вельчанинов (герой отождествляет себя с этим сознающим и воспринимающим субъектом сновидения) сосредоточивает весь свой интерес на «одном странном человеке, каком-то очень ему когда-то близком и знакомом» (9;15). Вельчанинов, с одной стороны, как это уже стало характерно для него в последнее время, позабыл этого человека и никак не мог даже вспомнить его имя, но с другой – «знал только, что когда-то его очень любил» (9;15) – и здесь, в этом двоящемся впечатлении – тайное, подсознательное соприкосновение с миром Павла Павловича. Это Трусоцкий когда-то любил Вельчанинова и долго любовно хранил в памяти его вскользь, небрежно брошенные фразы. Потом, когда в том же сне Вельчанинов начинает в бешенстве, с ужасом и страданием, но в то же время странным наслаждением от этого страдания бить молчаливого человека, он интуитивно проникает в сферу подпольного сознания, сокрытого и глубоко подсознательного у Трусоцкого, бродящего в «самозабвении» в этот час у ворот его дома с «двойными» мыслями о прощении и о мести. С одной стороны, удары, наносимые Вельчаниновым молчащему незнакомцу во сне, пророчески предвосхищают ночное нападение Трусоцкого, движимого чувством любви-ненависти, но с другой – Вельчанинов начинает наносить удары оттого что незнакомец не произносит последнего обвинения – и Вельчанинов тоже с раздражнным нетерпением позднее будет ждать последнего слова от Павла Павловича.
Раздавшийся во сне звон колокольчика возвещает появление в реальности Павла Павловича. При этом звук колокольчика был столь явственным, что Вельчанинов долго не мог решить, привидился ли он ему или прозвучал на самом деле - точно так же, как ему временами думалось, что загадочный незнакомец с крепом на шляпе был лишь сном. Во втором сне, увиденном после припадка, снова появился таинственный молчаливый человек, сидевший, облокотясь на стол, и на этот раз незнакомец был в шляпе с крепом. Но важно, что, заглянув в лицо этому человеку, Вельчанинов убедился, что это не Трусоцкий, а кто-то совсем другой. В этом же сне какие-то люди несли в комнату вверх по лестнице что-то «большое и тяжлое» - гроб? – и вноса этого люди во сне и неузнанный человек с крепом на шляпе ждали как главного обвинения – а потом снова зазвенел у дверей колокольчик – и в этот же момент в реальности Павел Павлович с ножом в руке бросился на него. Снова появившийся словно из сна Павел Павлович тоже был как будто «кто-то совсем другой». Когда Вельчанинов после нападения при свете взглянул на него, Трусоцкого «почти можно было не узнать <...> в первую минуту, если б встретить такого нечаянно, - до того изменилась его физиономия. Он сидел <...> с исказившимся и измученным, позеленевшим лицом, и изредка вздрагивал. Пристально, но каким-то тмным, как бы ещ не различающим всего взглядом посмотрел он на Вельчанинова» (9;99) Этот человек – с исказившимся лицом и мутным взглядом – тот самый сумеречный двойник-незнакомец, странный человек из сна, которого подсознательно ждал Вельчанинов и который мерещился ему в комической фигуре какого-то прозаического «вечного мужа» Трусоцкого. Сам Павел Павлович ничего не знал о существовании в самом себе - в свом подсознании – этого сумеречного двойника Вельчанинова. Именно между этим таинственным двойником Вельчанинова, ожившем в Трусоцком после изменения взгляда на прошлое и усиления самосознания, и протагонистом рассказа легла могила Лизы, после чего примирение оказывается невозможным. Получается странная ситуация: Вельчанинов - подпольной стороной своего сознания - оказывается внутренним человеком в Павле Павловиче, не узнанным им самим же. Таким образом, эта встреча во время белых ночей становится для героев встречей друг с другом – но такими, какими они ещ не знали себя, и встречей с сумеречной стороной своего я, с самим собой, доселе совсем незнакомым и с ужасом узнаваемым.
Подпольный двойник при таком таинственном колорите мог появиться только при пробуждении внутреннего человека, актуализации глубинной личной памяти, собирающей всю жизнь в единый смыслообразующий поток. Оба героя, выбитые из привычной жизни, ощущают себя на грани соприкосновения с мирами иными: Трусоцкий видит «тени», а Вельчанинову помимо его воли «кто-то» посылает воспоминания. Способность видеть привидения, тени и соприкасаться с другими мирами нередко у Достоевского становится симптомом душевного раздвоения и появления двойника. Показательно, что до странного периода петербургских белых ночей и после – при их последней встрече в вагоне поезда - Вельчанинов воспринимал Трусоцкого только как комическую фигуру «вечного мужа».
В конечном итоге возврат героев в прошлое не приводит к изменению хода всей их жизни. После ночного нападения Трусоцкого Вельчанинов подумал, что кровь из порезанных пальцев могла «поквитать» его с прошлым, Трусоцким и тоской по умершей Лизе. Исход ночной сцены, с одной стороны, избавляет героя от его «болезни», всех призраков и кошмаров, подполья – но одновременно не размыкает временного круга подполья с его вечным повторением прошлого в «живую жизнь». Вельчанинов чувствует сильное желание поделиться всем приключившимся с ним с кем-нибудь, но мысль о том, чтобы пойти к прежде так любимым им Погорельцевым, была ему неприятна. Интересно, что мучительное состояние подполья оказывается более «живым», чем благоприобретнная успокоенность без «высших мыслей». Вельчанинов снова возвращается к поверхностным светским связям и пустому никуда не направленному и не переживаемому глубоко настоящему своей прежней жизни. То же самое происходит и с его двойником, также не нашедшем внутреннего выхода и вернувшегося к исходной ситуации: муж, жена и любовник. У героев друг с другом были связаны утраченные возможности перемены.
В «Вечном муже» понимание «другого» датся не за счт усилия соотнести сво внутреннее время с временем другого человека, а происходит потому что герои изначально – ещ до встречи находятся в одном психологическом времени и являются двойниками. Настоящего же «другого» – свою дочь Лизу - Вельчанинов не смог понять и не смог спасти, «разминулся» с ней во внутреннем времени; собственно, и догадываясь о нравственной причине е болезни и смерти зная что-то о е внутреннем мире, отношении к отцу и матери, он не старается выстроить е драматический психологический сюжет в прошлом; он не анализирует е чувства и просто делает е объектом применения планов счастливого спасительного будущего. На этом этапе подпольного человека Достоевского в качестве «другого» интересует только его же подпольный двойник; он сконцентрирован на самом себе. Опять же через его любовь к Лизе должно было быть прощено его прошлое. Важно, что прошлое может быть прощено, искуплено только через отношение к другому. Несмотря на странное выяснение взаимоотношений и даже предотвращнную Вельчаниновым попытку убийства, обида из прошлого не исчезла: при последнем свидании Павел Павлович отказывается пожать великодушно протянутую ему руку Вельчанинова. Двойник не может помочь вырваться из замкнутого круга подпольного времени, он сам всегда находится в том же временном измерении. Преодолеть инерцию прошлого, дать новое ощущение времени и жизни может только другое, по-иному переживающее время и ориентированное во времени сознание. Но для этого необходимо любовно проникнуть в это сознание и открыть себя ему, ощутить единство времени и полноту бытия.