Эсхатологические мотивы в творчестве Германа Мелвилла
Зеленый цвет вскоре появляется, как и надежда на спасение, но его оказывается слишком много и поэтому надо быть осторожнее, чтобы в нем не утонуть. Корабль подплывает к Маркизским островам, которые всегда богаты фруктами и пресной водой, но матросы их сторожатся:
«The Marquesas! What strange visions of outlandish things does the very name spirit up! Naked houris – cannibal banquets…; savage woodlands guarded by horrible idols – heathenish rites and human sacrifices»[39, p.36]. - «Маркизские острова! Какие странные, колдовские ведения вызывает это имя! Нагие гурии, каннибальские пиршества…; дикие джунгли и их жуткие стражи – идолы; языческие обряды и человеческие жертвоприношения»[21, с.8].
Как было упомянуто раньше, эсхатологическими мотивами есть все то, что предшествует смерти и гибели - голод, потоп, распри, хаос, и Мелвилл часто обращает на это внимание читателя:
«Shall I ever forget that horrid night! The rain descended in such torrents that our poor shelter proved a mere mockery. In vain did I try to elude the incessant streams that poured upon me; but the accumulated horrors of that night, the deathlike coldness of the place, the appalling darkness and the dismal sense of our forlorn condition, almost unmanned me»[39, p.87]. - «Забуду ли я когда-нибудь эту жуткую ночь? Хлестал дождь, против которого наша бедная кровля была, как жалкая насмешка, - напрасно старался я спрятаться от изливающихся на меня струй; в ту жуткую ночь могильный холод на дне ущелья, непроницаемая тьма и непереносимое чувство затерянности и безнадежности едва не сломили меня»[21, с.48].
Каннибалы также ужасны и страшны для белых людей, как и они для них. Пришествие белого человека на острова не сулило для островитян ничего хорошего, в их представлении европейцы несут только несчастье: «Unsophisticated and confiding, they are easily led into every vice, and humanity weeps over the ruin thus remorselessly inflicted upon them by their European civilizers»[39, p.50]. – «Доверчивые и немудрящие, они легко поддаются всякому пороку, и человечеству остается лишь оплакивать их гибель от руки беспощадных цивилизаторов-европейцев»[21, с.19].
Чтобы понять подлинное значение «Тайпи», важно установить принципы, по которым Мелвилл построил свое повествование. Картины бытия дикарей, нарисованные писателем, несут в себе все черты «идеальной жизни». Мелвилл восхищается жизнью племени тайпи, но заметим, однако, что он вовсе не намерен предлагать читателю счастливую жизнь дикарей в качестве образца для подражания. Поэтические картины, нарисованные писателем, имеют другое значение. Они созданы для сопоставления с современной буржуазной цивилизацией. И хотя предметом изображения в книге является жизнь тайпи, объектом главного внимания и размышлений писателя остается жизнь «цивилизованной» Америки и буржуазная цивилизация в целом.
У буржуазной цивилизации, в том виде, в котором она существовала в начале XIX века, будущего не было, как и не было его у Америки – это и предсказывал Мелвилл.
2.2.1. Принципы идеальности. «Идеальность» дикарей в «Тайпи» имеет два аспекта: естественный и общественный. В естественном аспекте дикарь идеален потому, что он прекрасен, а прекрасен он потому, что сохранил черты физического облика, утраченные цивилизованным человеком. Не случайно, описывая телосложение тайпи, изящество и грациозность их женщин, Мелвилл тут же предлагает юмористическое предположение о том, как выглядела бы кучка нью-йоркских денди в набедренных повязках: впалые груди, покатые плечи, сутулые спины, тонкие ноги и толстые животы.
Этого же принципа Мелвилл придерживается и тогда, когда говорит об «идеальности» общественного бытия тайпи. У дикаря нет собственности, и он не знает, что такое деньги. Тем самым он избавлен от двух зол цивилизации. Тайпи питается плодами, которые сам собирает, одевается в тапу, которую сам изготовляет, живет в хижине, которую сам строит. Он богат, но его богатства – это богатства природы, которые принадлежат всем и никому. У него не может возникнуть желание поступать вопреки истине и справедливости. Для этого нет стимулов. Его добродетели естественны. Дикарь не испорчен цивилизацией, но он имеет свои пороки: людоедство, многомужество, язычество. Но что они значат по сравнению с более жестокими, осознанными преступлениями цивилизованного человека? В описании конкретных элементов социального бытия дикарей Мелвилл весьма лаконичен, но зато подробно повествует о буржуазном государстве и законодательстве, о полиции, о преступлениях против общества, о власти денег, о религиозных преследованиях, о тлетворном влиянии общества на человека – все то, что предшествует эсхатологическим катастрофам (т.е. нарушение права и морали, распри, преступления людей, требующие возмездия богов). Благодаря этому «счастливое благополучие» тайпи оборачивается суровым приговором цивилизации.
Мелвилл не сбрасывает со счетов каннибализм, неразвитость интеллекта и общественного сознания, примитивность быта, многомужество и многие другие негативные явления в жизни «счастливых» дикарей. Он заставил служить обличению пороков цивилизации даже темные круги «варварства». Говоря о некоторых диких или даже зверских обычаях дикарей, он находит им параллели в жизни цивилизованного общества: людоедство – дьявольское искусство, которое мы обнаруживаем в изобретении всевозможных карательных машин; карательные войны – нищета и разрушения; самое свирепое животное на земле – белый цивилизованный человек.
Мелвилл не видит связи между варварством и цивилизацией. Для него это два разных мира, противостоящие друг другу во всех отношениях. Их противоположность определяется прежде всего самоощущением дикаря и цивилизованного человека: варвар счастлив, а цивилизованный человек – нет. Потребности дикаря и возможность их удовлетворить сбалансированы. В цивилизованном обществе этот баланс нарушен, и потребности развиваются опережающими темпами. На этом, собственно, построены все рассуждения писателя о перспективах цивилизаторства и христианизации языческих племен. Цивилизация, говорит он, «может культивировать ум дикаря», «возвысить его мысли», но станет ли он счастливее? Сегодня мы воспринимаем эту позицию Мелвилла как некую логическую условность. Но следует признать, что условность мелвиллской позиции органически сопрягается с общей условностью картины жизни «счастливых дикарей», нарисованной писателем, и «работает» на главную задачу – высветить пороки буржуазной цивилизации, из-за которой страдали невинные люди.
Многие из проблем, поднятых писателем в «Тайпи», ныне сделались достоянием прошлого и имеют чисто исторический интерес. Тем не менее, книга Мелвилла продолжает жить. Секрет ее долголетия имеет эстетическую природу и связан с особенностями авторского видения жизни и особым поэтическим даром ее воссоздания.
Выводы
«Тайпи» - первое творение Мелвилла, с которым он вошел в литературу и основательно заявил о себе в литературном обществе.
На первый взгляд «Тайпи» - равномерное повествование об «идеальной жизни» каннибальского племени, но поэтические картины, нарисованные писателем, имеют другое значение. Они созданы для сопоставления с современной буржуазной цивилизацией. И хотя предметом изображения в книге является жизнь тайпи, объектом главного внимания и размышлений писателя остается жизнь «цивилизованной» Америки и буржуазная цивилизация в целом. Здесь показаны такие человеческие пороки, как нарушение права и морали, распри, преступления против другого человека, власть денег, желание управлять людьми – это ведет к гибели весь мир.
РАЗДЕЛ 3
МИФОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ «МОБИ ДИКА»
3.1. Жанровое своеобразие романа
«Моби Дик, или Белый Кит» (1851) - произведение уникальное, написанное вопреки всем существующим понятиям о законах жанра. Американские критики середины XIX века сочли эту книгу «странной». Ощущение «странности», возникающее при чтении мелвиллского шедевра, сохраняется и сегодня.
Роман о Белом Ките – трудная книга и не поддается беглому чтению. Тому есть две причины. Первая связана с тем, что каждая из 135 глав романа побуждает к размышлению и это, вероятно, высшая похвала, какую можно воздать любимому произведению искусства. Мысли, возникающие у читателя в процессе чтения, касаются не только содержания романа, но также собственной жизни, своего времени, предназначения на земле, закономерностей в поведении людей, общих принципов бытия человечества.
Вторая причина заключается в качестве самого романа, его организации, структуре, способе изложения материала. Последовательность расположения глав и даже форма характеризуется своего рода, пересказами, разрушающими инерцию повествования. Стоит, например, читателю увлечься описанием морской стихии, как автор «подсовывает» ему классификацию китов, эпическое повествование о корабельной жизни перебивается монологами, диалогами и даже целыми сценами в духе трагедии, за которыми следуют отвлеченные рассуждения. Череда сюжетов и форм течет непрерывными потоками: диалоги, монологи, суховатые научные рассуждения, описание деталей китобойного промысла, размышление о человеческой судьбе, об истории народов и государств, исследования религиозных систем – все это идет по видимости бессмысленно, в сущности, продиктовано особой глубиной логики авторской мысли.
«Моби Дик» - произведение своеобразное, необычное. В американской литературе трудно сыскать, что-нибудь похожее на него. При всей сложности и многоплановости, основным его элементом, которому подчинены и действия, и авторское описание, и характер, является мысль. Глубокая философская мысль, с помощью которой автор пытается выделить мифологическое начало своего произведения. Мысль непрестанно ищущая, пульсирующая, взлетающая от тривиальностей будничной жизни к звездным мирам, воплощается то в не хитрых словах матросов, то в головоломных символах, трагически каменеющая перед осмысленностью и пустой вселенной, проникающая под поверхность явлений; мысль, стремящаяся к своей единственной и главной цели – к постижению универсальной истины, есть главный герой «Моби Дика».
Мелвилл отлично отдавал себе отчет, что не у всякого читателя найдутся достаточные запасы «строительного материала», и никогда об этом не забывал. Фантазия писателя не должна уходить произвольным путем, в сторону. Она должна работать самостоятельно, но в то же время подчиняться авторскому замыслу. Авторский же замысел заключался в том, что читатель, перечитывая «Моби Дика» вновь и вновь, находит в нем все больше информации для размышления.
Такой аспект, как мифология, а именно ее категория – эсхатология, имеет не малое место в романе. Если философия объединяет всю многоплановость, то мифология, пронизывая все произведение, идет с ней параллельно.
3.2. Образы романа и эсхатологические мотивы
Система образов «Моби Дика» дает нам достаточно отчетливое представление об основных эсхатологических мотивах, присутствующих в романе Мелвилла. Эсхатологическим катастрофам часто предшествуют нарушение права и морали, распри, преступления людей, а мир погибает в огне, потопе, от холода, жары, голода. Все это мы видим в романе «Моби Дик», который показывает жизнь американского общества начала XIX века.
Своеобразие «Моби Дика» заключается в том, что общественная жизнь представленная здесь в непривычной и усложненной форме. В крайне редких случаях она проявляется непосредственно в поворотах сюжета, в словах и поступках действующих лиц. Как правило, она входит в повествование мощным потоком ассоциаций. Кроме того, размышления героев о важнейших проблемах социального характера составляют питательную среду, на которой вырастают крупнейшие символические и аллегорические образы обобщающего характера.
Характер общественного развития Америки в тридцатые и сороковые годы XIX века вызывал у Мелвилла, как, впрочем, и у других романтиков, чувство глубокого разочарования и резкий внутренний протест. Отсюда резкие выпады против «цивилизации».
3.2.1. Ахав. Образ капитана Ахава вызывает к себе глубокий интерес. Он исследован Мелвиллом наиболее подробно и обстоятельно, ибо ему писатель придавал особо важное значение. Ему он выделяет целую главу под названием «Ахав», где читатель ближе знакомится с героем:
«For several days after leaving Nantucket, nothing above hatches was seen of Captain Ahab… Reality outran apprehension; Captain Ahab stood upon his quarter-deck. There seemed no sign of common bodily illness about him, nor of the recovery from any. He looked like a man cut away from the stake, when the fire has overrunningly wasted all the limbs without consuming them, or taking away one particle from their compacted aged robustness. His whole high, broad form, seemed made of solid bronze» [37, p.142]. – «Вот уже несколько дней как мы покинули Нантакет, а капитан Ахав все еще не показывался на палубе… Действительность превзошла опасения: на шканцах стоял капитан Ахав. Никаких следов обычной физической болезни и недавнего выздоровления на нем не было заметно. Он был словно приговоренный к сожжению заживо, в последний момент снятый с костра, когда языки пламени лишь оплавили его члены, но не успели еще их испепелить, не успели отнять ни единой частицы от их крепко сбитой годами спины. Весь он, высокий и массивный, был точно отлит из чистой бронзы» [18, c.163].
Образ Ахава – таинственный и непостижимый, как всякое будущее. Он из нантакетских квакеров. Он идет к своей цели, не смущая себя и других христианскими заповедями. Что ему христианское писание! Он готов вышвырнуть его за борт и заключить союз с самим дьяволом. Нет таких препятствий, через которые он не мог бы перешагнуть. Его не смутят ни гибель, ни слезы сирот, ни рассуждения о справедливости и свободе. Учитывая такие проявления характера, этот образ можно смело назвать эсхатологическим. В своем чудовищном эгоцентризме Ахав не видит человека в человеке, ибо человек для него не более, чем инструмент, которым он пользуется для осуществления своих замыслов. Недаром он стоит в отдалении от команды и даже своих ближайших помощников, недосягаемый в своем величии диктатора. Для Ахава не существует иных целей, кроме его собственных. Им он подчиняет все, что подвластно ему. Пуританская ограниченность развилась в нем до полной слепоты ко всему, что не способствует осуществлению его задачи. В нем нет ни страха, ни жалости, ни чувства симпатии. Он дерзок, предприимчив и отважен. В его действиях ощущаются размах и железная хватка. В середине XIX века он живет по нравственным нормам лондонского Морского Волка и драйзерского Кауперфилда. И прав, конечно, Матиссен, который увидел в Ахаве «пророческий образ будущих строителей империи второй половины века»[18, с.459]. Не следует забывать, что Мелвилл жил в пору интенсивного развития американской экономики. Энергичные, предприимчивые люди, осваивавшие новые земли, строившие фабрики, заводы, корабли и железные дороги, торговавшие со всем миром и открывавшие банки в американских городах, делали исторически полезное дело и сознавали его общественную необходимость. Они выработали своеобразную «философию» бизнеса, который начинал представляться им неким верховным божеством. Неповиновение божеству каралось немедленным крахом. В жертву бизнесу приносились освещенные веками идеалы человечества, да и сама человеческая жизнь. Фанатики бизнеса создавали национальное богатство, но обратной стороной этого процесса был рост народной бедности.
Соединение в одном образе высокого благородства помыслов и тиранического бессердечия действий, возвышенной субъективной цели и бесчеловечной жестокости ее объективного осуществления не было простой прихотью писателя, пожелавшего изобразить больное сознание, как представляют дело буржуазные критики. Нравственные противоречия образа были той точкой, где сходились, переплетаясь в удивительном диалектическом единстве, размышления Мелвилла о наиболее важных с его точки зрения, тенденциях общественной, политической и нравственной жизни Америки середины XIX столетия. Эти размышления воплотились в трагическом и одновременно символическом образе безумствующего титана, который поднялся, дабы уничтожить мировое зло, видевшееся ему в облике Белого Кита, и погубил всех находившихся под его началом людей, так и не достигнув своей цели.
Капитан Ахав, безусловно, самый значительный и сложный образ романа, неизменно привлекает внимание исследователей, которые надеются открыть в нем то, что не удалось открыть их предшественникам. В нем видят твердокаменного реформатора, который «совершенно слеп к двойственности нравственного мира» (Ч. Кук), психически больного мономаньяка; человека, который «противопоставляет свою личную волю и сознание судьбе» (Д. Парк), «воплощение того самого падшего ангела или полубога, который в христианстве назывался по-разному: Люцифером, Дьяволом, Врагом, Сатаной» (Г. Меррей).
В последнее время могучий капитан сделался жертвой поклонников психоанализа. Одержимость одной страстью, «неполноценность», своеобразие характера и темперамента Ахава послужили плацдармом теоретизирования. Характерным представляется способ рассуждения Генри Меррея: «... Ахав - капитан подавленных культурой влечений человеческой природы, то есть той части человеческой личности, которую психоаналитики определяют как «ид». И, коль скоро это так, то его противник Белый Кит не может быть ничем иным, как внутренней системой, ответственной за это подавление.». И далее: «... поскольку Ахава мы согласились считать капитаном Ид, самая простая психологическая формула для мелвилловского драматического эпоса будет такова: бунтующее Ид в смертельном конфликте с подавляющим культурным супер-эго. Старбек, первый помощник означает рациональное реалистическое эго, которое подавлено фанатической компульсивностью Ид и лишено своих нормальных регулирующих функций». [14, c. 219].
Между тем, образ полубезумного капитана, гоняющегося за Белым Китом по всем морям и океанам, обрисован Мелвиллом с достаточной полнотой и честностью, что бы не оставлять и места произвольным толкованиям.
Образ эсхатологии, воплощенный в Ахаве, раскрывается в конфликте между Ахавом и Белым Китом, и нет основания смущаться многозначностью символа, заключенного в белоснежном Левиафане, ибо эта многозначность применительно к каждому воспринимающему сознанию отсутствует. Кит многозначен только для читателя, которому сообщено отношение к нему со стороны Старбека, Стабба, Фласка, Измаила, Ахава и Пипа. И вполне естественно, что значение этого символа нередко противоречат друг другу, как противоречат друг другу представление названных персонажей. Поэтому, правы те исследователи, которые подобно Куку советуют критикам воздержаться от употребления абстрактного специфического термина для обозначения тайны, символизированной в Белом Ките. Мелвилл не оставляет сомнений относительно того, как Ахав воспринимает Белого Кита:
« All the more fell for that in his frantic morbidness he at last came to identify with him. Not only all his bodily woes, but all his intellectual and spiritual exasperations. The White Whale swam before him as the monomaniac incarnation of all those malicious agencies…That intangible malignity which has been from the beginning…Ahab did not fall down and worship it like them; but deliriously transferring its idea to the abhorred white whale, he pitted himself, all mutilated, against it…; all evil, to crazy Ahab, were visibly personified, and made practically assailable in Moby Dick»[37, p.203]. - «Погруженный в угрюмое неистовство, он постепенно стал видеть в Моби Дике не только причину своих телесных недугов, но также источник всех своих душевных мук. Белый Кит плыл у него перед глазами, как бредовое воплощение всякого зла… Белый Кит был для него той темной неуловимой силой, которая существует от века... Ахав не поклонялся ей, но в безумии своем, придав ей облик ненавистного ему белого Кита, он поднялся один, весь искалеченный, на борьбу с нею…; - все зло в представлении безумного Ахава стало видимым и доступным для мести в облике Моби Дика»[18, с.228].
Очевидно речь должна идти не о том, каков символический смысл Моби Дика вообще, но о том, какой смысл вкладывает в него Ахав. Сам по себе Моби Дик для Ахава неясен. В яростном монологе о картонных масках («all visible objects, man, are but as pasteboard masks»[37, p.182] - « все видимые предметы - только картонные маски»[18, с.207]), который невольно наводит на размышление о кантианстве. Мелвилл заставляет Ахава произнести очень существенные слова: «How can the prisoner reach outside except by thrusting through the wall? To me, the white whale is that wall, shoved near me. Sometimes I think there’s naught beyond. But ’tis enough. He tasks me; he heaps me; I see in him outrageous strength, with an inscrutable malice sinewing it»[37, p.183]. - «Как иначе может узник вырваться на волю, если не прорвавшись сквозь стены своей темницы? Белый Кит для меня - это стена воздвигнутая прямо передо мною. Иной раз мне думается, что по ту сторону ничего нет. Но это неважно. С меня довольно его самого, он шлет мне вызов, в нем я вижу жестокую силу подкрепленную непостижимой злобой»[18, с.207].
Ахаву безразлично, что представляет собой Моби Дик на самом деле. Ему важны лишь те черты, которыми он сам наделяет Белого Кита. Это он превращает кита в воплощение Зла, в средоточие ненавистных ему сил. Он проецирует свои представления, явления своего сознания на предметы высшего мира. Он превращает безликость (facelessness) кита в «нестерпимую аллегорию». Трагичность такого образа, с точки зрения Мелвилла, заключается в том, что для него единственным и возможным средством уничтожения зла оказывается самоуничтожение. Но вся беда в том, что такой тип людей, как Ахав, не уходит сам, он ведет к гибели и окружающих.
Охотясь за Белым Китом, Ахав желает его смерти, но смерть Моби Дика, навящевая идея в сознании Ахава, оказывается его (Ахава) смертью в действительности.
3.2.2.Измаил. Чтобы оценить всю важность последствий, связанных с деятельностью Ахава, необходимо постоянно помнить «об истине», добываемой сознанием. Этот образ ближе Мелвиллу, чем все остальное. Его деятельность как раз и представляет собой вариант «интеллектуального созерцания». Воплощением, которого в романе является Измаил.
С точки зрения эсхатологии, присутствие Измаила на корабле можно объяснить тем, что он бежит от хаоса жизни на земле, спасаясь в широких просторах океана.
Путь Мелвилла к Измаилу был долгим и сложным, он лежал через трансформации героя-повествователя в «Марди», который возникал на первых страницах романа в качестве рядового матроса-китобоя, затем обнаруживал внезапную склонность к философским размышлениям, потом превращался в романтического влюбленного в духе поэзии европейских романистов.
В середине романа он становится любознательным путешественником и лишь к концу, в нем начинали доминировать качества искателя универсальной истины. Сюда непосредственно примыкал и опыт Мелвилла в «Белом бушлате». Но только в Моби Дике Мелвилл наконец выработал искомый характер, особый тип сознания, способный к восприятию мира, избавленный от «мешающих факторов» и вооруженный для глубокого проникновения в действительность. В замысле Мелвилла особенно важно, что у Измаила нет никаких целей в жизни, кроме познания. Именно в этом смысл и единственное оправдание ореола разочарования и непривязанности к жизни, которым окружен образ Измаила.
Измаил - простой матрос. Но он образованный человек, бывший учитель. Он бедняк, но едет в плавание не только для заработка, но и потому, что «на земле не осталось ничего, что могло бы занимать» его, потому что это «проверенный способ развязать тоску и наладить кровообращение». Плавание заменяет ему «пулю в пистолет». «Катон с философским жестом бросается грудью на меч», он же «спокойно поднимется на борт корабля».
Измаила невозможно приравнять к другим характерам книги и не только потому, что ему доверена роль повествователя. Мелвилл наделяет его способностью и, более того, склонностью к созерцанию и абстрактному мышлению. Очертания моря, возникающее на страницах Моби Дика, вычерчены сознанием Измаила. Восприятие и осмысление мира у Измаила не содержит в себе элемента самопознания.
В движении постигающей мысли Измаила, воплощается особая творческая настроенность сознания Мелвилла. Измаилу доверены все ключевые позиции в романе: угол зрения, направление обобщений, манера и тон повествования. Измаил протягивает читателю руку на первой же странице романа: « Зовите меня Измаил» и на последней странице этот новоанглийский Вергилий, проведший читателя через девять «повстречаний» и показавший ему апокалиптическую картину гибели «Пекода», вновь возникает со словами Иова на устах: «И спасся только я один, что бы возвестить тебе». Только он мог поведать историю о Белом Ките, ибо только он осуществил свое предназначение - приподнял завесу, скрывающую истину. Обаяние Измаила, признающее особую убедительность его повести, заключается в том, что сознание его, хоть и созерцательное, несет на себе печать тяжкого жизненного опыта и потому соединяет юношескую пламенность и скептицизм зрелости.
Неутомимое сознание Измаила непрерывно работает. Созерцая землю и небо, человека и природу, океаны и звезды, оно пытается разрешить великую загадку жизни, отыскать высшую нравственную силу, управляющую вселенной. Но вселенная загадочна, молчалива, многозначна. Она ускользает от созерцателя и ревниво хранит свои тайны. Сознание Измаила бесплодно мечется в ее просторах, покуда не находит ее