Киевская летопись
Далее в речи Игоря следует фигура двойного противопоставления: «Живии мертвым завидять, а мертвии радовахуся аки мученици святеи огнемь от жизни сея покушение приемши». В одной из самых древних, реально сохранившихся до наших дней рукописей – переводном «Изборнике» Святослава 1073 г. содержится статья византийского автора Георгия Хиробоска «Об образех». Эта первая известная на Руси поэтика содержала сведения о двадцати семи фигурах и тропах. Причем все эти категории предлагались в их славянском звучании с определенной практической целью. Троп, использованный здесь летописцем, назван «напотребие».
Сегодня трудно судить о том, насколько летописец XII в. был знаком с сочинением византийца Хировоска. Был ли его интерес теоретическим? Или книжные навыки приобретались им лишь на практике, без обращения к специальным трактатам. Обычно на Руси был распространен именно второй путь. Но нельзя полностью сбрасывать со счетов и возможность знакомства летописца с древним сводом поэтических фигур. Взять хотя бы словосочетание «аки мученици святеи». Говоря словами византийского автора, это «сотворение» (то есть уподобление). Подобная фигура была весьма распространена в памятниках древнерусской литературы.
Далее летописец вновь прибегает к противопоставлению (по возрасту и полу) и одновременно к четырехкратному риторическому повтору: «старце поревахуть ся, уноты же лютыя и немилостивыя раны подъяша, мужи же пресекаеми и разсекаеми бывають, жены же оскверняеми, и та вся створив аз». Словосочетания «лютыя и немилостивыя раны» и «мужи же пресекаеми и разсекаеми» по терминологии первой на Руси поэтики Георгия Хиробоска следует отнести к «изобилию» (то есть плеоназму).
Отдельные образы горестной речи Игоря могли быть навеяны «Откровением» Мефодия Патарского, апокрифического сочинения, широко известного тогда среди древнерусских книжников. Это эсхатологическое произведение пришло на Русь из Византии. Славянский перевод «Откровения» стал известен в Киеве еще в ранний период становления древнерусской литературы. Достаточно сказать, что уже в «Повести временных лет» дважды упомянуто это сочинение. С его помощью печерский летописец объяснял читателю историю происхождения половцев. В пользу такой догадки говорит подобие некоторых риторических фигур (напр., парное перечисление страдальцев) и незначительные текстовые соответствия: «И тогда начнут живые мертвым завидовати», «и блажити начнут мертвыя». Вероятность обращения к этому переводному памятнику подтверждает и половецкая тема повести.
Покаянная речь Игоря построена как изысканное сочинение блистательного оратора. Трудно представить себе князя-воина, способного изъясняться в критическую минуту поражения столь утонченно. Перед читателем разворачивается целая серия риторических вопросов, основанных на анафоре. С их помощью перечисляются утраты в результате поражения, нанесенного Игорю половцими: «Недостойно ми бяшеть жити и се ныне вижю отместье от Господа Бога моего. Где ныне возлюбленныи мои брат? Где ныне брата моего сын? Где чадо рожения моего? Где бояре думающеи? Где мужи храборьствующеи? Где ряд полъчныи? Где кони и оружья многоценьная?»
Приведенные примеры позволяют охарактеризовать безымянного автора летописной повести как знатока книжной риторики, мастерски владеющего ее приемами. Подобное построение текста можно обнаружить у известных проповедников XI-XIII вв. Так, епископ Серапион Владимирский в 70-е гг. XIII в. в одном из своих поучений сумел передать в десяти риторических вопросах целую картину ужасающих последствий длящегося уже несколько десятилетий монголо-татарского ига.
Стремясь передать историю освобождения князя-христианина от греха гордыни, летописец последовательно изображал все события похода как ступени к духовному прозрению своего героя. Сначала самоуверенный Игорь пренебрегает небесным знамением, испытывает искушение легкой победой, терпит сокрушительное поражение. Затем отважный князь признает свои заблуждения. Попав в плен, он демонстрирует истинные свойства христианина: «Помянухъ азъ грехы своя предъ Господомь Богомъ моимъ…Не отринии мене до конца, но яко воля твоя». Осознав свою неискупленную вину и не зная Божьего промысла, Игорь предполагает долго находиться в плену: «Азъ по достоянью моему восприяхъ победу отъ повеления твоего, Владыко Господи, а не поганьская дерзость обломи силу рабъ твоихъ. Не жаль ми есть за свою злобу прияти нужьная вся иже есмь приялъ азъ». Господь внимает слезной молитве христиан и решает судьбу героя иначе. Однако Игорь вновь пытается проявить своеволие, отказываясь бежать из плена. Княжеское понятие о чести порождает «мысль высоку и неугодну Господеви». Наконец Игорь окончательно смиряется, предает себя «в руци Божьи» и обретает свободу, говоря: «Господи сердцеведче, аще спасеши мя, Владыко, ты недастойнаго». Освобождению Игоря из плена в повести дается как бы двоякое толкование. С одной стороны, он обретает свободу от поганых иноплеменников, а с другой - очищается от греха гордыни, порывает с греховным прошлым.
Наряду с книжной традицией в покаянной речи Игоря отчасти проявились и народнопоэтические элементы. Не исключено, что, создавая полное раскаяния и горя самообличение Игоря, летописец мысленно обращался к фольклорному плачу. Конечно, здесь нет буквального использования традиций устно-поэтического жанра, как это имеет место в «Слове о полку Игореве». Тем более что выразителем печали в повести является сам новгород-северский князь – мужественный и отчаянный воин (сравним в «Слове» – плачь Ярославны и русских жен). И все-таки в перечислении утрат нетрудно уловить определенную ритмику, отголоски исступленного причитания.
Вообще автор повести о походе Игоря на половцев прекрасно информирован в деталях. Он знает все не только о серии боев, этапах сбора полков, их движении, но и даже об обстоятельствах пребывания Игоря в плену. При этом практически совершенно ничего не говорится о судьбе трех других Ольговичей, также оказавшихся в руках половцев, но содержавшихся порознь. Названы лишь имена ханов, которым достался тот или иной пленник. Разнообразные детали похода, можно узнать только из рассказа участника или свидетеля событий. Но из той же повести известно, что бегством спаслось немногим более десятка простых воинов. Они едва ли могли располагать все полнотой информации, представленной летописцем в своем труде. Скорее всего, сам Игорь, вернувшийся из плена, выступил в роли квалифицированного информатора. Да и откуда летописец мог почерпнуть сведения тактического характера (битва разыгрывалась далеко от границ Руси, в глубине половецких степей), узнать о высказываниях и думах князя, реакции дружины на слова и поступки предводителя? Возможно, поэтому древнерусский автор практически не употреблял традиционных устойчивых воинских формул, являющихся неотъемлемым признаком стиля воинских повестей на протяжении многих веков.
Рассмотренный фрагмент Киевской летописи представляет собой один из ранних образцов летописной воинской повести, столь полно и выразительно сочетающий в себе характерные признаки жанра. Этим определяется значение повести как явления примечательного независимо от «Слова о полку Игореве» и занимающего собственное место в истории литературы Древней Руси.
Какие же черты формирующегося жанра выступают здесь уже столь рельефно? Прежде всего, это особая обстоятельность рассказа о военных событиях. Описание не сводится к изображению одной битвы. Оно охватывает достаточно большой период времени и «географическое пространство». Перед читателем развертывается цепь эпизодов. Подробно сообщается о ходе целой кампании или операции, отражаются политическая обстановка и этапы ее развития; показаны враждующие стороны, противодействие которых и образует сюжетный конфликт.
Характерная черта летописного рассказа такого рода – многогеройность. Это свойство воинских повестей одним из первых подметил И.П.Еремин. Действительно, в повести упомянуто не менее двух десятков исторических лиц – князей, ханов, их приближенных (ср. со «Словом о полку Игореве», где упомянуто более чем в два раза, превышающее это число количество персонажей). Однако обилие персонажей не мешает проявлению особого интереса к конкретному лицу (или лицам), к отдельным моментам жизни князя-воина. Эта сторона летописной воинской повести выступает тут наиболее ярко. Причем древнерусский автор создавал отнюдь не жизнеописание князя, а освещал лишь самые важные эпизоды его деятельности.
Применительно к этой летописной воинской повести вполне правомерно замечание Н.И.Прокофьева, сделанное по поводу древнерусской повести вообще: «События в повести конструируются или на основе логически-художественной обусловленности, или во временной последовательности, действие развивается неравномерно, оно прерывается включением в повествование других литературных форм-мотивов (видений, знамений, плачей). Перечисленные черты жанровой структуры были уже отмечены выше.
Характер связи развернутого летописного повествования с окружающим материалом может быть различным. Повесть о походе Игоря, как и иные целостные, сюжетно завершенные повествования, не столь тесно, по сравнению с локальными погодными записями, вплетается в общий строй летописи. Она обладает определенной независимостью самостоятельного произведения. Это качество и позволило рассматривать два наиболее выдающихся повествования Киевской летописи отдельно от остального погодного материала.