Поэт-самохвал: "Памятник" Державина и статус поэта в России XVIII века
В русском обществе XVIII века поэт определялся в первую очередь не как поэт, но как чиновник, офицер или придворный. Такой подход виден даже у Карамзина. В своем «Пантеоне российских авторов» (1802) он представляет Ломоносова в первую очередь не как «русского Пиндара» или «русского Гомера», но как чиновника: «Ломоносов, Михайло Васильевич. Статский советник. Санкт-Петербургской Академии наук профессор» и т.д. То же самое читаем в параграфе, посвященном Сумарокову: «Сумароков, Александр Петрович. Действительный статский советник и св. Анны кавалер» [69]. При всем критическом отношении Карамзина к чинопочитанию, социальный статус автора в его «Пантеоне» определяется прежде всего не литературным значением, а чином.
6
В 1790-е годы Державин был, бесспорно, «первым поэтом» России [70]. Его оды к Фелице были встречены восторженным одобрением не только при дворе, но и за его пределами. В еще большей степени это относилось к его оде 1784 года «Бог»: в русской литературе XVIII века нет произведения, которое получило бы такой международный резонанс (многочисленные переводы, прежде всего на французский и немецкий). Однако, несмотря на это, можно предположить, что притязания Державина на вечную поэтическую славу звучали для большинства его русских современников странно: то, что во Франции уже стало обыденным, в России должно было казаться из ряда вон выходящим самохвальством. Поэтому естественно, что Державин, выступая с таким самопревозношением, чувствовал себя не вполне уверенно, что заметно в стихотворении, написанном за год до «Памятника», в 1794 году. Стихотворение называется «Мой истукан», а его темой также является поэтическая слава автора. Текст написан одической строфой, но при этом в личной тональности стихотворной эпистолы, и обращен к датскому скульптору Ж.Д. Рашетту, которому Державин заказал свой мраморный бюст. Как пишет сам Державин в своих «Объяснениях», увидев в Камероновой галерее Царскосельского дворца бюст Ломоносова, он решил не уступать своему великому предшественнику [71]. В стихотворении «Мой истукан» лирический герой без какого-либо тщеславия и не без самоиронии размышляет о том, заслужил ли он такой бюст и не станут ли когда-нибудь дети смеяться над изображением «дурной, лысой обезьяны» [72]. Он приходит к выводу, что хотя, как государственный служащий, он сделал достаточно много полезного, но если и может притязать на славу, то все же только как поэт.
Как и его критик Булавкин, Державин прекрасно сознает, что слава — вещь преходящая. Поэтому его бюст должен стоять не в общественном месте, подобном Камероновой галерее, но — что очень похоже на принципиальный отказ от притязаний на славу — в будуаре жены, рядом с ее собственным скульптурным изображением, выполненным тем же самым Рашеттом. Державин акцентирует интимный характер этой скульптурной композиции с помощью подчеркнуто обыденной детали: в комнате его жены стояла софа, обтянутая серпяной материей, — поэтому он метонимически называет это помещение «серпяный твой диван». Стихотворение завершается житейской мудростью:
Что слава, счастье нам прямое —
Жить с нашей совестью в покое [73].
В знаменитой неоконченной «грифельной» оде «Река времен в своем стремленьи...», начало которой Державин написал за три дня до смерти, он снова возвращается к теме ничтожной славы — на этот раз окончательно и бесповоротно [74].
Когда через год после «Моего истукана» Державин вновь обращается к теме собственной славы в «Памятнике», его тон лишен какой бы то ни было самоиронии; как и в «Лебеде» и «Лирике», никакого скепсиса по поводу недолговечности славы в данном случае нет [75]. В «Памятнике» Державин воспроизводит патетический тон горацианского подлинника и еще больше усиливает его, используя мотив имперских просторов: его, Державина, поэтическая слава столь же вечна, как и слава всего «славянского племени»:
Слух пройдет обо мне от Белых вод до Черных,
Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льет Урал;
Всяк будет помнить то в народах неисчетных
[76].
Географические перечисления, с помощью которых Державин конкретизирует широту имперских просторов, были весьма распространены в западноевропейской литературе, начиная с эпохи Возрождения [77]. Этот прием был известен и в русской словесности и использовался при этом в определенном жанровом контексте — в торжественной оде ломоносовского типа [78]. Торжественная ода — жанр, посвященный прославлению правителя (для панегириков вельможам отводились эпистола и панегирическая идиллия). Таким образом, Державин, используя одическую форму, возвышает фигуру поэта, как будто ставя себя на одну ступень с императрицей (что, вероятно, не соответствовало его собственному замыслу). Между тем в стихотворении вновь сквозит та неуверенность, которая овладевает поэтом при мысли о собственном величии: в двух следующих строфах притязания, столь громогласно заявленные в начале, в принципе снимаются.
Лирический субъект перечисляет свои поэтические заслуги и подчеркивает, что первым «дерзнул» воспеть добродетели Фелицы «в забавном русском слоге», подразумевая преобразование торжественной оды ломоносовского типа. Далее Державин говорит о своей оде «Бог» и, наконец, своим третьим достижением считает то, что «истину царям с улыбкой» говорил [79]. Этот список заслуг, в котором на первом месте стоит осуществленное поэтическое обновление хвалы правителю, производит впечатление антикульминации. Представление Державина о своих поэтических достижениях весьма и весьма скромно; он считает, что придумал новую стилистику, с помощью которой воспел величие императрицы необычным и притом весьма эффективным образом: почетный титул «певец Фелицы», которым наделили Державина современники, полностью отвечает его собственному пониманию своей поэтической миссии. Мы вновь сталкиваемся с тем традиционным восприятием поэтической славы, о котором говорил Расин. Слава поэта оказывается не автономной, но производной величиной: на первом месте стоит не Державин, но Екатерина II, прославлению которой он служит своей поэзией. Сходные мысли мы уже встречали в «Моем истукане» (16 строфа); находим их и в «Приношении монархине» (1795), стихотворном посвящении Екатерине, которое Державин предпослал рукописному собранию своих стихов. Здесь лирический субъект также видит свою главную поэтическую заслугу в том, что он воспел хвалу императрице, и высказывает убеждение, что его лира будет звучать «эхом» ее славы и после его смерти: « твоим я э х о м буду жить» (разрядка автора. — И.К.) [80].
Кажется, что Державин в «Памятнике» отказывается от тех притязаний, которые предполагают использованные им одические мотивы и которые, как чувствует он сам, чересчур дерзки, — он отказывается от них, чтобы довольствоваться привычной ролью придворного поэта, подобного Ломоносову или Петрову, от которых его отличает тем не менее двойственность позиции (не говоря уже о личном поведении Державина при дворе: известно, что он был склонен давать волю своим чувствам даже в присутствии императрицы, позволяя себе быть исключительно, а в глазах современников даже скандально негибким для придворного). Некоторая неуверенность проявляется и в том тоне самозащиты, который слышится в заключительной строфе стихотворения. Лирический субъект обращается к своей музе и поощряет ее к справедливой гордости за свои заслуги: пусть она презирает презирающих ее и самоуверенно возлагает на себя венец вечной славы. Мотив венца славы, который позаимствован Державиным у Горация, но лишен им определенности форм подлинника, в котором речь идет о лавровом венке, вновь уравнивает его с героями и монархами [81]. Однако это вряд ли было ему известно:
О Муза! Возгордись заслугой справедливой,
И презрит кто тебя, сама тех презирай;
Непринужденною рукой, неторопливой,
Чело твое зарей бессмертия венчай [82].
Как можно предположить, эти слова ободрения направлены не только против критиков, но вообще против людей, презирающих поэзию, — таких, как князь Вяземский. Похожие строки находим у Пушкина, которому, как известно, в 1830-е годы пришлось столкнуться с враждебностью литературной критики. Однако в целом у Пушкина преобладает иная тональность [83]. В третьей строфе своей версии «Памятника» Горация он использует позаимствованный у Державина одический мотив имперских просторов, соизмеримых с масштабами славы поэта, и затем критически обращает его против своего предшественника. В отличие от Державина, его не пугают импликации того панегирического мотива, который он в превосходной степени вводит уже в первой строфе своего стихотворения, ставя себя и свою славу выше царской: его памятник возвышается «непокорной главой» выше Александрийского столпа. При этом тот факт, что Пушкин характеризует свой памятник как «нерукотворный», отсылает к традиции иконопочитания [84]: поэтическое «я» становится объектом христианской сакрализации. Свою поэтическую миссию Пушкин воспринимает не как миссию придворного поэта, как это было у Державина, скорее, наоборот: культ собственной поэзии и собственного «я» вырастает у Пушкина до небывалых размеров, вплоть до кощунства. Однако это самопревознесение ограничено им же самим принятой на себя ролью: поэзия Пушкина претендует на то, чтобы служить не монарху, но русскому «народу» и его «свободе» [85].
Пер. с нем. Е. Матусовой
под ред. А. Блюмбаума
Список литературы
Алексеев 1987 — Алексеев М.П. Стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг...». Проблемы его изучения // Алексеев М.П. Пушкин и мировая литература. Л., 1987. С. 5—265.
Арзамас 1994 — Арзамас: Сборник в двух книгах / Изд. подг. В.Э. Вацуро, А.Л. Осповат и др. М., 1994.
Аронсон, Рейсер 1929 — Аронсон М., Рейсер С. Литературные кружки и салоны. Л., 1929.
Батюшков 1955 — Батюшков К.Н. Соч. М., 1955.
Бенишу 1996 — BОnichou P. Le Sacre de l’Оcrivain. 1750—1830. Essai sur l’avПnement d’un pouvoir spirituel laХque dans la France moderne. Paris, 1996.
Берелович 1997 — Berelowitch W. La vie mondaine sous Catherine II // Derjavine. Un poПte dans l’Europe des LumiПres / Ed. A. Davidenkoff. Paris, 1994. Р. 99—106.
Берков 1936 — Берков П.Н. Ломоносов и литературная полемика его времени. 1750—1765. М.; Л., 1936.
Берков 1952 — Берков П.Н. История русской журналистики XVIII века. М.; Л., 1952.
Берков 1977 — Берков П.Н. История русской комедии XVIII века. Л., 1977.
Болховитинов 1845 — митр. Евгений (Болховитинов). Словарь русских светских писателей... Т. I—II. М., 1845.
Бруфорд 1935 — Bruford W.H. Germany in the Eighteenth Century: the Social Background of the Literary Revival. Cambridge, 1935.
Булич 1854 — Булич Н.Н. Сумароков и современная ему критика. СПб., 1854.
Вечера 1772—1773 — Вечера, еженедельное издание... Ч. I—II. СПб., 1772—1773.
Витковская 1983 — Витковская Л.В. «Самолюбивый стихотворец» Н.П. Николева // Проблемы изучения русской литературы XVIII века. Л., 1983. С. 38—50.
Глаголева 1911 — Глаголева Т. Отзывы современников и потомства о литературной деятельности М.В. Ломоносова // М.В. Ломоносов. Сборник статей. СПб., 1911. С. 150—185.
Глинка 1961 — Глинка М.Е. М.В. Ломоносов. Опыт иконографии. М.; Л., 1961.
Гриц, Тренин, Никитин 2001 — Гриц Т., Тренин В., Никитин М. Словесность и коммерция. Книжная лавка А.Ф. Смирдина. М., 2001 (1-е изд. — 1929).
Грот 1997 — Грот Я. Жизнь Державина. М., 1997 (1-е изд. — 1883).
Гуковский 1936 — Гуковский Г. Очерки по истории русской литературы XVIII века. Дворянская фронда в литературе 1750—1760-х годов. М.; Л., 1936.
Гэй 1995 — Gay P. The Enlightenment. Vol. I—II. N.Y., 1995 (2-d ed.).
Державин 1957 — Державин Г.Р. Стихотворения. Л., 1957.
Державин 1864—1883 — Державин Г.Р. Сочинения с объяснительными комментариями Я. Грота. Т. I—IX. СПб., 1864—1883.
Державин 1868—1878 — Державин Г.Р. Сочинения с объяснительными комментариями Я. Грота. Т. I—VII. СПб., 1868—1878.
Джонс 1973 — Jones R.E. The Emancipation of the Russian Nobility. 1762—1785. Princeton, New Jersey, 1973.
Дмитриев 1866 — Дмитриев И.И. Взгляд на мою жизнь. М., 1866.
Живов 1981 — Живов В.М. Кощунственная поэзия в системе русской культуры конца XVIII — начала XIX века // Труды по знаковым системам. Вып. 13 (1981). С. 56—91.
Живов 1996 — Живов В.М. Государственный миф в эпоху Просвещения и его разрушение в России конца XVIII века // Из истории русской культуры. Т. 4: XVIII — начало XIX века. М., 1996. С. 657—683.
Кайзер 1996 — Kaiser G. AufklКrung, Empfindsamkeit, Sturm und Drang. TЯbingen; Basel, 1996.
Капнист 1960 — Капнист В.В. Собр. соч.: В 2 т. М.; Л., 1960.
Карамзин 1966 — Карамзин Н.М. Полн. собр. стихотворений. М.; Л., 1966.
Карамзин 1984 — Карамзин Н.М. Соч.: В 2 т. Л., 1984.
Карамзин 1984а — Карамзин Н.М. Письма русского путешественника / Изд. подг. Ю.М. Лотман, Н.А. Марченко, Б.А. Успенский Л., 1984.
Кейль 1978 — Keil R.-D. Nerukotvornyj — Beobachtungen zur geistigen Geschichte eines Wortes // Studien zu Literatur und AufklКrung in Osteuropa / Hrsg. Harder H.B., Rothe H. Giessen, 1978. P. 269—317.
Клейн 1984 — Klein J. Trompete Schalmei, Lyra und Fiedel. Poetologische Sinnbilder im russischen Klassizismus // Zeitschrift fЯr Slavische Philologie. 1984. № 44. S. 1—19.
Княжнин 1961 — Княжнин Я.Б. Избранные произведения. Л., 1961.
Кочеткова 1999 — Кочеткова Н.Д. Петров В.П. // Словарь русских писателей. Л., 1999. Т. II. С. 425—429.
Куник 1865 — Куник А. Об отношениях Ломоносова к Тредиаковскому по поводу Оды на взятие Хотина // Сборник материалов для истории Императорской Академии наук в XVIII веке / Изд.: А. Куник. Ч. I—II. СПб., 1865. С. IX—LVI.
Лаваты 2001 — Lawaty A. Kulturpolitik und Еffentlichkeit im Zeitalter Katharinas II // Handbuch der Geschichte Russlands. Bd. II, 2. Halbbd. Stuttgart, 2001. S. 807—848.
Лафонтен 1769 — Любовь Псиши и Купидона, сочиненная г. де ла Фонтеном, переведена с французскаго. Ч. 1—2. М., 1769.
Левитт 1999 — Levitt M.C. The Illegal Staging of Sumarokov’s Sinav i Truvor in 1770 and the Problem of Authorial Status in Eighteenth-Century Russia // The Slavic and East-European Journal. 1999. № 43. Р. 299—323.
Лейбман 1999 — Лейбман О.Я. Карин // Словарь русских писателей. Т. II. СПб., 1999. С. 50—51.
Ломоносов 1950—1959 — Ломоносов М.В. Полн. собр. соч. Т. I—X. М.; Л., 1950—1959.
Лотман 1967 — Лотман Ю.М. Руссо и русская культура // Эпоха Просвещения. Из истории международных связей русской литературы. Л., 1967. С. 208—231.
Лотман 1987 — Лотман Ю.М. Сотворение Карамзина. М., 1987.
Лукин, Ельчанинов 1868 — Сочинения и переводы Владимира Игнатьевича Лукина и Богдана Егоровича Ельчанинова / Изд.: П.А. Ефремов. СПб., 1868.
Майков 1889 — Майков Л.Н. Василий Иванович Майков // Майков Л.Н. Очерки из истории русской литературы XVII и XVIII столетий. СПб., 1889. С. 252—309.
Маркер 1985 — Marker G. Publishing, Printing, and the Origins of Intellectual Life in Russia, 1700—1800. Princeton, New Jersey, 1985.
Мартынов 1968 — Мартынов И.Ф. «Опыт историческаго словаря о российских писателях» Н.И. Новикова и литературная полемика 60—70-х годов XVIII века // Русская литература. 1968. № 3. C. 184—191.
Мольер 1971 — MoliПre. кuvres complПtes. T. I—II. Paris, 1971.
Мэйнье 1966 — Meynieux A. La LittОrature et le mОtier d’Оcrivain en Russie avant Pouchkine. Paris, 1966.
Неверов 2000 — Неверов О.Я. Скульптурный декор Камероновой галереи и его программа // Судьбы музейных коллекций. Материалы VI Царскосельской научной конференции. СПб., 2000.
Новиков 1772 — Новиков Н. Опыт историческаго словаря о российских писателях. СПб., 1772 (репринт: М., 1987).
Папмел 1971 — Papmehl K.A. Freedom of Expression in Eighteenth-Century Russia. The