Язвы армейско-офицерского мира и пути избавления от них. (по повести Куприна Поединок)
Недаром “Поединок“ вызвал огромный общественный резонанс и далеко вышел по своему значению за пределы литературного явления. И суть “не в картинах быта“, а в том “соре, который накопился с годами“ жизни армии.
3
b byxt
Огромное общественное значение имело правдивое изображение взаимоотношений офицерства и солдатской массы. С большой художественной силой в повести было отражено бездарное рутинерство подавляющей части русского офицерства, его оторванность от солдатской массы, органическое непонимание запросов и чувств этой массы. “С силами солдат не считались, доводя людей до изнурения. Ротные жестоко резали и осаживали младших офицеров, младшие офицеры сквернословили неестественно неумело и безобразно, унтер-офицеры, охрипшие от ругани, жестоко дрались“.
Полковник Шульгович, капитан Слива, капитан Осадчий – люди разные по характеру. Но все они проводники тупой дисциплины, основанной на обветшавших уставах и методах обучения. Полковник Шульгович не злой человек, но по отношению к “нижним чинам“ он предстает как некая грозная сила, заставляющая этих человеко-единиц, марширующих, стреляющих, служить опорой “трону“. “Он обходил взводы, предлагал солдатам вопросы из гарнизонной службы и время от времени ругался матерными словами с той особенной молоденческой виртуозностью, которая в этих случаях присуща старым фронтовым служакам “ [ 5, стр.14 ] Первая встреча с полковником оставляет несколько противоречивые впечатления. Это “огромный, тучный, осанистый“ старик. Снижение образа идет за счет сравнения его лица с “тяжелым ромбом“, за счет брошенного вскользь замечания, что служебную карьеру он сделал благодаря своему мощному голосу. “Солдат точно гипнотизировал пристальный, упорный взгляд его старчески-бледных, выцветших глаз, и они смотрели на него, не моргая, едва дыша, вытягиваясь в ужасе всем телом“. Не случайно его отношение к растерявшемуся и плохо знающему русский язык татарину Шарафутдинову (“… поставить этого сукина сына под ружье с полной выкладкой. Пусть сгниет, каналья, под ружьем.” ) вызывает обиду и протест Ромашова – свидетеля этой сцены,- и заставляет его вступиться за солдата. Но этот же грозный полковник помогает запутавшимся в долгах офицерам. Известно, что Л.Н. Толстой оценил этот образ как “прекрасный, положительный тип.“ [6, стр.486 ] После слов Шульговича:“Ну да… все вы вот так. Глядите на меня, как на зверя. Кричит, мол, старый хрен без толку, без смысла, черт бы его драл. А я, - густой голос заколыхался теплыми, взволнованными нотами,- а я, ей-богу, мой милый, люблю вас всех, как своих детей“. И мы понимаем, что этот добрый человек не лицемерит, но он службист до мозга костей и страдает духовной ограниченностью, которую выработала в нем армия.
Значительное место в повести отведено жизни солдат. Несомненно, писатель был увлечен возможностью обобщить все увиденное и пережитое им на военной службе. На первый план из солдатской массы выступают двое – Гайнан и Хлебников. Хлебников – это центральный образ в повести. Человек из народа, у которого условия жизни отняли гордость и достоинство. Встреча с ним совершает перелом в душе Ромашова. Он начинает понимать, что его собственные мучения и страдания этого несчастного замученного солдата сближают их. “Часто, глядя на него Ромашов удивлялся, как могли взять на военную службу этого жалкого, заморенного человека, почти карлика, с грязным безусым лицом в кулачок. И когда подпоручик встречался с его бессмысленными глазами, в которых как будто раз навсегда, с самого рождения, застыл тупой, покорный ужас, то в сердце его шевелилось что-то странное похожее на скуку и на угрызение совести.” [ 5, стр.158 ]
Выбор такой жалкой фигуры в качестве представителя солдатской массы логически вытекает из общей концепции произведения. Проблема взаимоотношений людей из народа и интеллигенции решалась Куприным в плане гуманизма, а не в плане революционных задач. Правдоискатель Ромашов идет путем страданий и горьких разочарований. Солдат Хлебников тоже проходит свой крестный путь. В армию он приходит как на каторгу. Но здесь он подвергается новым мукам. И Ромашов становится свидетелем этих мук. Вот унтер-офицер заставляет Хлебникова делать “гемнастические“ упражнения, а он, жалкий и нелепый, висит на наклонной лестнице, точно “удавленник“. Вот Ромашов, вспыхнув от стыда и гнева, останавливает унтер-офицера Шаповаленко, готового убить Хлебникова. Вот молодой офицер присутствует на уроке “словесности“, когда напуганный и замордованный палочной дисциплиной Хлебников не в состоянии ответить на вопрос, кто является командиром корпуса. Эта сцена очень близка сцене “обучения“ татарина Камафутдинова из рассказа “Ночная смена“. Хлебников – русский вариант Камафутдинова. Оба они так забиты, что представляют собой жалкое подобие человека. Наблюдая издевательство над Хлебниковым Ромашов испытывает “какое-то неловкое большое чувство“. Он мучается муками забитого солдата. После своего провала на смотру Ромашов видит фельдфебеля Рынду, “маленького, краснощекого, апоплексического крепыша, который, неистово и скверно ругаясь, бил кулаком по лицу Хлебникова. У Хлебникова было темное, глупое, растерянное лицо, а в бессмысленных глазах светился ужас. Голова его жалко моталась из одной стороны в другую, и слышно было, как при каждом ударе громко клацкали друг о друга его челюсти”.
Ромашов видит, как мучают Хлебникова и словно ощущает, что попал на дно человеческого отчаяния, где всегда находился солдат. “Он болезненно почувствовал, что его собственная судьба и судьба этого несчастного, забитого, замученного солдата как-то странно, родственно-близко и противно сплелись за нынешний день. Точно они были двое калек, страдающих одной и той же болезнью и возбуждающих в людях одну и ту же брезгливость. И хотя это сознание одинаковости положений и внушало Ромашову колючий стыд и отвращение, но в нем было также что-то необычайное, глубокое, истинно человеческое. ”Гуманистическая направленность повести выражается, прежде всего, в призыве увидеть в серых Хлебниковых“ с их однообразно-покорными и обессмысленными лицами “живых людей“. Не механические величины, называемые ротой, батальоном, полком“. Необходимо почувствовать себя на одной доске с несчастным человеком из народа, испытать к нему чувство гражданской любви. “ Брат мой ! “ – говорит Ромашов затравленному, избитому, грязному и жалкому Хлебникову, припавшему к ногам офицера. Эту сцену “Ромашов - Хлебников“ Л.Н. Толстой назвал “фальшивой“. Но она нужна была Куприну: “виноватую жалость“, стыд, скорбь, ужас – вот что должны испытывать офицеры, доведшие солдата до такого состояния. Эти чувства испытывает Ромашов, но, по мнению писателя, эти чувства должны разделять с героем вся Россия.
4
Разоблачая пороки военной среды и ужасы царской казармы, Куприн отмечал и некоторые положительные явления в армии. В образах корпусного генерала и капитана Стельковского художник стремился показать, что сквозь мертвящую рутину пробиваются какие-то новые взгляды. Как это установил в своем исследовании П.Н. Берков, прототипом корпусного генерала послужил генерал Драгомилов, командовавший Киевским военным округом. Генерал Драгомилов отнюдь не был народолюбцем, но он был противником прусских методов военного обучения и сторонником суворовского воспитания солдат. Он был за развитие в солдатах инициативы, умения разбираться в обстановке. Однако описание этих положительных явлений занимает в повести ничтожное место. Армейская действительность была слишком бедна отрадными фактами. И если корпусной генерал изображен Куприным колоритно, то капитан Стельковский получился довольно абстрактной фигурой. Мы не знаем, как он внешне выглядит, как говорит. Его не видно среди солдат. В моральном отношении он не лучше других. У него репутация тайного развратника. Значит, и этот способный офицер не избежал морального распада, который разъедал всю армию. Подполковника Рафальского в полку считают чудаком и окрестили именем Брема, потому что он самозабвенно изучает жизнь зверей и содержит у себя в доме целый зверинец. В его лице мы видим человека, сумевшего внутренне как-то уйти от полковой жизни. Со своей научной страстью и бескорыстием этот чудак кажется привлекательным. Но и он способен ударить солдата. Он лишь внешне оторвался от военной касты, но не преодолел в себе бурбонского духа, презрения к солдатской массе.
С наибольшей полнотой воплотились черты Купринского героя – правдоискателя, гуманиста, одинокого мечтателя – в подпоручике Ромашове. В противоположность другим офицерам, Ромашов относится к солдатам по-человечески, он проявляет трогательную заботу о забитом солдате Хлебникове, хотя в его отношении к Хлебникову сказывается не столько подлинный демократизм, сколько “опращенство“ в толстовском духе.
Вместо ложной “чести мундира“ у Ромашова высоко развито настоящее чувство человеческого достоинства. Брезгливо относясь к грязным любовным связям, процветающим в полку, Ромашов мечтает о подлинной любви, и сам любит горячо и бескорыстно. В размышлениях Ромашова много утопического и наивного, но нельзя не симпатизировать ему, когда он борется с общественной несправедливостью, когда он протестует против пошлости и сам показывает примеры человечности в отношениях к людям. Его охватывает негодование, когда он видит, как унтер-офицеры жестоко бьют своих подчиненных “за ничтожную ошибку в словесности“, за “потерянную ногу” при маршировке. Ромашов протестует всей душой против этого кошмара, именуемого “военной службой“. Он приходит к мысли, что “вся военная служба, с ее призрачной доблестью, создана жестоким, позорным, всечеловеческим недоразумением“. “Каким образом может существовать сословие, - спрашивал сам себя Ромашов, - которое в мирное время, не принося ни одной крошечки пользы, поедает чужой хлеб и чужое мясо, одевается в чужие одежды, живет в чужих домах, а в военное время – идет бессмысленно убивать и калечить таких же людей, как они сами? “
Примерно такого же взгляда придерживается Назанский, сравнивающий военную касту с монашеской, ибо “и те и другие живут паразитами“. “Там ряса и кадило, здесь – мундир и гремящее оружие; там – смирение, слащавая речь, лицемерные вздохи, здесь – наигранное мужество, гордая честь, которая все время вращает глазами: “ а вдруг меня кто-нибудь обидит?”- выпяченные груди, вывороченные локти, поднятые плечи“.
По Ромашову и Назанскому, зло не в общественной структуре, а в армии вообще. Отсюда пацефистское отрицание военной службы, которая развращает и портит людей, которая даже самых нежных из них, прекрасных отцов и внимательных мужей, делает “низменными, трусливыми, злыми, глупыми зверюшками“, как утверждает Назанский. “Вряд ли нужно доказывать, - пишет исследователь творчества Куприна А.Волков, - наивность и ошибочность подобного рода пацифистской точки зрения, абстрактного отрицающей всякую военную службу, всякие войны“. [2,стр.153 ]
Не уяснив истинных причин изображаемого им зла, писатель вместе с героем не смог найти пути его преодоления. Один из путей, обдумываемых Ромашовым, таков: “Вот я служу… А вдруг мое Я скажет: не хочу! Нет – не мое Я, а больше… весь миллион Я, составляющих армию, нет- еще больше – все Я, населяющие земной шар, вдруг скажут: “Не хочу!“ И сейчас же война станет немыслимой…” Конечно, и Куприн , и Ромашов не могут не ощущать несбыточности своих предложений.
На протяжении всей повести Ромашов предстает как неудачник, как слабый человек, но как бы ни были смешны и наивны его фантазии, это не фантазии сытого и спокойного Манилова. Ромашов страдает за себя и за всех “униженных и оскорбленных“, он проделывает определенную духовную эволюцию, которая проходит под знаком растущего критицизма, внутреннего сближения с простыми людьми в серых шинелях. “Этот страдающий правдоискатель, - пишет А. Волков, - именно потому, что он правдоискатель, - оказался белой вороной в мертвом мещанском царстве, и оно раздавило его “.[ 2, стр.160 ]
Еще один очень интересный и своеобразный тип интеллигентного и одаренного офицера – Назанский. Это философ, умеющий размышлять, но не умеющий жить. Пассивностью, безволием Назанский напоминает Ромашова,- он вовсе опустился, капитулировал перед жизнью. Но его страстные речи представляют большой интерес, т.к. в них сконцентрированы размышления самого Куприна в связи с изображаемой им темой “армия – война – человек“ Вот рассуждение Назанского, которое как будто бы созвучно пылким дифирамбам Осадчего старой войне : “Было время кипучего детства и в истории, время буйных и веселых молодых поколений. Тогда люди ходили вольными шайками, и война была общей хмельной радостью, кровавой и доблестной утехой. В начальники выбирался самый храбрый, самый сильный и хитрый, и его власть, до тех пор, пока его не убивали подчиненные, принималась всеми истинно как божеская. Но вот человечество выросло и с каждым годом становится все более мудрым, и вместо детских шумных игр его мысли с каждым днем становятся серьезнее и глубже. Бесстрашные авантюристы сделались шулерами. Солдат не идет на военную службу, как на веселое и хищное ремесло. Нет, его влекут на аркане за шею, а он упирается, проклинает и плачет. И начальники из грозных, обаятельных, беспощадных и обожаемых атаманов обратились в чиновников, трусливо живущих на свое нищенское жалованье“.
Осадчий и Назанский – типы прямо противоположные. И вместе с тем в чем-то их мысли сближаются. Неужели Назанский духовно столь близкий автору, воспевает войну? И как это можно было бы согласовать с общим характером “Поединка“ – произведения антивоенного, разоблачающего пороки военной машины ?
Дело в том, что Куприн был ярым противником войны. Но, человек сильный, азартный, он любил опасные спортивные упражнения, любил подвиги. Мощь, гибкость, красота человеческого тела неизменно вызывали в нем восхищение. Куприну были глубоко ненавистны чувства и мироощущение офицеров провинциального гарнизона. Он знал, что они, за исключением немногих, становятся на службе “низменными, трусливыми, злыми, глупыми зверюшками“. И против этих жалких, трусливых и слабых людей, не могущих вести за собой солдат, были направлены слова, воспевающие бесстрашных и гордых военачальников прошлого.
Панегирик силе, с которой выступает Осадчий, основан на антигуманистической философии. Сила и смелость нужны Осадчему лишь для кровавой военной оргии.
Иной смысл обретают мысли о войне прошлого, о сильных и смелых людях, высказанные Назанским. Устами Назанского Куприн осуждает скудость духа, мещанскую ординарность, славит подлинное мужество. Речи Назанского сильны своим критическим пафосом. В них как бы подведен итог всему тому, что сказано в повести о царской армии. Назанским вынесен ей окончательный приговор, с горячим сочувствием встреченный Ромашовым. “Поглядите-ка вы на наших офицеров… Ему приказывают: стреляй, и он стреляет,- в кого? За что ? Может быть понапрасну? Ему все равно, он не рассуждает”. Для людей с чутким сердцем “служба – это сплошное отвращение, обуза, ненавидимое ярмо…” “… Я глубоко, я твердо уверен, что настанет время, когда нас, патентованных красавцев, неотразимых соблазнителей, великолепных щеголей, станут стыдиться женщины и, наконец, перестанут слушаться солдаты”. Люди не простят офицерской касте того, что она слепа и глуха ко всему, не простят “презрения к свободе человеческого духа”. Назанский не только обличает. У него есть и положительная программа. Выступая против христианско-толстовской морали смирения и кроткой любви к ближнему, Назанский впадает в ницшеанский аморазмизм, приходит к культу эгоизма, автономного “Я“. “…Какой интерес заставляет меня разбивать свою голову ради счастья людей тридцать второго столетия? … Любовь к человечеству выгорела и вычадилась из человеческих сердец. На смену ей идет новая, божественная вера, которая пребудет бессмертной до конца мира. Эта любовь к себе, к своему телу, к своему всесильному уму, к бесконечному богатству своих чувств. “Вы царь мира, его гордость и украшение. Вы бог всего живущего… Делайте что хотите. Берите все, что вам нравится. Не страшитесь никого во всей вселенной, потому что над вами никого нет и никто не равен вам. Настанет время, и великая вера в свое Я осенит, как огненные языки святого духа, головы всех людей, и тогда уже не будет ни рабов, ни господ, ни калек, ни жалости, ни пороков, ни зависти. Тогда люди станут богами…” В рассуждениях Назанского – мечта об идеальном обществе, в котором не будет “господ“ и “рабов“ и человек станет прекрасен. И вместе с тем ницшеанское презрение ко всему социальному, к морали, призыв: делай что хочешь. В уста этого героя Куприн вложил страстные тирады о человеческой мысли, которая дарит “величайшее наслаждение“, о красоте жизни, о “жарком, милом солнце” – тирады, возникшие, очевидно, не без влияния вдохновенных горьковских гимнов в честь свободного и гордого Человека. Но прославление разума и жизни окрашивается у Назанского в сугубо индивидуалистические тона, оптимистическая проповедь, как это ни парадоксально, незаметно переходит в ущербную, пессимистическую.
Куприн полагал, что человечество может достигнуть счастья и свободы лишь тогда, когда люди проникнутся сознанием необходимости духовного самовозвышения, когда человечество начнет массами выдвигать людей, достигших высокого развития. Воспевая мужественных одиночек, Куприн приходит к мысли и о коллективном действии. Он говорит о появлении смелых и гордых людей, о том, что сокрушить “двухголовое чудовище“, которое опасно для человека, можно лишь сражаясь плечом к плечу.” Давно уже, - пишет Куприн, - где-то вдали от наших грязных вонючих стоянок совершается огромная, новая, светозарная жизнь… Как в последнем действии мелодрамы, рушатся старые башни и подземелья и из-за них уже видится ослепительное сияние”. ”Вот на улице стоит чудовище, веселое, двухголовое чудовище. Кто ни пройдет мимо него, оно его сейчас в морду… Один я его осилить не могу. Но рядом со мной стоит такой же смелый и такой же гордый человек, как я, и я говорю ему: “Пойдем и сделаем вдвоем так, чтобы оно ни тебя, ни меня не ударило. И мы идем… И тогда-то не телячья жалость к ближнему, а божественная любовь к самому себе соединит мои усилия с усилиями других, равных мне по духу людей! “При всей наивности и противоречивости этих рассуждений, как отмечает А.Волков, в них выдвигается идея, противоположная провозглашенной Назанским формуле: “Делайте что хотите“. Литературоведы периода социализма считали, что логика общественной жизни толкала купринского героя к понимаю необходимости коллективных действий (подразумевая под этим революционные действия), но он, этот герой, как бы остановился на перепутье, будучи не способен проявить решимость и последовательность. Назанского упрекали и в том, что он в своей жизни, своей деятельности не пошел далее других героев писателя – духовно бессильных, остающихся в стороне от борьбы. Что он не только не присоединился к “смелым и гордым людям“, о которых так красноречиво говорит, но болезненно сосредоточился на самом себе, замкнулся, и это неизбежно привело его к духовному бездорожью. “Положительные“ идеи писателя, изложенные устами Назанского, критиковал в свое время Луначарский. В заслугу художнику ставили то, что он показал в герое черту, как считалось, в высшей степени характерную для интеллигенции, разрыв между словом и делом. Ошибка Куприна, как писал А Волков, заключалась в том, что “он пытался наделить образ Назанского героическим ореолом”. Уединению и даже угарной жизни Назанского Куприн придавал характер гордого отчуждения от грязи мещанской жизни.
Как показало время, Куприн был отчасти прав, не приведя своего героя в стан революции. На многие из тех вопросов, что мучили думающих офицеров купринского “Поединка“ , ХХ век со своими “развитым социализмом“ так и не ответил. И теперь уже ХХI век ищет пути избавления от “язв“ армейского мира.
III
Написанная под влиянием революционных кругов повесть “Поединок” заставляла всех честных людей серьезно задумываться над мучительными вопросами русской жизни, протестовала против “нищеты и трусости человеческого духа, спеленатого обязательствами, условностями и преданием”. Когда “Поединок“ вышел в свет, Горький в интервью, данном корреспонденту “Биржевых ведомостей“ отмечал: “Великолепная повесть. Я полагаю, что на всех честных, думающих офицеров она должна произвести неизгладимое впечатление. Целью А.Куприна было – приблизить их к людям, показать, что они далеки от них! … В самом деле, изолированность наших офицеров – трагическая для них изолированность. Куприн оказал офицерству большую услугу. Он помог им до известной степени познать самих себя, свое положение в жизни, всю его ненормальность и трагизм“.