О Дмитрии Ивановиче Писареве
Одновременно проектируется изучение ремесел, по многим утилитарным причинам: знание ремесла сократит случаи ренегатства; умственные работники, лишившись работы, могут снискивать себе пропитание физическим трудом и не вступать в предосудительные сделки; наконец, физический труд более всего ведет "к искреннему сближению с народом", признающим, будто бы, только физических работников. Писарев повторяет здесь сент-симонистскую идею о "реабилитации физического труда", о "связи между лабораторией ученого специалиста и мастерской простого ремесленника"; но сен-симонистам не приходило в голову физическому труду жертвовать умственным образованием. В университетах Писарев предлагает уничтожить деление на факультеты. Раньше отвергнув историю, как науку, он теперь, по указаниям Конта, связывает ее с математическими и естественными науками, начиная общеобязательную программу с дифференциального и интегрального исчисления и кончая историей, преподаваемой только на последнем курсе. Фантастичность и неосуществимость этих проектов ясна с первого взгляда. Писарев совершенно прав, говоря, что его педагогические статьи "держатся на чисто отрицательной точке зрения и посвящены систематическому разоблачению педагогического шарлатанства и доморощенной бездарности"; организаторской, созидательной мысли он и здесь не обнаружил. Для Писарева не существовало разницы между логическими посылками и явлениями действительности; математика и диалектика служили для него непогрешимым отражением общественной и личной жизни и единственным источником для практических умозаключений. Простота, схематичность мысли непреодолимо очаровывали Писарева; ради этих увлекательных качеств он мог отбросить все сомнения, всякий скептицизм. Сложные явления в жизни и в психологии одинаково ускользали от его проницательности. Отсюда его противоречивая оценка Белинского.
В статье: "Схоластика XIX века" за идеями Белинского признается только историческое значение. В начале героического или базаровского периода Белинский сопоставляется с Базаровым и терпит поражение за свое сочувствие Рафаэлям, не стоящим медного гроша, но в статье "Сердитое бессилие" принципы Белинского называются "превосходными" и для современной публики. Немного спустя критика Белинского опять противопоставляется реалистической: та на коленях пред святым искусством, а эта на коленях перед святой наукой ("Прогулка по садам российской словесности"). В статье "Пушкин и Белинский" признается "кровное родство реальной критики с Белинским"; "в продолжение 20 лет лучшие люди русской литературы развивают его мысли и впереди еще не видно конца этой работы". Очевидно, критику бросалась в глаза то та, то другая сторона таланта и деятельности Белинского - эстетическая или публицистическая; охватить личность писателя во всей ее полноте ему не удалось. По выходе из крепости, в конце 1866 г., Писарев обнаружил явное истощение сил. Статьи за 1867 и 1868 годы бледны и безличны: Писарев большей частью ограничивается более или менее красноречивым изложением содержания разбираемых произведений ("Борьба за жизнь" - о романе Достоевского "Преступление и наказание"; статья о романах Андре Лео); он восхищается историческими романами Эркмана-Шатриана, признавая их удачной попыткой популяризировать историю и приносить пользу народному самосознанию.
Последние статьи Писарева печатались в "Отечественных Записках". С начала 1867 г. отношения его с Благосветловым прекратились; сотрудником "Дела", заменившего "Русское Слово", Писарев не был, хотя здесь напечатана раньше отданная им историческая статья. Смерть застигла Писарева в полном расцвете лет, но едва ли в расцвете сил (он утонул в море, в Дуббельне, 4-го июля 1868 г.). Писарев мгновенно и ярко загорелся и также быстро погас. Это был взрыв юношеской протестующей энергии, героический размах органической разрушительной силы, испытавшей несказанное наслаждение в самом процессе разрушения. Несомненно, и такая энергия могла принести пользу обществу, большинство которого только что просыпалось к самостоятельной духовной жизни. В это время был ценен всякий убежденный призыв к личности во имя человеческого достоинства. Писарев именно эти призывы считал своим писательским назначением. Для него - до конца аристократа, отрешенного от черной массы - не существовал самый жгучий вопрос современности: народный. И все-таки он был, хотя и на ограниченной сцене, тем человеком, о каком мечтал Гоголь - человеком, умевшим искренно сказать слово "вперед!". Писарев был одним из самых отважных представителей стихийного движения шестидесятых годов. Он останется любопытным предметом для изучения, как цельный психологический образ известной полосы в истории русского общественного развития. Его личные воззрения - так называемые писаревские идеи - уже давно являются только симптомом известного культурного направления, переходным и только с той же исторической точки зрения поучительным. Неприкосновенный капитал, завещанный Писаревым - идеи о прогрессе, о воспитании, о личности - не принадлежал ему даже в его время, а личные его увлечения отошли в область архивного материала. Изд. соч. Писарева, Ф. Павленкова (в 12 томах), вышло при жизни автора, за исключением последних двух томов; второе изд. в 6 томах, с портретом Писарева и статьей Евг. Соловьева - в 1894 г. Биография Писарева, с отрывками из неизданной его переписки, написана Евг. Соловьевым для "Биографич. библ." Ф. Павленкова. - Ср. также А.М. Скабичевского, в его "Сочинениях". Ив. Иванов.