Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » О смысле любви у Гоголя
О смысле любви у Гоголя
чтобы представить литературное семейство Лариных или тем более реальную семью Пушкиных в качестве
прототипов Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны Товстогубов. Можно говорить лишь об определенной близости понимания Пушкиным и Гоголем в этот период
семейного счастья, "любви после брака" и о возможном влиянии "теории" и "практики" пушкинской семейной жизни на решение
этой проблемы в "Старосветских помещиках". Поставлена же она в повести в рамках традиционной романтической оппозиции: "поэзия и
проза", "необыкновенное и обыкновенное" в жизни, приобретя здесь характер противопоставления "любви-страсти" и
"любви-привычки".
Именно пушкинский переход к изображению "более спокойного и гораздо менее исполненного страстей быта русского", предпочтение "необыкновенному обыкновенного" подчеркивал и приветствовал Гоголь в статье "Несколько слов о Пушкине". Вывод, сделанный им в результате анализа творческой эволюции поэта, явно распространялся и на собственную писательскую практику: "…Чем предмет обыкновеннее, тем выше нужно быть поэту, чтобы извлечь из него необыкновенное и чтобы это необыкновенное было между прочим совершенная истина".
Собственно романтическое противопоставление "необыкновенного обыкновенному" в этом рассуждении снимается: самая обыкновенная жизнь заключает в себе необыкновенные ценности, и задача писателя в том и состоит, чтобы "извлечь" их (ср. с тем, что писал Гоголь Данилевскому 30 марта 1832 г. о "незаметных и обыкновенных" наслаждениях "любви после брака" и в связи с этим о "художнике", открывающем "новые и новые" черты в "произведеньи великого мастера").
Пушкинский отказ от культа романтической исключительности проходил под знаком двух излюбленных поэтом афоризмов из повести Ф.Шатобриана "Рене, или Следствия страстей" (1802, рус. пер. 1827), с которой Гоголь, в свою очередь, скорей всего, познакомился еще в гимназические годы: "Счастье лежит лишь на общем для всех пути" и "Если бы я еще верил существованию счастья, то искал бы его в привычке" (на вторую из этих сентенций на языке оригинала Пушкин ссылался в примечании к строкам о привычке из "Евгения Онегина"). Поэт неоднократно цитировал эти афоризмы в начале 1830-х гг. в своих произведениях, частной переписке, альбомных записях, в том числе и в связи с собственной судьбой. Так, он писал 5 апреля 1830 г. своей будущей теще Н.И.Гончаровой из Москвы: "Только привычка и длительная близость могли бы помочь мне заслужить расположение вашей дочери" (ориг. на фр. яз.). Эти афоризмы отражали общую тенденцию изменения умонастроения поэта в это время: "необыкновенное" счастье, по Пушкину, на земле невозможно (ср.: "На свете счастья нет…", 1834), достижимо лишь счастье "обыкновенное" на путях "общих для всех", точнее, его замены: "покой и воля", "привычка" и т.п.
И Гоголь явно наследует Пушкину, ведь именно как привычку определяет рассказчик "Старосветских помещиков" чувство, заставившее Афанасия Ивановича испытывать "такую долгую, такую жаркую печаль" и после "пяти лет всеистребляющего времени", прошедших после смерти Пульхерии Ивановны. А на вопрос: "Что же сильнее над нами: страсть или привычка?" в "Старосветских помещиках" дан вполне определенный ответ: "… В это время мне казались детскими все наши страсти против этой долгой, медленной, почти бесчувственной привычки".
Вынеся на суд читателя два параллельных жизнеописания - развернутое, художественно полноценное старосветских помещиков, любящих друг друга "по привычке", и конспективно краткое, иллюстративно схематичное страстно влюбленного юноши из вставной новеллы - Гоголь проводит своих героев через испытание временем и смертью любимых. Критерий оценки истинности чувства в обоих случаях один - его стойкость, неподвластность переменам. Сопоставление "привычки" и "страсти" проводится вполне серьезно. Более того, сами эти понятия (и "жизнеописания" с ними связанные) явно стремятся перерасти условные литературные рамки и приобрести жизненный, бытовой характер (по крайней мере, во всем, что касается столь "нелитературной" темы как описание счастливой семейной жизни "по привычке"), хотя и остаются в пределах идиллической традиции.
Шиллеровская трактовка идиллии в статье "О наивной и сентиментальной поэзии" не раз привлекала внимание исследователей "Старосветских помещиков". Однако не меньший интерес в связи с той же проблемой представляет интерпретация образа библейского рая в статье Ф.Шиллера "Нечто о первом человеческом обществе по данным Моисеева Пятикнижия" (1792).
В этой статье немецкий поэт настаивает на "низменных" и даже "животных" чертах "счастливейшей" первобытной жизни. У прародителей не было свободы "действий и поступков" и, "следовательно, нравственности", но если бы "Провидение остановило" человека во времени, то "в сладостном покое протекала бы его жизнь, и круг, в котором бы он неизменно вращался, был бы предельно тесен: от желания к наслаждению, от наслаждения к покою и от покоя снова к наслаждению".
Конечно, далеко не христианская характеристика райской жизни в "границах, положенных миру животных", идет у Шиллера от Руссо, а, может быть, и от Шекспира (ср. в монологе Гамлета: "Что человек, когда он занят сном и едой / Животное и только…" - д.IV, явл.4), но то, что "райская жизнь" Адама и Евы, по Шиллеру, напоминает "тесный круг" существования старосветских помещиков - очевидно. Однако, если "растительно-животная" жизнь Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны "рай", а так ее характеризуют многие исследователи, то его обитатели оказались как раз в том положении, о котором предупреждал первоисточник шиллеровской статьи: "Когда будешь есть и насыщаться, то смотри, чтобы не надмилось сердце твое и не забыл ты Господа, Бога твоего…" (Втор 8,12-14; 6,12; 31,20; 32,15). Об этом же Гоголь писал родным 3 апреля 1849 г. из Москвы: "Довольство во всем нам вредит Заплывет телом душа - и Бог будет забыт" (ср. в письме к ним же 4 марта 1851 г. упоминание о том, что "собственная земля" производит "достаточно для того, чтобы не только наесться, но даже и объесться", и призыв в связи с наступившим Великим постом не забывать "Святое слово").
Идиллический мир старосветских помещиков - это своего рода заведомо обреченная на провал попытка "возвращения" земного рая, Эдема: "сокращенным Эдемом" называл украинские селения гоголевский гимназический учитель И.Г.Кулжинский в своей книге "Малороссийская деревня" (М., 1827). Как и положено, земной рай "загражден и замкнут", у врат Эдема после изгнания Адама и Евы из рая был поставлен херувим с огненным мечом (Быт 3,24). Старосветский мир вполне включается в традицию "освящения вещественного, телесного начала", которая, по мнению С.С.Аверинцева, связывалась с образом "земного рая" для "христианства (особенно сирийского, византийского и русского)". Мотив "целящих или утешающих плодов, занесенных из рая", отразившийся в многочисленных легендах, перекликается в "Старосветских помещиках" с "перечетом" Пульхерией Ивановной "целебных свойств" "аптеки" из наливок и настоек, которыми она была всегда готова пользовать обитателей и гостей своего дома. Сад старосветских помещиков, где одновременно плодоносят вишни, сливы, цветет черемуха и сушатся яблоки (ср. с "райским" пейзажем в стихотворении М.Ю.Лермонтова "Когда волнуется желтеющая нива…" (1837), где созревающие колосья и плоды ["малиновая слива"] соседствуют с весенним "ландышем сребристым"), напоминает "райские сады" легенд о "блаженных землях", где все произрастает всегда и само собой "во изобилии", отразившиеся и в книжной утопической традиции.
Но по своему национальному колориту "райское" существование старосветских помещиков, естественно, ближе всего к изображению "райского изобилия" в "Энеиде" И.Котляревского, которую Гоголь знал с детства. В одном из набросков к статье "Взгляд на составление Малороссии", не вошедшем в окончательный текст, Гоголь дал "кулинарную" характеристику первоначальной жизни малороссийского народа: "Все, что до наслажденья относилось, все это имел народ. Он в этом не отказывал себе никогда. Разнообразие разных блюд, совершенно отличных в разные времена года, в разных случаях".
Возможно, с "райской" жизнью старосветских помещиков (Эдем до грехопадения) связана их бездетность - хотя тут явно присутствует и овидиевская традиция изображения "благодатной четы", в которой Вл. Соловьев увидел высокий смысл, присущий многолетней и счастливой любви: "Верное поэтическое чутье действительности заставило и Овидия, и Гоголя лишить потомства Филемона и Бавкиду, Афанасия Ивановича и Пульхерию Ивановну". С ним, в сущности, согласился православный богослов, проф. канонического права С.В.Троицкий, полагавший главную цель христианского брака в "достижении внеличного единства и полноты бытия" (второстепенная - "размножение" - должна обязательно "координироваться" с главной), также сославшийся на пример гоголевских Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны. Ср. с тем, что записал 20 декабря 1940 г. в свой дневник М.М.Пришвин: "Одна любовь ограничена любовью к детям, как в природе, другая, усиливаясь, соединяется с вечностью, с Богом В одной человеку необходимы дети, чтобы через них продолжаться, в другой дети не являются необходимостью: Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна были бездетны".
К ряду "самых ярких образов" бездетной любви (Филемон и Бавкида, Тристан и Изольда, Данте и Беатриче, Ромео и Джульетта и др.), приведенному С.В.Троицким, необходимо добавить имена блгв. кн. Петра, в иночестве Давида, и кн. Февронии, в иночестве Евфросиньи, Муромских чудотворцев (память 25 июня) - героев древнерусской "Повести о Петре и Февронии". Эта идеальная семейная пара, давно уже напоминающая исследователям Тристана и Изольду, дожила в любви и согласии до смерти в один день (подобно Филемону и Бавкиде) и является в русской литературе едва ли не единственным (до Гоголя) примером многолетней, чудесной "любви после брака".
Именно пушкинский переход к изображению "более спокойного и гораздо менее исполненного страстей быта русского", предпочтение "необыкновенному обыкновенного" подчеркивал и приветствовал Гоголь в статье "Несколько слов о Пушкине". Вывод, сделанный им в результате анализа творческой эволюции поэта, явно распространялся и на собственную писательскую практику: "…Чем предмет обыкновеннее, тем выше нужно быть поэту, чтобы извлечь из него необыкновенное и чтобы это необыкновенное было между прочим совершенная истина".
Собственно романтическое противопоставление "необыкновенного обыкновенному" в этом рассуждении снимается: самая обыкновенная жизнь заключает в себе необыкновенные ценности, и задача писателя в том и состоит, чтобы "извлечь" их (ср. с тем, что писал Гоголь Данилевскому 30 марта 1832 г. о "незаметных и обыкновенных" наслаждениях "любви после брака" и в связи с этим о "художнике", открывающем "новые и новые" черты в "произведеньи великого мастера").
Пушкинский отказ от культа романтической исключительности проходил под знаком двух излюбленных поэтом афоризмов из повести Ф.Шатобриана "Рене, или Следствия страстей" (1802, рус. пер. 1827), с которой Гоголь, в свою очередь, скорей всего, познакомился еще в гимназические годы: "Счастье лежит лишь на общем для всех пути" и "Если бы я еще верил существованию счастья, то искал бы его в привычке" (на вторую из этих сентенций на языке оригинала Пушкин ссылался в примечании к строкам о привычке из "Евгения Онегина"). Поэт неоднократно цитировал эти афоризмы в начале 1830-х гг. в своих произведениях, частной переписке, альбомных записях, в том числе и в связи с собственной судьбой. Так, он писал 5 апреля 1830 г. своей будущей теще Н.И.Гончаровой из Москвы: "Только привычка и длительная близость могли бы помочь мне заслужить расположение вашей дочери" (ориг. на фр. яз.). Эти афоризмы отражали общую тенденцию изменения умонастроения поэта в это время: "необыкновенное" счастье, по Пушкину, на земле невозможно (ср.: "На свете счастья нет…", 1834), достижимо лишь счастье "обыкновенное" на путях "общих для всех", точнее, его замены: "покой и воля", "привычка" и т.п.
И Гоголь явно наследует Пушкину, ведь именно как привычку определяет рассказчик "Старосветских помещиков" чувство, заставившее Афанасия Ивановича испытывать "такую долгую, такую жаркую печаль" и после "пяти лет всеистребляющего времени", прошедших после смерти Пульхерии Ивановны. А на вопрос: "Что же сильнее над нами: страсть или привычка?" в "Старосветских помещиках" дан вполне определенный ответ: "… В это время мне казались детскими все наши страсти против этой долгой, медленной, почти бесчувственной привычки".
Вынеся на суд читателя два параллельных жизнеописания - развернутое, художественно полноценное старосветских помещиков, любящих друг друга "по привычке", и конспективно краткое, иллюстративно схематичное страстно влюбленного юноши из вставной новеллы - Гоголь проводит своих героев через испытание временем и смертью любимых. Критерий оценки истинности чувства в обоих случаях один - его стойкость, неподвластность переменам. Сопоставление "привычки" и "страсти" проводится вполне серьезно. Более того, сами эти понятия (и "жизнеописания" с ними связанные) явно стремятся перерасти условные литературные рамки и приобрести жизненный, бытовой характер (по крайней мере, во всем, что касается столь "нелитературной" темы как описание счастливой семейной жизни "по привычке"), хотя и остаются в пределах идиллической традиции.
Шиллеровская трактовка идиллии в статье "О наивной и сентиментальной поэзии" не раз привлекала внимание исследователей "Старосветских помещиков". Однако не меньший интерес в связи с той же проблемой представляет интерпретация образа библейского рая в статье Ф.Шиллера "Нечто о первом человеческом обществе по данным Моисеева Пятикнижия" (1792).
В этой статье немецкий поэт настаивает на "низменных" и даже "животных" чертах "счастливейшей" первобытной жизни. У прародителей не было свободы "действий и поступков" и, "следовательно, нравственности", но если бы "Провидение остановило" человека во времени, то "в сладостном покое протекала бы его жизнь, и круг, в котором бы он неизменно вращался, был бы предельно тесен: от желания к наслаждению, от наслаждения к покою и от покоя снова к наслаждению".
Конечно, далеко не христианская характеристика райской жизни в "границах, положенных миру животных", идет у Шиллера от Руссо, а, может быть, и от Шекспира (ср. в монологе Гамлета: "Что человек, когда он занят сном и едой / Животное и только…" - д.IV, явл.4), но то, что "райская жизнь" Адама и Евы, по Шиллеру, напоминает "тесный круг" существования старосветских помещиков - очевидно. Однако, если "растительно-животная" жизнь Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны "рай", а так ее характеризуют многие исследователи, то его обитатели оказались как раз в том положении, о котором предупреждал первоисточник шиллеровской статьи: "Когда будешь есть и насыщаться, то смотри, чтобы не надмилось сердце твое и не забыл ты Господа, Бога твоего…" (Втор 8,12-14; 6,12; 31,20; 32,15). Об этом же Гоголь писал родным 3 апреля 1849 г. из Москвы: "Довольство во всем нам вредит Заплывет телом душа - и Бог будет забыт" (ср. в письме к ним же 4 марта 1851 г. упоминание о том, что "собственная земля" производит "достаточно для того, чтобы не только наесться, но даже и объесться", и призыв в связи с наступившим Великим постом не забывать "Святое слово").
Идиллический мир старосветских помещиков - это своего рода заведомо обреченная на провал попытка "возвращения" земного рая, Эдема: "сокращенным Эдемом" называл украинские селения гоголевский гимназический учитель И.Г.Кулжинский в своей книге "Малороссийская деревня" (М., 1827). Как и положено, земной рай "загражден и замкнут", у врат Эдема после изгнания Адама и Евы из рая был поставлен херувим с огненным мечом (Быт 3,24). Старосветский мир вполне включается в традицию "освящения вещественного, телесного начала", которая, по мнению С.С.Аверинцева, связывалась с образом "земного рая" для "христианства (особенно сирийского, византийского и русского)". Мотив "целящих или утешающих плодов, занесенных из рая", отразившийся в многочисленных легендах, перекликается в "Старосветских помещиках" с "перечетом" Пульхерией Ивановной "целебных свойств" "аптеки" из наливок и настоек, которыми она была всегда готова пользовать обитателей и гостей своего дома. Сад старосветских помещиков, где одновременно плодоносят вишни, сливы, цветет черемуха и сушатся яблоки (ср. с "райским" пейзажем в стихотворении М.Ю.Лермонтова "Когда волнуется желтеющая нива…" (1837), где созревающие колосья и плоды ["малиновая слива"] соседствуют с весенним "ландышем сребристым"), напоминает "райские сады" легенд о "блаженных землях", где все произрастает всегда и само собой "во изобилии", отразившиеся и в книжной утопической традиции.
Но по своему национальному колориту "райское" существование старосветских помещиков, естественно, ближе всего к изображению "райского изобилия" в "Энеиде" И.Котляревского, которую Гоголь знал с детства. В одном из набросков к статье "Взгляд на составление Малороссии", не вошедшем в окончательный текст, Гоголь дал "кулинарную" характеристику первоначальной жизни малороссийского народа: "Все, что до наслажденья относилось, все это имел народ. Он в этом не отказывал себе никогда. Разнообразие разных блюд, совершенно отличных в разные времена года, в разных случаях".
Возможно, с "райской" жизнью старосветских помещиков (Эдем до грехопадения) связана их бездетность - хотя тут явно присутствует и овидиевская традиция изображения "благодатной четы", в которой Вл. Соловьев увидел высокий смысл, присущий многолетней и счастливой любви: "Верное поэтическое чутье действительности заставило и Овидия, и Гоголя лишить потомства Филемона и Бавкиду, Афанасия Ивановича и Пульхерию Ивановну". С ним, в сущности, согласился православный богослов, проф. канонического права С.В.Троицкий, полагавший главную цель христианского брака в "достижении внеличного единства и полноты бытия" (второстепенная - "размножение" - должна обязательно "координироваться" с главной), также сославшийся на пример гоголевских Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны. Ср. с тем, что записал 20 декабря 1940 г. в свой дневник М.М.Пришвин: "Одна любовь ограничена любовью к детям, как в природе, другая, усиливаясь, соединяется с вечностью, с Богом В одной человеку необходимы дети, чтобы через них продолжаться, в другой дети не являются необходимостью: Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна были бездетны".
К ряду "самых ярких образов" бездетной любви (Филемон и Бавкида, Тристан и Изольда, Данте и Беатриче, Ромео и Джульетта и др.), приведенному С.В.Троицким, необходимо добавить имена блгв. кн. Петра, в иночестве Давида, и кн. Февронии, в иночестве Евфросиньи, Муромских чудотворцев (память 25 июня) - героев древнерусской "Повести о Петре и Февронии". Эта идеальная семейная пара, давно уже напоминающая исследователям Тристана и Изольду, дожила в любви и согласии до смерти в один день (подобно Филемону и Бавкиде) и является в русской литературе едва ли не единственным (до Гоголя) примером многолетней, чудесной "любви после брака".
Автор Гуминский В.М.
Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.),
обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus.
Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.