О балладе А.А. Фета «Легенда»
Вячеслав Кошелев
г. Новгород Великий
Борис Садовской ещё в 1916 году указал на неожиданное метрическое соответствие двух разновременных русских баллад: «Илья Муромец» А.К. Толстого (1871) и напечатанной почти тридцатью годами раньше «Легенды» А.Фета (1843)1. В содержании обоих стихотворений критик не увидел ничего общего, метрический же рисунок обеих баллад (чередование четырёх- и трёхстопного хорея с обязательным женским окончанием нечётных и мужским окончанием чётных стихов) был абсолютно схожим:
А.Толстой. «Илья Муромец»
Под бронёй с простым набором,
Хлеба кус жуя,
В жаркий полдень едет бором
Дедушка Илья…
А.Фет. «Легенда»
Вдоль по берегу полями
Едет сын княжой;
Сорок отроков верхами
Следуют толпой…
При ближайшем рассмотрении, однако, несложно найти общие черты и в содержании обеих баллад. Прежде всего, оба автора представляют одну эпоху – условное “былинное” время средневековой Руси. Это время между тем отражено лишь в “попутных” бытовых деталях и ассоциациях – в центре того и другого балладного повествования оказывается герой, “несогласный” со временем. И та, и другая баллада представляют некое условное и по видимости нецеленаправленное движение героя (“едет бором” у Толстого, “полями едет” у Фета), во время которого герой размышляет над своими проблемами. Предмет размышлений толстовского Ильи – собственная старость и обиды, со старостью связанные: те обиды, от которых лучше уехать на “здоровый воздух”. Фетовский “сын княжой” мучится тем, что судьба ему готовит не тот удел, к которому он стремится: он должен “разгуляться в поле” на соколиной охоте и готовиться стать воином, а ему больше по душе “увлечение молитвы” и поэтическая деятельность: “Переписывает книги, // Пишет кондаки…” Кондак в обиходе Православной Церкви – это часть акафиста, хвалебного песнопения во славу Спасителя, Богоматери и святых, он содержит главную тему исполняемого акафиста. Фет неточно употребляет это византийское понятие, но имеет в виду просто стихи, которые “сын княжой” пишет по внутреннему побуждению.
И у того, и у другого героя в качестве идеала возникает пустыня, в которую он стремится. И в том, и в другом случае слово “пустыня” употребляется не в основном “географическом” значении. У Толстого Илья едет поклониться “государыне-пустыне”, то есть степному простору, который противопоставляется замкнутому пространству княжеского Киева: “Душно в Киеве, что в скрине…” (скриня – ларь, сундук). У Фета молодой поэт видит пещеру старца. “И пустынного простора // Он почуял дух…” Здесь понятие “пустынный” соотносится с понятием “пустынь” – одинокое жильё богомольца, уклонившегося от сует. Обратим внимание, что и тот, и другой герой связывают с пустыней представление о воле, просторе, хотя тот и другой под “пустыней” понимают разное. Для Ильи это “воля дикая”, для “сына княжого” – нечто, противопоставленное “неволе жизни яркой”, которую он уже “втайне отлюбил”.
Обратим внимание и на то, что обе баллады автобиографичны. В балладе Толстого, как уже отмечалось исследователями, отразились его отношения ко двору АлександраII (“Правду молвить, для княжого // Не гожусь двора…”; “Не терплю богатых сеней…”). Баллада Фета, опубликованная в 1843 году, накануне выпускных экзаменов в университете, отразила его раздумья “об окончательном направлении своего жизненного пути”: изначально чуждый военной карьере, он решил уступить обстоятельствам и “идти в военную службу и непременно в кавалерию”2 (ср. в балладе “увлечение молитвы”, противопоставленное “минутам битвы”). В соответствии со своей внутренней автобиографичностью обе баллады имеют открытый финал:
Толстой:
И старик лицом суровым
Просветлел опять,
По нутру ему здоровым
Воздухом дышать;
Снова веет воли дикой
На него простор,
И смолой и земляникой
Пахнет тёмный бор.
Фет:
Годы страсти, годы спора
Пронеслися вдруг,
И пустынного простора
Он почуял дух.
Слез с коня, оборотился
К отрокам спиной,
Снял кафтан, перекрестился –
И махнул рукой.
Оба открытых финала едины в своей противоположности. Решение Ильи возвратиться в “государыню-пустыню” вполне приветствуется автором – и финал приобретает мажорный оттенок. Заключительный жест “сына княжого” (“махнуть рукой”, по Далю, — “отступиться от чего-либо”) означает, видимо, отказ от своих мечтаний и признание необходимости покориться судьбе…
В.И. Коровин в специальной статье, посвящённой балладам Фета, оценивает его «Легенду» как образец некоего новаторства Фета в эволюции русской баллады вообще. Финал баллады рассматривается им однозначно: “сын княжой” “оставляет светскую жизнь”… И далее: “Юноша поступает по зову сердца, руководствуясь не соображениями рассудка, не традициями семьи, а непонятными ему желаниями, которые во много раз сильнее родительской власти, сыновней любви, княжеских благ и соблазнов мирской суеты. Вместе с тем его решение предстаёт итогом долгого спора страстей, который окончился победой таинственных влечений над укоренившимися привычками, вековыми обычаями, освящёнными традициями. Печаль князя порождена, таким образом, внутренней борьбой и выступает как её видимый знак, за которым скрыто живое биение противоречивых чувств. Он требует разрешения, и в результате его человек обретает необходимую ему душевную цельность, спокойствие и гармонию”.
В соответствии с этим внутренним психологизмом настроения вся баллада “становится не рассказом о внешних событиях, а пояснением их” – и возникает важный момент отличия Фета от всей предшествовавшей литературной традиции: “В отличие от других балладников, Фет перестраивает её фабулу, кладя в её основу прежде всего затаённые и неодолимые душевные движения. У него конфликтуют не герои, обуреваемые теми или иными страстями (никакой борьбы и противостояния нет между старым и молодым князьями), а противоречивые чувства в душе одного героя. Баллада Фета исключает столкновение персонажей, как это было в балладах Жуковского, Катенина, Пушкина и других. Её предметом становится конфликт в душе одного героя (другие персонажи выполняют лишь вспомогательные роли), неуклонно стремящийся к разрешению. В результате такой перестройки Фету удалось глубже, чем его предшественникам, передать сложность душевной жизни и психологически тоньше мотивировать поведение человека. Он переключил внимание с внешнего на внутреннее, что позволило ему в лирическом освещении лаконично и ёмко воспроизвести психологический драматизм душевного состояния личности”3.
Кажется, что и сопоставляемая с «Легендой» позднейшая баллада Толстого строится похожим образом: в ней тоже идёт не рассказ о внешних событиях (внешне – герой только “едет бором”), а некое “пояснение” их. “Дедушка Илья” ворчит по поводу тех порядков, что князь Владимир завёл при дворе; при этом нет и намёка, что между князем и богатырём произошли какие-то предшествующие отъезду богатыря “борьба и противоречие” (первый просто “обнёс чарой” второго); вместе с тем богатырь реализует “неодолимое душевное движение”. Вот только со “сложностью душевной жизни” и с “противоречивыми чувствами в душе героя” дело обстоит хуже: “дедушка Илья” в представлении автора привлекателен именно необыкновенной цельностью характера, чуждого каких бы то ни было метаний и сомнений…
Впрочем, построения В.И. Коровина необходимо уточнить. В традициях русской баллады – у тех же Жуковского, Катенина или Пушкина – вовсе не была главной ситуация “столкновения персонажей”, прямого конфликта “героев, обуреваемых теми или иными страстями”. С кем, к примеру, вступает в “конфликт” героиня «Людмилы» Жуковского? Разве что с “Небом” и “Творцом”:
Что прошло – невозвратимо;
Небо к нам неумолимо;
Царь Небесный нас забыл…
Мне ль Он счастья не сулил?..
В «Ольге», катенинском варианте того же сюжета, вторая сторона конфликта названа ещё прямее: “Бог меня обидел Сам…” А в знаменитой «Светлане» и того нет: героиня из любопытства решается на нехристианское “страшное гадание” – и только тем, кажется, вступает в конфликт с принятыми православными установлениями… Естественно, что такой конфликт может иметь лишь единственное решение: он и не может быть сколь-либо чётким, ибо получает характер “надличный” и “сверхличностный”: баллада и не претендует на то, чтобы “столкновение персонажей” в ней было равноправным. Вторая сторона конфликта, противостоящая герою баллады, – фантастическая, соотносящаяся либо с Богом, либо с судьбой; спорить с нею бессмысленно (в «Песни о вещем Олеге» Пушкина бесполезными оказываются все усилия героя противостоять предсказанию судьбы). Сложившаяся в противовес рационалистической логике обыденности, баллада и не могла представить “обыденного” конфликта. Чаще всего противником балладному герою выступает сила “неопределённая-неопределимая” (как назвала её Марина Цветаева4) – автор её подчас не решается даже прямо называть (ср. заглавие одной из баллад Жуковского: «Баллада, в которой описывается, как одна старушка ехала на чёрном коне вдвоём и кто сидел впереди»). Поэтому балладный конфликт часто предрешён, и герой баллады – тот же пушкинский вещий Олег, – зная о собственной грядущей участи, ничего не в состоянии противопоставить или как-то “исправить” нежеланный финал.
Эта особенность балладного конфликта обусловливает особенное эстетическое значение для неё некоей “загадочности”, “дьявольщины” и вообще “поэзии страшного”. Страх становится основой эстетического эффекта классической баллады, а возможность преодоления “ужасного” — её “двигателем”. Показательно, что некоторое освобождение от “страшного” в структуре баллад того же Жуковского возможно лишь на пути приобщения к православной “истине”. Поэтому антиподом дьяволу (Асмодею) в балладе «Двенадцать спящих дев» выступает святой “угодник”, “могучий старец”, облегчающий участь героинь. Вообще, христианские герои и подвижники в балладах – традиционные носители добра, и возникающие в связи с ними сюжеты (баллада «Пустынник») неизменно выделяются из традиционной “страшной” балладной атмосферы.
В поздних русских балладах, каковы интересующие нас баллады Фета и Толстого, поэзия страшного уже не выдвигается на первый план. Даже по сюжету фетовские баллады выглядят вполне “домашними”: из восьми текстов, объединённых Фетом в рубрике «Баллады», три представляют собой домашний диалог няни и ребёнка: первая растолковывает ребёнку некое сложное явление мира и апеллирует к особенной таинственности этого явления. При этом поэзия “страшного” обыкновенно заменяется поэзией недосказанного и непонятного.
Показательный пример подобной замены – ранняя баллада Толстого «Где гнутся над омутом лозы...» (1840-е гг.). В окончательной редакции она напоминает просто лирическое стихотворение: в ней описываются танец и песня стрекоз, привлекающие ребёнка. В финале баллады в песне скрывается какой-то намёк:
Мы песенок знаем так много,
Мы так тебя любим давно…
Смотри, какой берег отлогий,
Какое песчаное дно!
В раннем варианте этот намёк раскрывался в жутковатой картинке:
Дитя побежало проворно
На голос манящих стрекоз,
Там ил был глубокий и чёрный
И тиною омут порос.
Стрекозы на пир поскорее
Приятелей чёрных зовут,
Из нор своих жадные раки
С клешнями к добыче ползут,
Впилися в ребёнка и тащат,
И тащат на самое дно,
Болото под ним расступилось
И вновь затянулось оно.
И вновь, где нагнулися лозы
От солнца палящих лучей,
Летают и пляшут стрекозы,
Зовут неразумных детей5.
Все эти страсти были безжалостно вычеркнуты автором – оставлен лишь намёк на возможное продолжение событий. И.Г. Ямпольский полагал, что Толстой хотел избежать связи этого стихотворения с «Лесным царём» Гёте (в переводе Жуковского), но дело, кажется, не в этой (вовсе не такой явной) аналогии. Просто “открытость” и недосказанность производила более сильное эстетическое впечатление на читателя, чем нагнетённый ужас гибели младенца, оставляя простор для работы фантазии. Тот же Толстой в балладе «Курган» отбросил “последние шесть строф, в которых говорилось о том, как, когда гаснет день, на кургане появляется тень забытого витязя, как он вздыхает о своей промелькнувшей славе, сетует на певцов, которые обманули его, обещая бессмертие, и т.д. Влияние «Воздушного корабля» австрийского поэта И.-Х. Цедлица в переводе Лермонтова здесь совершенно очевидно”6. Опять-таки, кажется, дело заключалось не в боязни “подражательности”, а просто в том, что эстетически констатация того обстоятельства, что “витязя славное имя до наших времён не дошло”, воздействовала гораздо сильнее, чем поэтически представленная “забытого витязя тень”7.
Точно так же и фетовские “умолчания” придают его балладам расширительный семантический ореол. Вот баллада «Змей». “Чернобровая вдова” готовится к тайному свиданию; её избранник – некое инфернальное существо (“в ярких искрах длинный змей”)… Кажется, что-то должно произойти – но не происходит решительно ничего, кроме самого естественного:
Только слышатся в светлице
Поцелуи да слова.
Никакие нравственные, этические мотивы Фета при этом не интересуют: тривиальная картина любовной встречи. А то обстоятельство, что любовник не совсем обычный – что ж, сердцу не прикажешь…
То же – в балладе «Лихорадка», выстроенной в форме диалога. Разговор идёт о старинном суеверии: “девять лихоманок” ходят по ночам между людьми и, целуя, поселяют в них болезнь. И неожиданный финал:
Верю, няня!.. Нет ли шубы?..
Хоть всего не помню сна,
Целовала крепко в губы –
Лихорадка ли она?
То же – в балладе «Тайна»: рассказ девушки о том, как к ней по ночам приходит некий “для других незримый” гость. Кто он, этот гость, – так и остаётся неясным. К добру или к худу его визиты? В одной из промежуточных редакций (в сборнике «Стихотворения» 1856 года) Фет, дабы избежать двусмысленности, дал балладе другое заглавие – «Вампир»; и таинственный “гость” сразу оказывался понятным и соответственным общему содержанию:
Все говорят, что яркий цвет
Ланит моих – больной.
Им не узнать, как жарко их
Целует милый мой!
Но, готовя последнее собрание сочинений, Фет предпочёл оставить “недоговорённость”, предложив два принципиально равнозначных заглавия: «Им не узнать» и «Тайна». Структура жанра требовала “тайны”.
Все эти мотивы трёх фетовских баллад показательно сопоставить с позднейшей балладой Толстого «Алёша Попович» (1871). В своё время эта баллада была отвергнута двумя редакторами ведущих русских журналов по причине “безнравственности” её содержания. Баллада начинается так:
1
Кто веслом так ловко правит
Через аир и купырь?
Это тот Попович славный,
Тот Алёша-богатырь.
2
За плечами видны гусли,
А в ногах червлёный щит,
Супротив его царевна
Полонённая сидит…
Однако оказывается, что исторические и “богатырские” детали повествования здесь вроде бы совсем ни при чём. Герой баллады – просто известный “птицелов” по “девичьей” части. Он, говоря современным языком, “очередную ляльку укатывает” и в конце добивается своего… М.Н. Катков, не допустивший эту балладу для публикации в «Русском вестнике», с возмущением писал: “Добрый молодец привёл душу-девицу и не отпускает её, пока она не «сдастся», а по миновании надобности он её отпустит, как в подобных случаях бывает… Приведённое к простому выражению, это было бы гадко, но в вычурных прикрасах, раздушенное, идеализированное, возвышенное к апофеозу, это становится гаже и возмутительнее”. На это обвинение Толстой шутливо отвечал, что, как ему удалось выяснить, ничего “возмутительного” не произошло: “Попович и девица, проплыв 25 минут на лодке, сошли на берег в деревне по названию Папсуевка… где их и повенчал добрый священник отец Герасим Помдамурский…”8
Между прочим, в своей балладе Толстой оставался абсолютно верен “былинному” характеру Алёши Поповича: этот богатырь воспринимался современниками писателя как “бессовестный соблазнитель”, “дерзкий и ловкий обманщик” и “бабий пересмешник”9. Но в данном случае его подвела всё та же эстетика “недосказанности”, предполагавшая отсутствие непосредственной авторской нравственной оценки действий богатыря. А склонное к позитивистской логизированности читательское восприятие второй половины ХIХ столетия узрело в столь изысканном и подробном воспевании эротических “подвигов” Алёши прежде всего толстовскую “безнравственность”…
Оно могло бы увидеть нечто подобное и у Фета, который, как мы видели, никак не оценивает ни порочную связь “чернобровой” вдовы с инфернальной дьявольской силой, ни тяготение к “лихорадке”. Более того: мы даже не знаем, “лихорадка ли она?” и кто, собственно, “целует” героиню баллады «Тайна»? Это так тайной и остаётся…
Тяготение к “недосказанности” в поэзии второй половины ХIХ столетия, по видимости несовместимое с позитивизмом и однозначностью читательского восприятия той же эпохи, очень ярко выявляется, например, в балладе А.Н. Майкова «Старый дож» (1888), первой среди ряда попыток позднейших поэтов “дописать” начатый набросок Пушкина «Ночь тиха; в пустынном поле…» (ср. опыты в этом роде В.Ф. Ходасевича и Г.А. Шенгели). Майков, в отличие от других “последователей” Пушкина, “угадал” в этих “четырёх строчках” большую балладу о том, как старый дож, плывя в гондоле с молодой женой, услышал “глупые слова” песни о жене, изменяющей старому мужу. И – финал:
А она –