Тема вольности в произведениях А.С. Пушкина
«Послание» является отчасти и сатирой на современное состояние русской литературы, на ее упадок – следствие цензурных притеснений, исключавших общественные темы из печатного слова:
Остались нам стихи, поэмы, триагеты,
Баллады, басенки, элегии, куплеты,
Досугов и любви невинные мечты,
Воображения минутные цветы.
Позднее, в записке Бенкендорфу в июле или августе 1830 года Пушкин писал: «Литераторы во время царствования покойного императора (Александра I) были оставлены на произвол цензуре своенравной и притеснительной – редкое сочинение доходило до печати». В письме Д. Давыдову в августе 1836 года Пушкин выразился еще определеннее: «… в последнее пятилетие царствование покойного императора… вся литература сделалась рукописною…».
Теме о распространении наиболее опасных сочинений в рукописи посвящены стихи «Послания»:
Чего боишься ты? Поверь мне, чьи забавы –
Осмеивать Закон, правительство иль нравы,
Тот не подвергнется взысканью твоему;
Тот не знаком тебе, мы знаем почему –
И рукопись его, не погибая в Лете,
Без подписи твоей разгуливает в свете.
Барков шутливых од тебе не посылал,
Радищев, рабства враг, цензуры избежал,
И Пушкина стихи в печати не бывали;
Что нужды? Их и так иные прочитали.
И Пушкин останавливается преимущественно на гражданском направлении, свойственном русской литературе:
В глазах монархии сатирик превосходный,
Невежество казнил в комедии народной,
……………………………………………….
Державин, бич вельмож, при звуке
грозной лиры
Их горделивые разоблачал кумиры;
Хемцинер истину с улыбкой говорил.
И, несмотря на препятствия цензуры, Пушкин провозглашает дальнейшее развитие гражданской литературы в России:
На поприще ума нельзя нам отступать.
Старинной глупости мы праведно стыдимся,
Ужели к тем годам мы снова обратимся,
Когда никто не смел отечество назвать,
И в рабстве ползали и люди и печать?
Нет, нет? Оно прошло, губительное время,
Когда невежества несла Россия бремя…
Так утверждает Пушкин тождественность рабство и невежество.
Год 1823 был временем торжество реакции. Это выразил Пушкин в стихотворном наброске:
Кто, волны, вас остановил?
Кто оковал ваш бег могучий,
Кто в пруд безмолвный и дремучий
Поток мятежный обратил?
С эти изменением обстановки Пушкин связывает и собственное состояние души:
Чей жезл волшебный поразил
Во мне надежду, скорбь и радость
И душу бурную и младость
Дремотой лени усыпил?
Пушкин выражает страстное желание вырваться из этого оцепенения, призывая политические грозы:
Взыграйте, ветры, взройте воды,
Разрушьте гибельный оплот.
Где ты, гроза, символ свободы?
Промчись поверх невольных вод.
Однако надежд на революционное движение не было. В России грубо и решительно боролись с передовыми течениями русской мысли исполнители воли Александра Аракчеев и Магницкий. В Испании по поручению Священного союза (после Венского конгресса) французскими войсками было разгромлено конституционное правительство, восстановлен абсолютизм Фердинанда, революционный вождь Риего был схвачен и казнен. Король отрекся от всех своих конституционных присяг. Вообще годы южной ссылки Пушкина (1820-1824) характеризуются обострением борьбы прогрессивных и реакционных сил.
Правительство Александра 1 решительно вступило на путь уже ничем не прикрытой реакции. Характерной чертой этих лет является борьба с просвещением. Были разгромлены Казанский и Петербургский университеты. Многие профессора были уволены, некоторые курсы уничтожены.
С глубокой и мучительной горечью Пушкин убеждается, что его самозабвенная пропаганда вольности не дает тех быстрых результатов – не только в борьбе с самовластьем, но и с общественной косностью, с неподвижностью народа, - тех зрелых плодов, которых он так ждал, так жаждал:
Свободы сеятель пустынный,
Я вышел рано, до звезды;
………………………………….
Но потерял я только время,
Благие мысли и труды…
Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич,
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.
Пылкие мечты молодости о близкой свободе, о крушении самовластия, о том, что вот-вот «взойдет она, звезда пленительного счастья», - все это отступило перед суровой явью. Что за страшная в самом деле вещь наша российская действительность, где «народ, подвластный страху, не смеет шепотом шептать!». Имеется ли такая сила, которая бы покончила с тиранством? Где она?! Если и подымется чья-то голова с криком протеста, то вот уже для нее и тираспольская крепость. Тайному обществу, если оно существует, не уготована ли такая же судьба? А Европа? Вот и рождаются под пером поэта самые мрачные, надрывные, почти кощунственные в своем отчаянии строки «Сеятеля». Да, для решительных действий еще слишком рано. Время свободы еще не настало.»Необъятная сила правительства» еще слишком могучая крепость, чтобы взять ее штурмом. Да и народ к этому не готов, не поддержит. Не пойдет на штурм. Не напрасны ли будут жертвы?…
Знал ли Пушкин о том, что многие его знакомые по южной ссылке – Орлов, В.Ф. Раевский. Охотников, Пущин, Давыдов, Пестель, Якушкин – все члены тайного общества? К началу 1821 года он еще этого не знал. Во всяком случае, не знал, наверное, мог только догадываться.
Да, помимо всего прочего, принять в такой ситуации – реакции и допросов – Пушкина в тайное общество было бы по меньшей мере безрассудством. Но самому Пушкину, которому было в эту пору недостаточно являться главой интеллектуальной оппозиции, который порывался к свершению высокого гражданского подвига, от этого не было легче. Он и теперь действовал, и даже энергичнее и резче («Кинжал») для общей цели, но по-прежнему действовал в одиночку. Этим объясняется во многом шумное и вызывающее поведение томившегося в ссылке, которой, как он более стал понимать, не предвиделось конца (ему даже отказали в полагающейся по службе отпуске для поездки в Петербург – повидаться с родными), «беса арабского», как каламбурно называли его близкие друзья, молва, о котором тут же доходила до обеих столиц, передаваясь из уст в уста. «Пушкин в Бессарабии и творит там, что творил всегда: прелестные стихи, и глупости, и непростительные безумства», - писал 28 ноября директор Лицея Энгельгардт своему бывшему воспитаннику и близкому лицейскому другу поэта – князю А.М. Горчакову.
«Кинжал» не против правительства написан», - подсказывал Пушкин Жуковскому, имея в виду данное им Карамзину при объезде в ссылку обещание «не писать ничего противу правительства». Формально это было так, но по существу – в обстановке тех лет – воспевание «тайного стража свободы, карающего кинжала», скованного «для рук бессмертной Немезиды», от которого «злодею» – тирану нигде, даже в семье родной нет спасенья (здесь, как и в «Вольности», это прочитывалось как прямой намек на причастность Александра I к убийству отца), делало стихотворение самым мятежным и зажигательных из всех вольных стихов Пушкина. Говоря о пушкинских «летучих стихотворениях, которые в списках обошли всю Россию», и, называя, как наиболее яркий пример, «Оду к кинжалу», Адам Мицкевич имел основание сказать: «Чтобы отважиться написать нечто подобное в России, нужно больше смелости, нежели для того, чтобы поднять мятеж в Париже или в Лондоне». И для того времени он был прав. Недаром в кругах Южного тайного общества пушкинский «Кинжал» давали читать и заучивать наизусть тем, кого готовили к совершению террористического акта против царя. Недаром, по велению Николая I, он (стих) был густо «замаран» в следственном деле декабристов, куда он был вписан со слов одного из них.
Итак, мы видим, что на юге Пушкин постоянно находился в сфере влияния Южного общества и был близок со многими его членами. Здесь же он завязал длительную переписку с Рылеевым и Бестужевым, в дальнейшем заметными деятелями Северного общества. Переписку с ними Пушкин не прерывал до самых событий 14 декабря. Ссылку свою Пушкин проводил в накаленной атмосфере. В его стихотворениях, написанных в ссылке звучит совершенная уверенность в близости революционного переворота в России.
Но о возвращении из ссылки, чего Пушкин так настойчиво и тщетно добивался, не могло быть и речи. А.Н. Тургеневу, к которому он неоднократно обращался с просьбой о помощи, удалось устроить перевод поэта из окончательного опостылевшего Кишинева под начало назначенного новороссийским генерал-губернатором и, вместо Инзова, наместником Бессарабии князя М.С. Воронцова, на что, конечно, было дано согласие свыше: оставлять его в Кишиневе, в котором действовало так и не раскрытая тайная организация, представлялось опаснее. «Меценат, климат, море и исторические воспоминания – все есть – за талантом дело не станет», - писал Тургенев Вяземскому. Но оба недостаточно представляли себе и личность англоманствующего вельможи и одного из богатейших людей в России Воронцова, и особенно, натуру Пушкина. Поначалу слывший либералом, близкий к первым преддекабристским организациям, Воронцов в период восторжествовавшей реакции довольно быстро «перестроился». Вот характерная деталь. При получении известий о казни Риего за обедом у царя он поспешил поздравить с этим главу Священного союза, прибавив, что одним мерзавцем стало меньше.
«Льстецы, льстецы! Старайтесь сохранить и подлости осанку благородства», - отзовется на это позднее Пушкин («Сказали раз царю, что наконец…», 1824). Как и следовало ожидать, отношения Пушкина с Воронцовым не сложились. Поэт сыпал острыми словами и эпиграммами, одна из которых получила сразу же широчайшее распространение и дошла, очевидно, до адресата:
Полу – милорд, полу – купец,
Полу – мудрец, полу – невежда,
Полу – подлец, но есть надежда,
Что будет полным наконец.
Перед нами – одна из самых хлещущих пушкинских эпиграмм. Каждая строка ее – публичная пощечина. И вместе с тем, в этом четверостишии со свойственной Пушкину проницательностью вскрыта и выставлена напоказ исчерпывающая – социальная, интеллектуальная, эпическая – суть того «единства противоположностей», которое представляла собой весьма характерная для эпохи фигура Воронцова, ставшего при всех этих своих качествах и даже, точнее, именно в силу их, крупным военным и государственным деятелем, но в отношении Пушкина действительно проявившего себя подлецом полным. Решив, по наветам Воронцова и нескольким атеическим строкам перехваченного пушкинского письма, устранить его «опасное» влияние на общество, в особенности на молодежь, царь заслал поэта в Михайловское под двойной надзор – местных и церковных властей.
Ссылка Пушкина в Михайловское совпала со временем наиболее полного торжества реакции во всем мире. В Европе были удушены революционные движения. Всеобщая нищета наконец-то обратила на себя внимание вечно путешествующего императора, и в 1825 году были изданы распоряжения по борьбе с нищенством на больших дорогах, конечно, не затрагивавшие основные причины нищеты. Более всего уделял внимания Александр своим военным поселениям, находившимся под управлением Аракчеева. Александр думал, что военные поселения явятся достаточным резервом, чтобы избежать рекрутских наборов. Но расчет оказался неверен, в 1824 году пришлось сделать два рекрутских набора. Все это не вносило успокоения в умы крестьян. Прочие сословия, вплоть до дворянства, тоже имели основания для недовольства.
Новый 1825 год, ознаменован в творчестве Пушкина созданием ряда крупных лирических стихотворений. Среди них имеется еще одна историческая элегия – «Андрей Шенье», написанная летом.
Элегию эту Пушкин ценил очень высоко. Она явно окрашена в автобиографические тона (что он позднее прямо подсказывал друзьям). Напрасно было бы искать в этой элегии следы действительного отношения Пушкина к реальным событиям французской революции. Под Андреем Шенье, осужденным якобинцами на тюрьму и казнь, Пушкин разумеет и самого себя. «Палачи самодержавные», о которых идет речь в элегии, - не Марат и Робеспьер, а Александр I и его приспешники. Когда поэт восклицает:
Ты презрел мощного злодея;
Твой светоч, грозно пламенея,
Жестоким блеском озарил
Совет правителей бесславных;
Твой бич настигнул их, казнил
Сих палачей самодержавных;
Твой стих свистал по их главам;
Ты звал на них, ты славил Немезиду;
Ты пел Маратовым жрецам
Кинжал и деву – эвмениду!-
То это не о Шенье только, а о себе самом с гордостью говорит он, это его – пушкинский – стих как бич свистал по головам бесславных правителей России, это он воспевал «цареубийственный кинжал».
В этом стихотворении Пушкин воссоздал размышления осужденного поэта Андрея Шенье о его судьбе. Накануне казни «возвышенный галл», поэт – элегик и поэт- гражданин начинает колебаться, правильно ли он поступил, отойдя от мотивов, любви дружбы и страстно включившись в битвы революции. А то, к чему это привело, не свидетельствует ли, что его революционные призывы, как и «семена» автора «Сеятеля», оказались бесплодными:
Куда, куда завлек меня враждебный гений?
Рожденный для любви, для мирных искушений,
Зачем я покидал безвестной жизни тень,
Свободу и друзей, и сладостную лень?
Судьба лелеяла мою златую младость;
Беспечною рукой меня венчала радость…
Зачем от жизни сей, ленивой и простой,
Я кинулся туда, где ужас роковой…
Но тут же поэт отбрасывает «малодушную» мысль. И это буквально врезается в сознание читателей необыкновенно выразительным приемом – поистине «революционным» сломом самого строя стиха. Кажется, эти сомнения высказаны лишь для того, чтобы с большей силой утвердить могущество поэтического слова и оправдать долг поэта участвовать в гражданской борьбе:
О, нет!
Умолкни, ропот малодушный!
Гордись и радуйся поэт:
Ты не поник главой послушной
Перед позором наших лет;
Ты презрел мощного злодея…
И вера в падение тирании, в победу свободы торжественно звучит в последних словах героя элегии:
И час придет… и он уж недалек:
Падешь, тиран! Негодованье
Воспрянет наконец. Отечество рыданье
Разбудит утомленный рок.
Пушкин считал намеки своего стихотворения настолько прозрачными, что опасался, не догадается ли цензура о возможности всяких «применений». Однако цензор вычеркнул только те слова А. Шенье, в которых перечислялись события французской революции. Заключительная часть стихотворения осталась нетронутой.
Гордые слова Шенье («Умолкни, ропот малодушный!…») – самая сильная часть стихотворения. Неожиданной ритмической ломкой стиха Пушкина гениально передал переход от малодушного оплакивания своей судьбы к суровому и гордому мужеству сильного духом поэта.
Элегия тотчас была напечатана, но начало стихотворения цензура не пропустила: слишком сильно там просвечивали недавние политические события в России: убийство тирана Павла I, разочарование передовых людей в новом царе Александре I. Скоро эти не пропущенные цензурой стихи пошли гулять по России в списках. Хоть они и были написаны Пушкиным за полгода до восстания, но после разгрома и казни декабристов как бы зажили новой жизнью. Русское общество, потрясенное ужасом недавней расправой – казни и каторги, - читало и повторяло строки из «Андрея Шенье», изливая в них то, что накипело в душе за последний год. Рано или поздно стихи эти под заголовком «На 14 декабря» попали в III отделение. Люди, распространявшие их, были приговорены к смертной казни (впоследствии приговор был смягчен), а Пушкин несколько раз давал объяснения перед специальной комиссией и уцелел только потому, что сумел доказать: стихи написаны о французской революции и еще задолго до 14 декабря. Интересно, что после неожиданной для всех смерти императора Александра, Пушкин был очень доволен тем, что «предсказал» своего мучителя, пять лет державшего его в ссылке. Своему другу П.А. Плетневу поэт писал: «Я пророк, ей богу, пророк. Я Андрея Шенье велю напечатать церковными буквами…».
Но мы забежали вперед. Одиночное Михайловское заключение стало все более и более душить Пушкина. Всеобщее недовольство обстановкой в стране содействовало усилению деятельности тайных обществ. Ко времени ссылки Пушкина В Михайловское широко развивалась деятельность, как Южного общества, так и Северного, сформировавшегося к началу 1823 года (с 1821 года, после роспуска Союза Благоденствия, до осени 1822 года, возвращение гвардии в Петербург, деятельность общества в Петербурге прекратилась). Оба тайных общества готовились к решительным действиям. Эпоха медленной пропаганды, характерная для деятельности Союза Благоденствия, сменилась более решительной подготовкой переворота. Близилась развязка – 14 декабря. И накануне казни декабристов с особой остротой читались по России такие строчки из «Андрея Шенье»:
Завтра казнь, привычный пир народу:
Но лира юного певца
О чем поет? Поет она свободу:
Не изменялась до конца!
Смерь Александра в Таганроге застала оба тайных общества не подготовленными к быстрому вступлению, тем более что именно в это время благодаря осведомительной деятельности провокаторов Шервуда, Майбороды и Бошняка до правительства дошли достаточно точные сведения о деятелях тайных обществ. Тем не менее обстоятельства, последовавшие за смертью Александра в Таганроге 19 ноября 1825 года, в частности, осложнение с вопросом о приемнике Александра, создали условия, настолько благоприятные для революционного выступления, что бездействие было невозможно. Восстание в Петербурге 14 декабря, а затем на юге 29 декабря привели к разгрому тайных обществ, к аресту всех участников заговора, следствию и суду.
Весть о восстании декабристов на Сенатской площади в Петербурге, о кровавом разгроме его застала Пушкина в Михайловском, «в глуши, во мраке заточенья».
Он ожидал это восстание давно и нетерпеливо, «с томлением упованья», он предчувствовал неизбежность, он возлагал на него большие надежды и для судеб России, и для себя лично. Теперь все рухнуло. «Минута вольности святой» не длилась и мгновенья. Во всем, что произошло, предстояло понять причины неудачи, определив свое отношение, взглянуть на трагедию взором историка, мыслителя, художника.
Чем более Пушкин узнавал об обстоятельствах, связанных с 14 декабря 1825 года, тем яснее становилось, что она, увы, было заранее обречено на провал.
Горстка «безумцев» - смелых, отчаянных, благородных – против всей громады самодержавия, покоившегося на вековых традициях рабства и верноподданичества, на темноте и невежестве народа, самодержавия, освященного религией, подпираемого штыками, охраняемого густой сетью жандармов, шпионов, наушников. «Необъятная сила правительства!».
Четырнадцатое декабря и все, что последовало далее, развеяло в прах надежды, все еще жившие в душе Пушкина, на освобождение народа от рабства и самовластия и на непосредственно связанное с этим освобождение из все более и более становившейся невыносимой ссылки. По всей стране пошли массовые облавы и аресты. Пушкин (да и не он один) ждал, что схватят и его. Готовясь к этому, он сжег все, что могло повредить «падшим» друзьям. Из осторожность он вовсе прервал было и то, что так поддерживало поэта в его ссылочном одиночестве, - интенсивную переписку с друзьями.
Но прошло больше месяца, а волна арестов его не коснулась. Это давало основание думать, что к следствию по делу декабристов он не привлечен. Тем непереносимее стало для него отсутствие сведений о том, что происходит в столице, что станет с жертвами восстания. «Что делается у вас в Петербурге? Я ничего не знаю. Верно, вы полагаете меня в Нерчинске. Напрасно, я туда не намерен – но неизвестность о людях, с которым находился в короткой связи, меня мучит. Надеюсь для них на милость царскую», - пишет поэт Плетневу, получив от него только что вышедший экземпляр первого отдельного издания своих стихотворений. И тут же он ставит вопрос о возможности прекращения новым царем, удостоверившимся, что он не был причастен к тайному обществу, его шестилетней опалы. Об этом сразу же пишет он и Жуковскому, сопровождая это, однако, весьма знаменательной оговоркой, которую ввиду ее особой значимости, следует очень запомнить: «Теперь, положим, что правительство, и захочет прекратить мою опалу, с ним я готов условливаться (буде условия необходимы), но вам решительно говорю не отвечать и не ручаться за меня. Мое будущее поведение зависит от обстоятельств, от обхождения со мною правительства etc».
Характерен тон этих строк, полный (это особенно чувствуется в контексте всего письма) высокого гражданского и личного достоинства. Словно бы речь идет не о возвращении сосланного за политическое «преступление» и шесть лет томящегося в ссылке поэта, находящегося всецело во власти нового российского самодержца, а о мирных переговорах двух равноправных великих держав: «Готов условливаться… не ручаться за меня…». А в словах: