Взыскующий Града

двух, придумать трудно. Вермо при сей идиллии явно лишний. Противостояние в творчестве Платонова происходит и на глобальном уровне. Особенно в 1920-е годы. Антиподом “Чевенгуру” становится “Город Градов”. Антиподом утопии — сатира.

Если проводить аналогию со святым Августином, в Чевенгуре Платонов чаял обрести свой Небесный Иерусалим, но потерпел крах. В Градове он обрёл град земной. Реальность, которая так страшно не походила на то, чем жило его сердце. Недаром события “Чевенгура” происходят в Воронежской губернии — на родине Платонова, как географической, так и духовной, а прототипом города Градова, как писал об этом Л.Шубин, стал Тамбов, куда писатель был послан в командировку от Наркомзема. Там он увидел затхлый мир провинциального чиновничества. Среду, знакомую русской литературе ещё со времён “Ябеды” Капниста и далее — по Гоголю и Щедрину.

Когда-то Платонов верил, что в новой действительности ей не будет места. Но возможности её он явно недооценил. Этот человеческий вид издревле обладал (и ныне обладает) поистине гениальной способностью к мимикрии и выживанию в любых условиях с сохранением одного постоянного качества — умения всегда быть “в курсе” и “у руля” и создать мир всеобщего единообразия и госстандарта. Дорога из города Глупова вела в город Градов, а прямым потомком и достойным продолжателем Угрюм-Бурчеева стал “государственный человек” Иван Федотович Шмаков: новый строй жизни подходил ему как нельзя лучше. Платонов с ужасом увидел, что Шмаков окончательно победил Сашу Дванова. “Государственный человек” триумфально прошёл “от Москвы до самых до окраин”. Он восторжествовал на всех местах — от “первичек” на производстве до Кремля. Люди с ленивыми и бездарными руками сочли себя вправе руководить множеством умных, работящих, смекалистых мужиков, привыкших доходить до всего в жизни своим умом, изнутри, подобно Фоме Пухову из “Сокровенного человека”, а не по мёртвым схемам исторического материализма. Это беспокоило и Платонова, и его героев — людей трудолюбивой души. Вот что говорит один из них в очерке “Че-Че-О”.

“—Ты вот что объясни нам, — сказал Филипп Павлович. — Почему это всё в массы швыряют — прямо как кирпичи летят. Книгу пишут — в массы, автомобиль — в массы, культуру — тоже, значит, в массы <...> От таких швырков голова отлетит.

<...> Фёдор Фёдорович подтвердил:

—Зашвыряли массы, прожевать некогда.

Филипп Павлович закончил свою мысль, спеша опередить Фёдора Фёдоровича:

—А ведь это только сверху кажется, — крикнул он, — только сверху видать, что внизу — масса, а на самом деле внизу отдельные люди живут, имеют свои наклонности, и один умнее другого”.

Стремление докричаться до “верхов”, донести до них глубокое народное неприятие бессовестного, циничного подхода к людям как к “винтикам” вызвало к жизни платоновскую сатиру. Впоследствии присяжный рапповский критик Авербах в статье, которая, впрочем, относится не столько к литературе, сколько к древнейшему жанру, обвинял писателя в “кулацком анархизме” и отрицании роли партийного руководства. Сам же Платонов искренне недоумевал по поводу таких выпадов. Своей сатирой он хотел помочь делу социалистического строительства и считал, что от неё больше пользы, чем от всей деятельности Рабоче-крестьянской инспекции. “Щедринская” линия развивалась в платоновском творчестве второй половины двадцатых годов параллельно традиции “идеала” — мечте о скором наступлении царства истины и справедливости. Но наступивший социализм оказался царством Шмакова. Утопия провалилась. Сатира теперь оказалась единственным способом исправления жизни. “Город Градов” и “Впрок”, “Че-Че-О” и “Усомнившийся Макар” стали такой попыткой улучшить действительность. Однако пришлись не ко двору — и в переносном, и в прямом смысле. По преданию, на одной из страниц “Усомнившегося Макара”, опубликованного в 1929году в журнале “Октябрь”, экземпляр которого лёг на главный стол страны, красным карандашом было жирно, с нажимом начертано: “Сволочь”. Болезнь оказалась неизлечимой, а диагноз — приговором.

Сатире в русской истории вообще не везло. Ещё в XVIII столетии родоначальник жанра, Антиох Кантемир, горестно проронил:

А лучше век не писать, чем писать сатиру,

Что приводит в ненависть меня всему миру.

Ему вторил и продолжатель — Сумароков:

Опасно наставленье строго,

Где зверства и безумства много.

Не удалась попытка дать “урок царям” и у Фонвизина. Больной, разбитый параличом, сидя в коляске возле университетской церкви святой Татьяны, куда его привозил слуга, он напутствовал проходящих мимо студентов: “Господа, умоляю вас, не сочиняйте сатиры!” Стоит ли говорить о судьбах Новикова и Радищева, чья великая книга-предупреждение, написанная с целью предотвратить будущую катастрофу, была воспринята как пасквиль и призыв к бунту...

Участь Платонова по тем людоедским временам могла показаться ещё сравнительно мягкой. (Впрочем, трудно сказать, что тяжелее — самому попасть за колючую проволоку или два с лишним года день за днём пытаться вызволить из-за неё сына.) После выхода в 1931году в “Красной нови” “бедняцкой хроники” “Впрок” по мановению руки “корифея всех наук и искусств” последовал дружный критический залп и отлучение от печати. Хотя не полное. Возможность публиковаться (разумеется, под псевдонимом) предоставили писателю журналы “Литературный критик” и “Литературное обозрение”. Значительную роль здесь сыграли человеческая порядочность и мужество друга Платонова, редактора “Литературного критика” Игоря Саца. Благодаря его заказам платоновские статьи о русской и мировой литературе стали появляться на журнальных страницах. Там же, в “Литературном критике”, в 1936 году увидели свет два рассказа Платонова — “Фро” и “Бессмертие”.

С травлей совпал внутренний перелом. Середина 1930-х годов ознаменовала собой совершенно новый этап в творчестве. Прежнее миновало. Окончательно похоронены были все надежды на скорое преображение мироздания и человечества. Полное разочарование постигло и в том, что касалось возможностей сатиры. Ведь не страх (не тот калибр личности!), а гораздо более глубинные мотивации заставили Платонова отказаться от неё. Изменились сами ценностные ориентиры. Глобальные категории ушли в прошлое. Главным стало частное. Псевдоним, избранный им для печати — Ф.Человеков, — оказался знаковым. Платонов окончательно вышел на главный путь русской словесности, продолжая совестную традицию сострадания “маленькому” человеку, всеми забытому и заброшенному в грохоте “великих строек”. Его повседневная, частная жизнь, незатейливый скудный быт, его внутренний мир, страдания и радости, мысли и чувства, его любовь, отношения с природой и другими людьми приобрели для писателя поистине космическое значение, вечный смысл во всей своей простоте. Большие прозаические формы уступили теперь место рассказу, событийность — обыденности, глобальная метафора — предельной духовной концентрации. Нечто похожее происходило и в судьбе Николая Заболоцкого, поэта, чей путь был до удивления параллелен платоновскому, никогда не пересекаясь с ним. Точно так же вдохновился он идеями Фёдорова и Циолковского. Точно так же в его первом сборнике “Столбцы” царствует метафора как подход к бытию. Взорвавшееся время диктовало свои законы. Космос “Столбцов” пронизывают вихри распада. Это бурно меняющаяся, расширяющаяся и обновляющаяся вселенная, какой, например, она предстаёт в стихотворении “Новый Быт”:

Восходит солнце над Москвой,

Старухи бегают с тоской:

Куда, куда идти теперь?

Уж новый Быт стучится в дверь!

Младенец, выхолен и крупен,

Сидит в купели, как султан.

Прекрасный поп поёт, как бубен,

Паникадилом осиян.

Прабабка свечку зажигает,

Младенец крепнет и мужает

И вдруг, шагая через стол,

Садится прямо в комсомол.

И время двинулось быстрее,

Стареет папенька-отец,

И за окошками в аллее

Играет сваха в бубенец.

Ступни младенца стали шире,

От стали ширится рука.

Уж он сидит в большой квартире,

Невесту держит за рукав.

...................................................

“Ура! Ура!” — поют заводы,

Картошкой дым под небеса.

И вот супруги, выпив соды,

Сидят и чешут волоса.

И стало всё благоприятно:

Явилась ночь, ушла обратно,

И за окошком через миг

Погасла свечка-пятерик.

Или в другом стихотворении того же периода — “Ивановы”, в котором есть и намёк на “шмаковскую” тему:

О мир, свинцовый идол мой,

Хлещи широкими волнами

И этих девок упокой

На перекрёстке вверх ногами!

Он спит сегодня, грозный мир:

В домах спокойствие и мир.

Ужели там найти мне место,

Где ждёт меня моя невеста,

Где стулья выстроились в ряд,

Где горка — словно Арарат —

Имеет вид отменно важный,

Где стол стоит и трёхэтажный

В железных латах самовар

Шумит домашним генералом?

О мир, свернись одним кварталом,

Одной разбитой мостовой,

Одним проплёванным амбаром,

Одной мышиною норой,

Но будь к оружию готов:

Целует девку — Иванов!

И совершенно другие — стихи позднего Заболоцкого, преображённые страдальческим опытом поэта, с их ясностью и прозрачной простотой, сквозь которые “дышит почва и судьба”. Вселенная фокусируется в минутную встречу c простой старой женщиной и молчаливую, литургийную сопричастность её горю в стихотворении “Это было давно” — одном из итоговых для Заболоцкого:

Это было давно.

Исхудавший от голода, злой,

Шёл по кладбищу он

И уже выходил за ворота.

Вдруг под свежим крестом,

С невысокой могилы сырой

Заприметил его

И окликнул невидимый кто-то.

И седая крестьянка

В заношенном старом платке

Поднялась от земли,

Молчалива, печальна, сутула,

И, творя поминанье,

В морщинистой тёмной руке

Две лепёшки ему

И яичко, крестясь, протянула.

И как громом ударило

В душу его, и тотчас

Сотни труб закричали

И звёзды посыпались с неба.

И, смятенный и жалкий,

В сиянье страдальческих глаз,

Принял он подаянье,

Поел поминального хлеба.

Это было давно.

И теперь он, известный поэт,

Хоть не всеми любимый

И понятый также не всеми, —

Как бы снова живёт

Обаянием прожитых лет

В этой грустной своей

И возвышенно чистой поэме.

И седая крестьянка,

Как добрая старая мать,

Обнимает его...

И, бросая перо, в кабинете

Всё он бродит один

И пытается сердцем понять

То, что могут понять

Только старые люди и дети.

“Только старые люди и дети...” Не случайно и у Платонова с середины 1930-х любимыми героями становятся дети и старики. Словно им открыта мудрость, недоступная всем другим, — смысл жизни и смерти. Как мальчику Васе из рассказа “Корова”, Наташе из “Июльской грозы”, маленькому Никите или старику отцу из рассказа “Третий сын”...

И в самом деле, то, что переживает Фро, тоскующая по мужу, уехавшему строить всемирное счастье, гораздо важнее любых исторических событий. Они теперь для Платонова только фон, повод, чтобы раскрыть главное — внутреннюю жизнь героя. Этот же подход был свойственен и его военным рассказам. Писателя волновало прежде всего то, что чувствует человек на войне или в условиях фашистского режима. Что одним помогает оставаться людьми вопреки всему, а других превращает в недочеловеков. К теме фашизма Платонов обратился ещё до войны, в двух новеллах — “Мусорный ветер” и “По небу полуночи”. “Мусорный ветер”, этот удивительный рассказ с мощной сюрреалистической поэтикой (не побоюсь сказать — один из лучших рассказов в литературе XXвека вообще), был написан в 1933году, по горячим следам прихода Гитлера к власти. И произошло почти невозможное. Редко кому из писателей удавалось адекватно воссоздать жизнь неродной ему страны, даже много раз в ней побывав. Так или иначе выдаст себя восприятие чужого глаза. И получается обычно что-то вроде синих куполов русской дворянской усадьбы в американской киноверсии “Доктора Живаго”... Платонов до войны в Германии ни разу не бывал. Но всё это и в малой степени не объясняет того чуда, каким реальность нацистской Германии, где среди всеобщего оскотения мучается герой рассказа, физик Альфред Лихтенберг, могла быть воссоздана в “Мусорном ветре” с абсолютной, безупречной точностью. Не исключено, что помог опыт собственной жизни в очень похожей действительности и собственное переживание его. Был в XXстолетии, кроме “Мусорного ветра”, пожалуй, ещё только один пример столь точного воспроизведения в литературе реалий другой страны. На этот раз — России. Писателем, который находился по ту сторону линии фронта, в то время рядовым немецкого вермахта Генрихом Бёллем. В его раннем романе “Дом без хозяина” есть несколько страниц, посвящённых довоенной жизни якута Глума, попавшего во время войны в плен, а после освобождения союзниками из концлагеря навсегда оставшегося в Германии и ставшего ревностным католиком. Таких страниц не устыдился бы и Платонов. Впрочем, Бёлль был очень “русским” немцем — он с нами в глубоком родстве по Достоевскому...

У военных рассказов Платонова есть одно свойство — это поляризация противостоящих друг другу начал, находящихся в разных воюющих лагерях. В одном — русские солдаты, защищающие свою землю и самый смысл существования. Как говорит герой рассказа “Иван Великий”, “без смысла на войне нельзя”. В другом — враги, фашисты, бессмысленно потребляющие, жрущие и губящие, стремящиеся только обладать и властвовать, автоматически выполняющие волю верховного ефрейтора. Фашизм был страшен для Платонова прежде всего как воплощение бессмыслицы. Писатель различал два её проявления. Одно — бесформенное, энтропийно-хаотическое, стихийное, что-то вроде пушкинских бесов. “Гада бестолковая!” — кричит Фома Пухов метели, ударившей ему в лицо. Другое связано с бездумно-мертвенным механическим движением — как у тех солдат, что разгромили Чевенгур. Фашизм сродни второму. Суть войны с ним проявилась даже в названиях платоновских рассказов. “Одухотворённым людям” противостоял “Неодушевлённый враг”. Такой, как Рудольф Вальц, в котором и человеческого-то уже ничего не осталось, эдакий “продукт механизированного фрицеводства” с известной карикатуры тех лет работы Бориса Ефимова. Говорит и думает исключительно цитатами из листовок геббельсовской пропаганды. Разумеется, создан этот образ по законам гротеска. Есть у него и литературный предшественник, Гуго Пекторалис из “Железной воли” Лескова. Но если тот был только смешон, то Рудольф Вальц одновременно жалок, страшен и отвратителен. Однако оба они написаны как карикатура на немца, правда, Вальц — с поправкой на фашизм. Платонову такой подход диктовала в те годы ситуация поединка. К живым немцам Рудольф Вальц имеет весьма косвенное отношение. Он просто олицетворял собой всё то, что было ненавистно писателю. Настоящих немецких солдат, жизнь с той стороны фронта открыл впоследствии для русского читателя Генрих Бёлль. Платонову же гораздо объёмнее и глубже удавались характеры наших солдат. Завершала военную тему в его творчестве повесть “Возвращение”. С наибольшей полнотой в ней нашла своё воплощение платоновская “мысль семейная” — одна из самых дорогих ему. Именно за эту повесть, опубликованную в “Новом мире” в 1946году, писатель подвергся новой травле — уже со стороны незабвенного В.Ермилова. Тот, припомнив все прежние “грехи”, обвинил его тогда в очернении советской семьи.

Но перекроить Платонова на свой лад его бездарным гонителям было не дано. Он, не обращая внимания на нападки, упрямо продолжал идти только ему открытым путём. “От молодых ещё воронежских холмов // К всечеловеческим, яснеющим в Тоскане”, как сказал поэт, у которого, в отличие от Платонова, с Воронежем связан конец дороги. Но обоих объединяет страдальческая судьба русской литературы XX века.

Из всей древесности каштан

Достоин всех земных поклонов,

А из прозаиков — Платонов,

А из поэтов — Мандельштам, —

напишет о них впоследствии Борис Чичибабин. Поклон и понимание — за нами. Свой путь к Небесному Граду Платонов обрёл в обычной повседневной жизни — через открытие для себя как для художника высшей, сущностной ценности — бытия человеческой личности. И не какой-то усреднённо-арифметической, а каждой живой души, во всей неповторимости её судьбы и непохожести на других. Смерть, ускоренная многими скорбями и болезнью, оборвала этот путь. Но разве всё с ней кончается?

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: