Предложение выпить

же эпические “диалоги” (вроде пародируемого) поэму отнюдь не украшают. . . 15

Самое же интересное в том, что “образцом” для приведённой выше пародийной песни “в душегрейке новейшего уныния” явилась, по мнению пародиста, народная песня «Не шуми, мати зелёная дубровушка. . . » — песня, хорошо знакомая нам по произведениям Пушкина, написанным на несколько лет позднее. Это та самая “меланхолическая старая песня”, которую поёт “караульщик” Стёпка в «Дубровском», та самая “бурлацкая песня”, которую хором исполняют пугачёвцы в «Капитанской дочке».

Содержание этой песни как будто мало подходит для включения её в состав пародии: в её основе — по-крестьянски уважительный, даже не без сочувствия друг другу разговор разбойника с “государем-царём”; диалог, который, однако, не отменяет (и не может, по народным понятиям, отменить!) неизбежного приговора — виселицы. В «Дубровском» няня Егоровна сразу же обрывает пение Стёпки — обрывает именно потому, что не хочет трагическим её смыслом беспокоить барина. В «Капитанской дочке» хоровое исполнение этой песни находится в центре повести и сопровождается впечатлениями Гринёва: “Невозможно рассказать, какое действие произвела на меня эта простонародная песня про виселицу, распеваемая людьми, обречёнными виселице. Их грозные лица, стройные голоса, унылое выражение, которое придавали они словам и без того выразительным, — всё потрясало меня каким-то пиитическим ужасом”. Ю. П. Фесенко отметил соответствие сюжета этой песни — и сюжета самой пушкинской повести, написанной как будто “по мотивам” песни 16. Л. А. Степанов увидел в этой сцене и в содержании песни отголоски народной смеховой культуры: “Поэтичность её парадоксальна: мрачный «перевёрнутый» комизм не даёт страшному, ужасному и безобразному стать бескомпромиссным, трагически потрясающим даже на грани жизни и смерти. Песня, «выпевая» предчувствие гибели, оставляет надежду на «удачу удалому», укрепляя души «живописной» иронией. Через эту трагическую иронию с элементом комического парадокса её пафос восходит к возвышенно-героическому лиризму” 17.

Присутствие песни в составе пародии на Дельвига и Пушкина, появившейся в «Московском телеграфе» 1830года, заставляет усомниться в гипотезе Ю. П. Фесенко о том, что впервые “привлёк внимание” Пушкина к этой песне В. И. Даль в 1832 году. Исследователь довольно изощрённо пытается связать интерес Пушкина к этой песне с рецензией “Владимира Луганского” на сборник И. А. Рупини, появившейся в марте 1833 года в «Северной пчеле» (в сборнике Рупини вариант этой песни был представлен в нотной записи), предполагает, что Пушкин мог слышать от Даля с товарищами эту песню “в хоровом исполнении” (?), указывает на популярную книгу о Ваньке Каине, где была помещена эта же песня, и так далее. Зачем всё это, когда эта песня тремя годами раньше стала основой пародии на Пушкина и, без сомнения, он прочитал её ещё весной 1830 года? К тому же, как явствует из черновиков «Капитанской дочки», Пушкин взял эту песню не из записи Рупини или поздних перепечаток, а непосредственно из сборника М. Д. Чулкова «Новое и полное собрание российских песен» в издании Н. И. Новикова 1780 года.

С этой точки зрения сюжет «Капитанской дочки», действительно очень ярко напоминающий мотивы песни «Не шуми, мати зелёная дубровушка. . . », оказался своеобразным ответом Полевому: в “душегрейке новейшего уныния” могут являться и нетрадиционные “перепевы”. . .

* * *

Вернёмся, однако, к «Зимнему вечеру». То обстоятельство, что пародия, в которой воспроизводится ситуация перепева фольклорных текстов, получила заглавие стихотворения, воссоздающего атмосферу поэтического восприятия этих текстов, кажется не случайным. Полевой не просто смоделировал внешнюю ситуацию — он ощутил в самой воссозданной Пушкиным ситуации “слушания” народных песен скрытую возможность их трансформации — или, во всяком случае, их инобытия.

Во-первых, пушкинское стихотворение, ещё до появления его в третьем томе «Стихотворений. . . », будучи напечатано в «Северных цветах», сразу же стало песней и попало в песенники: «Северный певец, или Собрание новейших отличнейших романсов и песен, посвящённых любительницам и любителям пения» (М. , 1830), «Эвтерпа, или Собрание новейших романсов, баллад и песен известнейших и любимых русских поэтов» (М. , 1831), «Ладо, или Полное собрание лучших романсов и песен» (М. , 1832). В 1832 году М. Л. Яковлев положил стихотворение на музыку — и с этой музыкой оно приобрело общую популярность. . . Согласно классификации И. Н. Розанова, разделившего песни на стихи Пушкина “на три категории” (подражания “русской устной лирике”, подражания “песням какого-либо другого народа” и “стихотворения, писавшиеся не как песни, но ставшие ими в быту” 18), «Зимний вечер» следует отнести к третьей “категории”. С одним существенным уточнением: “поэт-этнограф” в этой песне тоже присутствует, ибо, прижившись в народном быту, «Зимний вечер» стал как бы песней о песне.

По наблюдению того же И. Н. Розанова, “своеобразие Пушкина в области песенного фольклорного творчества заключается главным образом в том, что, в то время как другие поэты (в том числе Дельвиг, Цыганов) вдохновлялись «протяжными», грустными песнями и игнорировали плясовые и весёлые, Пушкин поступал как раз наоборот: шутливый стиль всего более его привлекает в лирическом фольклоре” 19. Поэтому в “этнографических” переделках («Девицы-красавицы. . . », «Вышла Дуня на дорогу. . . », «Колокольчики звенят. . . », «Сват Иван, как пить мы станем. . . » и другие) Пушкин часто пользуется рифмой, поэтому в его обработках фольклора, в сущности, отсутствуют “грустный вой” и “сердечная тоска”, а, напротив, часты “примирительные” концовки. Исследователь видел в этом “большее овладение фольклорным материалом и большее чутьё в выборе соотношений фольклорных и книжных приёмов, чем, например, у Кольцова, который больше, чем Пушкин, стремился к книжности” 20.

Это же тяготение к весёлому в русском фольклоре видим и в “предложении спеть” стихотворения «Зимний вечер»: обе песни, которые лирический герой “заказывает” старушке, — образцы “здорового веселья, жизнерадостности и народного оптимизма” (А. Ф. Белоусов) 21. Те же пункты приведённого выше “плана”, которые предшествуют этому “предложению”, тоже как будто не несут в себе ничего особенно трагического: ощущение неизбывной тоски, которое справедливо замечают в «Зимнем вечере» 22, возникает из каких-то более глубоких семантических “пластов”.

Вот “описание бури”. Пушкин подчёркивает в нём не только зрительно осязаемые детали движения, кружения, переменчивости: система изысканных метафор, сравнений, олицетворений воссоздаёт некое демонологическое существо, живущее попеременно то как зверь, то как дитя, то как путник запоздалый, то даже как нечто, чьё имя непроизносимо, табуировано — даны лишь очертания его деяний (“по кровле обветшалой вдруг соломой зашумит”). Это демонологическое существо — “Буря Великая” — отсутствующее в фольклорных суевериях, присутствовало в качестве “верховного” инфернального явления в “книжной” демонологии пушкинского времени 23.

В “описании лачужки” тоже бессмысленно искать черты реального строения под обветшалой соломенной крышей: это образ из того же ряда, что “тихий домик”, “хижина”, “хатка”, “шалаш простой”, “кровля обветшалая”, “солома” и тому подобное, противопоставленные в традициях “лёгкой поэзии” столичному шуму и беспокойству.

“Описание старушки” тоже отправляет к вполне “книжному” образу Парки, греческой богини судьбы, изображавшейся в виде старухи, прядущей нить человеческой жизни — и иногда обрывающей эту нить. А. Ф. Белоусов предполагает, что этот образ “опирается на мощный фундамент мифопоэтической архаики” — на языческий культ Мокоши (“Если пряхи дремлют, а веретено вертится, то говорят, что за них пряла Мокуша”): “Образ героини стихотворения сохраняет мифопоэтические ассоциации своего архетипа, благодаря которым «старушка» может оказаться не только злым духом Мокушей, но и «доброй подружкой», которую заклинают помочь, от которой требуется, чтобы она «утешила» встревоженного и страдающего героя” 24.

Искомое “утешение” ищется в “предложении выпить”. Это предложение не похоже на приглашение к “застолью”, ибо осложнено двумя семантическими сигналами: “выпьем с горя; где же кружка?”. Оба эти сигнала отправляют к знаменитому стихотворению Г. Р. Державина «Кружка» (1777), в котором “старинное” обыкновение пьянствовать противопоставляется новейшим увеселениям; “большая сребряная кружка” становится символом ушедшего счастья:

Ты дщерь великого ковша,

Которым предки наши пили;

Веселье их была душа,

В пирах они счастливо жили.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Бывало, старики в вине

Своё всё потопляли горе.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Бывало, дольше длился век,

Когда диет не наблюдали;

Был здрав и счастлив человек,

Как только пили да гуляли

Давно гулять и нам пора,

Здоровым быть

И пить:

Ура! ура! ура! 25

Предметом воспевания в державинской «Кружке», как и в пушкинском «Зимнем вечере», становится не процесс застолья, “пирушки” (как, например, в «Вакхической песне»), а именно сам “хмель” (“с гренками пивом пенна кружка”), то есть то состояние человека, в котором он ощущает себя “счастливым”, “весёлым”, “здоровым”, “отважным” — как в меняющемся державинском рефрене. Разделяющая трапезу “добрая подружка” (ср. у Державина: “И жёны с нами куликают. . ”), да ещё соотносимая с судьбой — это не тот вожделенный “друг”, вместе с которым можно “запить” “долгую разлуку” (стихотворение «19 октября »); это как бы “второе я”, почти слившееся с героем.

“Предложение спеть” в этом контексте оказывается крайне интересным: герой просит “старушку” (“заказывает” ей) спеть ту песню, с которой сам давным-давно знаком. Это действительно старинная песня, с которой Пушкин мог познакомиться ещё по «Письмовнику» Н. Курганова (1769). В современных фольклорных сборниках песня получила заглавие «Женитьба снигиря». Вот её начало:

За морем синичка непышна была,

Непышно жила, а пиво варивала,

Солоду купила, хмелю взаймы взяла;

Чёрный дрозд пивоваром был.

Снигирюшка по сеничкам похаживает,

У совушки головушку поглаживает:

“Дай нам, Боже, пиво сварить и вино выкурить!” 26

Содержание “заказанной” песни самым непосредственным образом связано с ранее высказанным “предложением выпить”. Другая песня — «По улице мостовой. . . » — это, по определению В. Я. Проппа, “голосовая песня о любви”; содержание её — желание девушки идти на свидание с любимым парнем, невзирая на домашние дела, которые её заставляют делать; эта песня могла считаться также и хороводной, и плясовой 27. Она определяет жажду обычного человеческого счастья в обычной бытовой обстановке, без демонологических “бурь”. . .

В заключительной строфе стихотворения поэт повторяет самые существенные мотивы, заявленные раньше: “описание бури” и “предложение выпить”. Два далекие один от другого “пункта плана” оказываются парадоксальным образом связаны между собою — причём выражены они теми же словами, что в первой и предпоследней строфах. Тот же А. Ф. Белоусов обратил внимание на то, что в финале оказались прямо соположены два устойчивых книжно-литературных символа: Буря Великая и поэтическая Кружка соотнесены друг с другом уже без каких-либо “посредников”: “Их сопоставление в рамках одной строфы воссоздаёт жизнерадостный и столь беззаботный с виду характер застольных песен” — то есть песен типа приписываемого И. В. Паусу подражания «Гуадеамусу» («Для чего не веселиться. . . »), «Весёлого часа» Карамзина и Батюшкова, «Други, время скоротечно. . . » Дмитриева, такого же рода застольных и студенческих песен Вяземского, Дельвига, Языкова и так далее 28. Но такие соположение по принципу противопоставления (“кружка” как защита от житейских “бурь”) — вовсе не свойственно фольклорной картине мира: в народной песне за образом “кружки” возникает в лучшем случае поэзия веселья — и ничего более.

Николай Полевой, создавая свою странную, почти “безадресную” и серьёзную пародию «Зимний вечер», ощутил в пушкинском стихотворении как раз эту финальную “незаконность” предложения выпить — и прямо указал “для подражания” другие, более серьёзные образцы русского песенного фольклора.

И неожиданно “спровоцировал” дальнейшую пушкинскую эволюцию.

Список литературы

1 Рукою Пушкина. М. –Л. , 1935. С. 260.

 2Соймонов А. Д. А. С. Пушкин // Русская литература и фольклор (первая половина XIX в. ). Л. , 1976. С. 174.

 3Чумаков Ю. Н. «Зимний вечер» А. С. Пушкина // Чумаков Ю. Стихотворная поэтика Пушкина. СПб. , 1999. С. 326–332.

 4Керн А. П. Воспоминания. Дневники. Письма. М. , 1989. С. 95, 285.

 5Языков Н. М. Полн. собр. стихотв. М. –Л. , 1934. С. 356–357.

 6Белоусов А. Ф. Художественный смысл стихотворения А. С. Пушкина «Зимний вечер» // Преподавание литературного чтения в эстонской школе. Таллин, 1981. С. 6–27; Белоусов А. Ф. Стихотворение А. С. Пушкина «Зимний вечер» // Русская классическая литература: Анализ художественного текста. Таллин, 1988. С. 14–34; Белоусов А. Ф. Возвращаясь к «Зимнему вечеру»: мифологический аспект стихотворения // ПОЛYТРОПОN: К 70-летию Владимира Николаевича Топорова. М. , 1998. С. 579–582.

 7Московский телеграф. 1830. Ч. XXXII. № 8, апрель. С. 136–142; Русская стихотворная пародия (XVIII — начало ХХ в. ). Л. , 1960. С. 333–337.

 8Московский телеграф. 1831. Ч. XXXVII. № 3. С. 379–386.

 9Русская стихотворная пародия. . . С. 336.

 10Киреевский И. В. Полн. собр. соч. М. , 1911. Т. 2. С. 30–31.

 11Московский телеграф. 1830. Ч. XXXI. №2. С. 221; ПолевойН. , Полевой Кс. Литературная критика. Л. , 1990. С. 410.

 12Материалы для биографии И. В. Киреевского // Полн. собр. соч. И. В. Киреевского. М. , 1861. Т. 1. С. 66.

 13Русская стихотворная пародия. . . С. 337.

 14Вестник Европы. 1829. № 9. С. 30, 41.

 15Московский телеграф. 1829. Ч. XXVII. № 10. С. 234–236; Полевой Н. , Полевой Кс. Литературная критика. С. 379.

 16Фесенко Ю. П. Две заметки об А. С. Пушкине и В. И. Да-ле // Временник Пушкинской комиссии. Вып. 25. СПб. , 1993. С. 158–161.

 17Степанов Л. А. «Отличительная черта в наших нравах. . . »: К поэтике комического в «Капитанской дочке» // Болдинские чтения. Горький, 1986. С. 120–121.

 18Розанов И. Н. Песни Пушкина // Песни русских поэтов (XVIII — первая половина XIX века) / Ред. , ст. и комм. И. Н. Розанова. Л. , 1936. С. 273.

 19Там же. С. 275.

 20Там же. С. 274.

 21Белоусов А. Ф. Стихотворение Пушкина «Зимний вечер». С. 24.

 22См. , напр. : Томашевский Б. Пушкин. Кн. 2. М. –Л. , 1961. С. 96.

 23В романе А. Ф. Вельтмана «Сердце и Думка» (М. , 1838) «Буря Великая» выступает “царственным” демонологическим персонажем, повелевающим Бабой-ягой, ведьмой, Кощеем и т. п.

 24Белоусов А. Ф. Возвращаясь к «Зимнему вечеру». . . С. 581.

 25Державин Г. Р. Анакреонтические песни. М. , 1987. С. 73–74.

 26КургановН. Российская универсальная грамматика, или Всеобщее писмословие. СПб. , 1769. Присовокупление V: Сбор разных стиходейств. Светские песни, или Дело от безделья. С. 305; Русская баллада / Ред. В. И. Чернышёва. Л. , 1936.

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: