Жизнь и творчество Л. Н. Толстого
Жизненные судьбы Анны и Левина сопутствуют друг другу в отрицании зла жизни, но резко расходятся в поисках добра. На протяжении всего романа Левин приближается к истокам народного бытия, Анна же самым роковым образом шаг за шагом от них отходит. «Естественная и простая» в начале романа (Анна первых глав говорит только по-русски, нигде не переходя на французскую речь; искренность ее поступков и мыслей противоречит условностям света так же явственно, как сама Анна в сцене на балу противостоит «тюлево-ленто-кружевно-цветной толпе» светских дам; тонкие, почти музыкальные описания русской природы в глубоком психологическом подтексте сопутствуют ей, как бы окутывая ее тем воздухом родины, в котором она только и может жить и дышать), она постепенно утрачивает естественность и простоту: во втором томе появляются французские румяна и английская, французская речь; само заграничное путешествие с Вронским было для Анны попыткой бежать от самой себя. Жизнь Анны как бы надламывается у самых корней и, естественно, увядает.
Образ мыслей положительного героя времени, как он представляется Толстому, противостоит и легкомыслию Облонского, и хищническим повадкам купца Рябинина, и усвоенным Вронским «новым» капиталистическим методам ведения хозяйства. От своего положительного героя Толстой требует в 70-е годы не только заинтересованности народной жизнью, духовного единения с народом (как это было в период создания «Войны и мира»), но и непосредственного труда вместе с крестьянами на земле.
Положительный герой Толстого возмущается праздностью городской жизни, испытывает прямую ненависть к длинным ногтям и огромным запонкам сослуживца Облонского Гриневича, так как эти ногти и запонки служат для него верным признаком нетрудового образа жизни. С явной иронией рассказывается в романе о бесполезной служебной деятельности Облонского и саркастически — о «государственной» службе Каренина, занятого бесплодными проектами устройства быта инородцев и орошения полей Зарайской губернии, В «Анне Карениной» бюрократический аппарат царской России критикуется с гораздо большей резкостью, чем, например, деятельность Сперанского в «Войне и мире». Там Толстой обнаруживал неприложимость либеральных начинаний Сперанского к действительности, чуждость рассудочных построений течению живой жизни; здесь он показывает губительное, мертвящее воздействие бюрократических начинаний, бюрократического образа мыслей на все живое.
Рассказ о косьбе Левина вместе с мужиками и «веселом общем труде» крестьян во время уборки сена без соображения о том, для кого труд и какие будут плоды труда, воссоздает тот идеал, который Толстой хотел бы видеть осуществленным в жизни. Однако, анализируя реальные отношения с крестьянами, герой Толстого приходит к несомненному выводу о «фатальной противоположности» интересов помещиков «самым справедливым интересам» крестьян.
Толстой периода «Анны Карениной» еще не сталкивает в непримиримом конфликте барина и мужика. Он сделает это позднее, в 80—90-х годах, после перелома в мировоззрении и окончательного перехода на позиции патриархального крестьянства.
«Признаки времени» явственно сказались не только в содержании, но и в художественной форме романа «Анна Каренина». Принципы толстовской «диалектики души», заявленные в предшествующий период его творчества и блистательно примененные в «Войне и мире», остаются главной формой раскрытия человеческого характера и в «Анне Карениной», хотя акцент в этой «диалектике» делается теперь не на связи эмоций и размышлений, а на борьбе противоположных чувств и мыслей Одни и те же люди, неожиданно для себя, вдруг проявляют разные, часто противоположные стороны своего характера и душевного облика.
Героиня романа, прелестная, обаятельная, правдивая, умная женщина, человек большого, чистого сердца, оказывается вместе с тем ужасной своей «бесовской» прелестью, эгоистической страстью и неизбежной ложью, паутина которой опутывает ее не только извне (Каренин и светское общество), но и изнутри. Сила сострадания возрождает живую душу даже в Каренине — «министерской машине», черствой, окаменелой и мертвенной. Вронский, типичный представитель «золоченой молодежи петербургской», приученный жить по строго определенному кодексу правил, оказывается способным на поступки неожиданные и отчаянные (самоубийство, пренебрежение карьерой и т. п.).
Все находится в движении. «Люди, как реки» — этот принцип не отменяет социальную обусловленность и типичность характера, но ломает узкие рамки этой обусловленности и тем самым наивернейшим образом раскрывает диалектику личной и общественной жизни в эпоху, когда все «переворотилось».
Для внутренней жизни героев «Анны Карениной» —и это отличительная их черта — характерен напряженный драматизм. Контрасты душевных проявлений, соединение в душевном мире одного человека крайностей добра и зла создают этот драматизм. В жанре романа (Толстой настоятельно подчеркивал, что «Анна Каренина» — первый в его творчестве роман) была создана глубоко оригинальная художественная форма, сочетающая эпос и трагедию.
Центральное место в творчестве Толстого 80-х годов принадлежит повести «Смерть Ивана Ильича» (1884—1886). В ней воплотились важнейшие черты реализма позднего Толстого. По этой повести, как по высокому и надежному образцу, можно судить о том, что объединяет позднее и раннее творчество Толстого, что их отличает, в чем своеобразие позднего Толстого сравнительно с другими писателями-реалистами тех лет.
Испытание человека смертью — излюбленная сюжетная ситуация у Толстого. Так это было и в «Детстве», где все герои как бы проверяются тем, как они ведут себя у гроба maman; в кавказских и севастопольских рассказах — смерть на войне; в романах «Война и мир» и «Анна Каренина». В «Смерти Ивана Ильича» тема продолжается, но как бы концентрируется, сгущается: вся повесть посвящена одному событию — мучительному умиранию Ивана Ильича Головина.
Последнее обстоятельство дало повод современным буржуазным литературоведам рассматривать повесть как экзистенциальную, то есть рисующую извечную трагичность и одиночество человека. При таком подходе снижается и, может быть, снимается совсем социально-нравственный пафос повести — главный для Толстого. Ужас неверно прожитой жизни, суд над нею — в этом основной смысл «Смерти Ивана Ильича».
Лаконичность, сжатость, сосредоточенность на главном — характерная черта повествовательного стиля позднего Толстого. В «Смерти Ивана Ильича» сохраняется основной способ толстовского познания и воплощения мира — через психологический анализ. «Диалектика души» и здесь (как и в других повестях 80-х годов) является инструментом художественного изображения. Однако внутренний мир поздних героев Толстого сильно изменился — он стал напряженнее, драматичнее. Соответственно изменились и формы психологического анализа.
Конфликт человека со средой всегда занимал Толстого. Его лучшие герои обычно противостоят среде, к которой принадлежат по рождению и воспитанию, ищут путей к народу, к миру. Позднего Толстого интересует главным образом один момент: перерождение человека из привилегированных классов, познавшего социальную несправедливость и моральную низость, лживость окружающей его жизни. По убеждению Толстого, представитель господствующих классов (будь то чиновник Иван Ильич, купец Брехунов или дворянин Нехлюдов) может начать «истинную жизнь», если осознает, что вся его прошедшая жизнь была «не то».
В произведениях позднего периода сама социальная среда, ее общие конфликты и неустройства выдвигаются на первый план. Противоречия ее Толстой, верный главным основам своего метода, переносит в сферы внутренние, рисуя мучительную душевную борьбу своих героев. Это можно сказать обо всех повестях 80-х годов и о романе «Воскресение» — в части, касающейся Нехлюдова и Масловой. В романе, кроме того, появится много страниц, почти независимых от сюжетного конфликта и представляющих собою непосредственно социальный анализ.
Герои поздних произведений Толстого обычно не яркие индивидуальные характеры, но обыкновенные люди, каких много. Лишь в самые последние годы, накануне и во время первой русской революции, в творчество Толстого опять войдут незаурядные фигуры: князь Касатский («Отец Сергий»),«Хаджи-Мурат», революционеры из «Воскресения», рассказов «Божеское и человеческое», «За что?» и др.
Иван Ильич Головин, Позднышев, Брехунов, Нехлюдов — обыкновенные люди. Эту обыкновенность их, обычность их жизни, похожей на жизнь многих людей, писатель многократно подчеркивает. С самого начала повести «Смерть Ивана Ильича» Толстой указывает, что тема ее — описание жизни и смерти обыкновенного человека, каких много, каковы все, всегда, везде.
И вот такого обычного во всех отношениях человека писатель ставит в драматическое, внешне случайное, «исключительное» положение: Иван Ильич преждевременно и мучительно умирает от рака из-за случайного ушиба В рассказе. «Хозяин и работник» Брехунов замерзает, случайно попав в метель. Так же внешне случайно становится убийцей жены Позднышев. Жизнь князя Нехлюдова становится необычной после случайной встречи на суде с жертвой его юношеского увлечения. Эпизод, рассказанный в «После бала», также выглядит внешне случайным. Герой рассказа так и заявляет:«Вот вы говорите, что человек не может сам по себе понять, что хорошо, что дурно, что все дело в среде, что среда заедает. А я думаю, что все дело в случае».
Исключительное положение, в которое ставятся герои поздних произведений Толстого, необходимо автору для того, чтобы они по-новому осмыслили свою прежнюю жизнь, поняли ее ложь и обман.
Резкая заостренность социально-этического конфликта — основная черта всех поздних произведений Толстого. Именно поэтому для их сюжета и композиции характерны драматизм, напряженность. Справедливо замечание Р. Роллана: «...в этот период творческая мысль Толстого находится под сильным воздействием законов театра. «Смерть Ивана Ильича», «Крейцерова соната» — это именно внутренние драмы, драмы души, отсюда их сжатость, сосредоточенность...»1.
Всегдашний интерес Толстого к движению жизни и внутреннего мира человека в поздний период творчества превращается в показ полного переворота в сознании героя. Чтобы совершился этот переворот, нужна катастрофа. Именно поэтому катастрофа присутствует во всех поздних произведениях Толстого и определяет их композиционное построение. Катастрофа служит тем толчком, от которого пробуждается человек. Пробуждение это длится часто долго, в процессе мучительной борьбы, но завершается всегда «просветлением». Предыстория мало интересует писателя и занимает небольшую часть текста. Дается эта предыстория обычно в авторском кратком пересказе. В центре внимания — душевная жизнь героя, осуждающего свою прошлую жизнь, и его взаимоотношения с окружающей средой.
В «Смерти Ивана Ильича», как обычно у позднего Толстого, сюжет строится не в соответствии с последовательным развитием событий, но умышленно нарушая хронологический принцип. Повесть начинается, по существу, с конца — впечатления, произведенного смертью Ивана Ильича на сослуживцев. «Крейцерова соната» начинается с заявления об убийстве жены, а потом только выясняются причины и обстоятельства убийства; «Воскресение» — со сцены суда, а потом излагаются обстоятельства, приведшие Катюшу Маслову и Нехлюдова в заседание суда.
Такое композиционное построение — характерная черта художественной манеры именно позднего Толстого. Нарушая последовательность событий, писатель освещает весь рассказ отблесками картины страшного итога.
В дневнике 26 января 1891г. Толстой заметил: «Как бы я был счастлив, если бы записал завтра, что начал большую художественную работу. Да, начать теперь и написать роман имело бы такой смысл. Первые, прежние мои романы были бессознательное творчество. С «Анны Карениной», кажется больше 10 лет, я расчленял, разделял, анализировал; теперь я знаю что что, и могу все смешать опять и работать в этом смешанном»2.
Настала пора для обобщающей картины жизни, освещенной новым взглядом на вещи.
Роман «Воскресение» был Закончен в 1899 году. Сравнительно с Войной и миром» и «Анной Карениной» это был новый, открыто социальный, «общественный» роман.
Для структуры «Воскресения» чрезвычайно важны три момента.
Главная задача романа — исследовать художественно весь существующий строй жизни, снизу доверху и но всем направлениям вширь. Эпический размах «Войны и мира», глубокие социально-психологические анализы «Анны Карениной» все-таки не создавали исчерпывающей картины общественного бытия- «Воскресение» — социальный роман-обозрение — в этом смысле энциклопедичен. В окончательном тексте исходный сюжетный мотив (дворянин и соблазненная им девушка) хотя и служит своего рода стержнем, на который нанизывается остальной материал, в сущности, отодвигается на второй план — сравнительно со значительностью всего остального. Это чутко уловил Чехов, когда писал, что самое неинтересное в романе — отношения Нехлюдова и Катюши, а самое интересное — разные тетушки, смотрители, генералы и т. п. В подчеркнуто социальном повествовании второстепенной оказалась не только любовная интрига, но и духовное прозрение главного героя, обозначенное в заглавии романа.
Второй момент, определивший художественную структуру «Воскресения», связан с кардинальным решением, которое Толстой принял в 1895 году и так записал в дневнике: «Ясно понял, отчего у меня не идет «Воскресенье». Ложно начато». Я понял, что надо начинать с жизни крестьян, что они предмет, они положительное, а то — тень, то — отрицательное... Надо начать с нее»1.
«Ложно» было не только начато, а «ложно» писалось вообще — если судить с этой новой, изменившейся точки зрения. Писалось о грехе, раскаянии и возрождении дворянина Нехлюдова. Но прежний страстный интерес Толстого к этой теме к середине 90-х годов явно иссякал. И хотя в публицистических своих работах он по-прежнему взывал к совести господ, в искусстве это перестало быть для него главным. На первый план как предмет выдвинулось другое — жизнь обиженного народа, невинно осужденной Масловой.
В критической литературе много раз отмечалась холодность, с какой ведется рассказ о душевных переживаниях Нехлюдова. Относилось это за счет художественной неудачи Толстого. Это едва ли верно. Дело, видимо, в том, что Толстой разлюбил самый этот тип — кающегося дворянина.
Наконец, третья важнейшая черта — острая публицистичность романа.
Вся литература накануне первой русской революции 1905—1907 гг. отмечена усилением публицистичности. В последнем романе Толстого страстная публицистическая речь, особым образом организованная, становится художественно выразительным средством. Знаменитый зачин «Воскресения» («Как ни старались люди…») — это не только идейный, но и художественный ключ ко всему роману.
Композиция романа строится в соответствии с основным социальным конфликтом, увиденным автором. Мир разделен на два неравных и враждебных друг другу лагеря: господствующие классы и все, кто охраняет их привилегии; обиженный, забитый народ — крестьяне, городская беднота, арестанты и ссылаемые на каторгу защитники народа — революционеры. Пропасть непонимания, ненависти, презрения разделяет эти два лагеря. Лишь Нехлюдов, порвав со своей средой, становится защитником народа и с пристальным вниманием относится к политическим.
Подлинным художественным открытием Толстого явилось изображение душевной жизни героини романа, женщины из народа Катюши Масловой. История ее нравственных падений и «воскресения» рассказывается просто и строго. Сложность, неопределенность, спутанность переживаний, свойственная обычно героям Толстого, у Катюши отсутствует вовсе, и не потому, что ее внутренний мир беден и невыразителен. Наоборот, она, по мнению автора и ставших ее товарищами революционеров, замечательная, много пережившая женщина. Но художником избран иной способ раскрытия ее переживании — не «диалектика души», с ее «подробностями чувств», пространными внутренними монологами и диалогами, снами, воспоминаниями, а, употребляя выражение самого Толстого, «душевная жизнь, выражающаяся в сценах» (т. 88,с. 166).
Здесь психологизм Толстого в чем-то существенном сходен с чеховской манерой.
«Воскресение» как бы подвело итог всему творчеству Толстого 80—90-х годов. В художественном плане задачи универсального обличения и моральной проповеди были осуществлены этим романом.
В канун революционных событий 1905 г. перед всей литературой и Толстым тоже встали как главные иные задачи.
В конце 90-х — начале 900-х годов в произведениях, дневниках и письмах Толстого усиливаются активные ноты, нередко оправдывается борьба, активное вмешательство в жизнь, чаще возникают сомнения в том, что непротивление и христианская любовь — действительные средства переустройства жизни. Страстная критика ухода от жизни, монастырского затворничества в «Отце Сергии» (повесть закончена в 1898 г.) в известной мере направлена и против религиозно-нравственного учения самого Толстого, которое тоже было уходом от действительной жизни, кипящей в ней борьбы. По меткому слову Короленко, это учение — своеобразная «часовенка», где Толстой спасался «от мучительных житейских противоречий».
В отличие от повестей и рассказов 80-х годов и даже романа «Воскресение» в начале 900-х годов поведение главного героя, изображаемого с безусловным авторским сочувствием, не призвано подтвердить идеи самоусовершенствования и непротивления, но, напротив, отрицает догму толстовского учения, утверждает «настоящую», деятельную жизнь: Хаджи-Мурат в одноименной повести, Альбина и Иосиф Мигурские в рассказе «За что?». В созданной в этот период драме «Живой труп» писатель сочувствует Федору Протасову, хотя его жизнь и поступки во многом противоречат учению, которое продолжает проповедовать в своих публицистических работах Толстой.
В высшей степени показателен тот факт, что в условиях общедемократического подъема накануне первой русской революции Толстой сделал революционеров предметом художественного изображения (последние редакции «Воскресения», рассказы «Божеское и человеческое», «Фальшивый купон»). Отрицая, как и прежде, целесообразность «насильственного» революционного действия. Толстой вместе с тем открыто высказывает свое сочувствие революционерам.
Революцию 1905 г. Толстой, как известно, не понял и отстранился от нее. Разгоревшейся во время революции классовой борьбе он противопоставил требование добрых, незлобивых личных отношений («Корней Васильев»); жестокой и бесплодной, с его точки зрения, революционной «насильственной» деятельности — «истину» об «агнце», который победит всех («Божеское и человеческое»), а царю советовал вместо расправы с революционным движением добровольно отказаться от власти и связанного с ней «греха» («Посмертные записки старца Федора Кузмича»).
Но как главная в его творчестве этих лет выдвинулась тема борьбы с самодержавным деспотизмом («Хаджи-Мурат», «За что?»). Вновь пробудился интерес к истории декабристов, хотя замысел романа о них и теперь не был осуществлен.
Художественное своеобразие повестей и рассказов, созданных Толстым в начале 900-х годов, отмечено некоторыми общими чертами, отличающими их не только от произведений раннего периода, но и от повестей, рассказов 80-х годов и романа «Воскресение».)
Произведения 80-90-x годов как бы делятся на две группы: в одних, предназначенных для «интеллигентных читателей», преобладает психологический анализ; другие («народные рассказы») отличаются лаконизмом описаний и элементарной художественной формой.
В произведениях, созданных после 1900 г., происходит синтез этих разных линий. Создается некий новый тип произведения, с предельно строгой художественной формой, лаконичной в описаниях, четкой и резкой в лепке характеров, построенной на быстром, драматическом развитии действия, но с присутствием в ней, в ином сравнительно с прежней манерой виде, психологического анализа, подчиненного задаче обрисовки характера. Все эти черты можно найти в драме «Живой труп», повести «Хаджи-Мурат», рассказах «За что?», «Корней Васильев» и др.
Вместо подчеркнуто обыкновенных людей главными героями делаются незаурядные, яркие натуры, будь то князь Касатский, горец Хаджи-Мурат или крестьянин Корней Васильев, И это тоже был возврат — на новом этапе — к принципам раннего творчества, периода «Войны и мира» и «Анны Карениной».
После жестких, аскетических зачинов «Смерти Ивана Ильича», «Крейцеровой сонаты», «Воскресения» поражает самая первая страница' «Хаджи-Мурата» с ее красочным описанием цветущего поля и подробным, с мельчайшими деталями, рассказом о сломленном репье-татарнике.
Работая над «Хаджи-Муратом», Толстой говорил П. А» Сергеенко: «Все это младость». Действительно, красочная изобразительность реализма молодого Толстого входит в этот последний его шедевр. Поэтические и красочные картины природы появляются затем на многих страницах, чтобы в конце завершиться взволнованным описанием последней ночи Хаджи-Мурата с соловьиным пеньем и щелканьем.
Поэтическую живописность придают повести изумительные горские песни, невольно напоминающие другую «кавказскую повесть» Толстого — «Казаки», с такими же песнями — фольклорными параллелями к судьбам героев.
Кажется, будто романом «Воскресение» Толстой выполнил наконец свой художественный долг; в трактате «Что такое искусство?», законченном тогда же, выговорил все свои требования к «настоящему искусству», а себе самому дал наконец свободу от всяких стеснений и догм.
Высокий пафос социального обличения присутствует, конечно, и в «Хаджи-Мурате». Сам Толстой говорил, что его интересовали здесь два полюса абсолютизма: европейский, выраженный фигурой Николая I, и азиатский, выраженный Шамилем. С той же беспощадностью, с какою обличал он разных сановников в романе «Воскресение», срывает Толстой маски с Николая I и с Шамиля. Под сходными масками скрывается одинаковое лицо: показное величие и внутреннее ничтожество, желание представиться аскетом и совершенная моральная распущенность, игра в великодушие и потрясающая жестокость, Толстой работал над повестью долго, собирал и проверял источники. И, как всегда, докопался до корня, до исторической правды: гибель Хаджи-Мурата, «собачья жизнь» крепостных слуг, смерть солдата Авдеева, разоренные аулы — звенья одной цепи.
Но пафос социального обличения не ограничивает теперь художника в разносторонней обрисовке характеров персонажей. В дневнике периода работы над «Хаджи-Муратом» находится очень важная запись: читая Чехова, Толстой понял, какую яркость приобретают характеры от «смело накладываемых теней», и собирался применить этот способ к образам своей повести.
Вообще, рисуя в «Хаджи-Мурате» (как и в пьесе «Живой труп», повести «Отец Сергий») остроконфликтную, драматическую ситуацию. Толстой не отказывается от пристального интереса к индивидуальным чертам характера, главным и второстепенным, сильным и слабым. У Хаджи-Мурата это жажда жизни, смелость, решительность, предприимчивость, глубокая любовь к семье, детская непосредственность и добродушие, соединенные с гордым сознанием своего достоинства.
В русской литературе конца XIX — начала XX в., несомненно, Толстому принадлежит первое, главенствующее место. Его авторитет — не только как писателя, но как выдающейся, несравненной личности — был громадным. Общеизвестны суждения на этот счет Чехова, Горького, Куприна, Бунина, многих зарубежных писателей — Р. Роллана, Т. Манна, Дж. Голсуорси и др. Гениальный художник, великий социальный критик, Толстой сохраняет свое живое значение для всей мировой действительности нашего времени.
Список литературы
Литературное наследство. «Толстой и зарубежный мир». М., «Просвещение», 1965.
Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем, М., «Правда», 1952.
Роллан Р. «Жизнь Толстого». Собр. соч., М., 1954, «Комета».
Страхов Н. Н. «Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом». СПб, «Невский проспект», 1887.
Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. в 90 т. М., «Правда», 1953.
Толстой Л. Н. Собр. соч. в 12-ти т. М., «Правда», 1987.
Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем в 28 т. Письма, М., «Голос», 1961.
Храпенко М. Б. «Лев Толстой как художник». М., 1971, «Прогресс».
Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. в 15 т. М., 1947, «Просвещение».
1 Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем, т. 10, М., «Правда», 1952, с. 179
2 Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем в 28 т. Письма, т. 2, М., «Голос», 1961, с. 241, 247, 232.
3 Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. в 15 т., т. 3, М., 1947, «Просвещение», с. 422-423.
1 Храпенко М. Б. Лев Толстой как художник. М., 1971, «Прогресс», с.316.
2 Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. в 90 т. Т. 53, М., «Правда», 1953, с.185.
3 Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. в 90 т. Т. 46, М., «Правда», 1953, с. 67.
1 Некрасов Н. А. Полн собр. соч. и писем, т. 10, М., «Правда», 1952, с. 205.
1 Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. в 90 т. Т. 5, М., «Правда», 1953, с.262.
2 Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем. Письма, М., «Голос», 1961, т. 2, с. 297.
1 Литературное наследство, т. 75. Толстой и зарубежный мир. М., «Просвещение», 1965. Кн. 1, с. 52-53.
2 Роллан Р. Жизнь Толстого. – Собр. соч., т. 2, М., 1954, «Комета», с. 237.
1 Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. в 90 т. Т. 48, М., «Правда», 1953, с.48.
1 Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. в 90 т. Т. 61, М., «Правда», 1953, с.100.
1 Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. в 90 т. Т. 62, М., «Правда», 1953, с.130.
1 Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. в 90 т. Т. 61, М., «Правда», 1953, с.284-285.
2 Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. в 90 т. Т. 61, М., «Правда», 1953, с.269.
1 Страхов Н. Н. Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом. СПб, «Невский проспект», 1887, с. 451-452.
1 Роллан Р. Собр. соч., т. 2 , М., 1954, «Прогресс», с. 312.
2 Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. в 90 т. Т. 52, М., «Правда», 1953, с.6.
1 Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. в 90 т. Т. 53, М., «Правда», 1953, с.69.