“Ризы кожаны» и «брачные одежды». О «маленьком человеке»
Фарисейство как ядро личности Фомы Фомича осуществляется присвоением этим героем себе апостольских функций, его (исключительно словесным) "жизнетворчеством" по образцу, взятому из Евангелия. "Прогневанный" предложенными полковником Ростаневым "иудиными сребренниками" (т. е. сопоставляя себя с преданным Иудой Христом), Фома торжественно "изрекает": "И будьте уверены, что завтра же я отрясу прах с моих сапогов на пороге этого дома" (3; 84), применяя к себе наставление Христа апостолам: "А если кто не примет вас и не послушает слов ваших, то, выходя из дома или из города того, отрясите прах от ног ваших; истинно говорю вам: отраднее будет земле Содомской и Гоморрской в день суда, нежели городу тому" (Мф. 10, 14 - 15). Торжественная фраза Опискина порождена его постановкой себя апостолом Степанчикова. Речь героя приправлена апостольскими поучениями. "Ступайте же, спешите, летите и поправьте обстоятельства своим послушанием. Да не зайдет солнце во гневе вашем!" - наставляет Фома полковника Ростанева (3; 91), "цитируя" одно из посланий апостола Павла: "гневаясь, не согрешайте: солнце да не зайдет во гневе вашем" (Ефес. 4, 26). Он непосредственно навязывает восприятие себя как возвестителя высшего, небесного учения: "Прежде кто вы были? - говорит, например, Фома. - На кого похожи вы были до меня? А теперь я заронил в вас искру того небесного огня, который горит теперь в душе вашей. Заронил ли я в вас искру или нет? (3; 16 - ср. у апостола Павла: И вас, мертвых по преступлениям и грехам вашим, … Бог, богатый милостью, по Своей великой любви … оживотворил со Христом"; "Итак помните, что вы, некогда язычники по плоти, … были в то время без Христа, … чужды заветов обетования, не имели надежды и были безбожники в мире. А теперь во Христе Иисусе вы, бывшие некогда далеко, стали близки Кровию Христовою … Итак вы уже не чужие и не пришельцы, но сограждане святым и свои Богу … Для сего-то я, Павел, сделался узником Иисуса Христа за вас язычников" - Ефес. 2; 1 - 5, 11 - 13, 19; 3, 1).
Существо образа определяет и смысл поведенческой логики персонажа, открывающейся в сюжетном действии произведения. "Начали с того, что тотчас же доказали дяде, что он груб, нетерпелив, невежественен и , главное, эгоист в высочайшей степени. Замечательно то, что идиотка-старуха сама верила тому, что она проповедовала. Да я думаю, и Фома Фомич также, по крайней мере отчасти. Убедили дядю в том, что Фома ниспослан ему самим Богом для спасения души его и для усмирения го необузданных страстей, что он горд, тщеславится своим богатством и способен попрекнуть Фому Фомича куском хлеба. Бедный дядя очень скоро уверовал в глубину своего падения, готов был рвать на себе волосы, просить прощения" (3; 14).
Механизм взаимоотношений героев строится на установлении видимого, внешнего порядка, полностью противоположного внутреннему существу. Расточитель чужого достояния превращает своего благодетеля в "блудного сына" (полковника Ростанева называют "непочтительным сыном", "непокорным сыном" - 3; 9), чтобы быть его "прощающим" "врачевателем" души. Кульминация в развитии этой ситуации, являющаяся кульминаией всего хода событий, настает в момент грозы в день именин сына полковника Ростанева Илюши. Она состоит "обличении" и "суде" Фомы над "блудницей" - гувернанткой Настенькой, "взятой в прелюбодеянии": "Я распространю эту тайну, - визжал Фома, - и сделаю наиблагороднейший из поступков! Я на то послан самим Богом, чтобы изобличить весь мир в его пакостях! Я готов взобраться на мужичью соломенную крышу и кричать о вашем гнусном поступке всем окрестным помещикам и всем проезжающим! … Да, знайте все, все, что вчера, ночью, я застал его с этой девицей, имеющей наиневиннейший вид, в саду, под кустами!" (3; 139).
Свое "обличение" Фома строит как возвещение Божией правды, воплощенное по евангельскому образцу: "Итак, не бойтесь их, ибо нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано. Что говорю вам в темноте, говорите при свете: и что на ухо слышите, проповедуйте на кровлях" (Мф. 10, 26 - 27). Таким образом, Фома усваивает себе функцию Божьего суда (ср.: "Иисус же сказал им: истинно говорю вам, что вы, последовавшие за Мною, - в пакибытии, когда сядет Сын Человеческий на престоле славы Своей, сядете и вы на двенадцати престолах судить двенадцать колен Израилевых" - Мф. 19, 28).
Однако реализация им функции в этот момент действительного обнаружения тайного и сокровенного (полковник Ростанев скрывал свою любовь к Настеньке даже от себя самого) есть восстановление в ситуации, бывшей перевернутой, соответствия с ее невидимой внутренней правдой. Поступок Фомы по своему смыслу - коррелят евангельского: "Тут книжники и фарисеи привели к Нему женщину, взятую в прелюбодеянии, и, поставив ее посреди, сказали Ему: Учитель! эта женщина взята в прелюбодеянии; а Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями" (Ин. 8, 1 - 5).
Произнесенное Опискиным оскорбление ("из наиневиннейшей доселе девицы вы успели сделать развратнейшую из девиц! - 3; 139) - пущенный в "грешницу" камень.
Исполнение суда совершается изгнанием Фомы, обнаружившего отсутствие "брачной одежды". Так вновь проявляется смысл метафизической "одежды" души, о котором говорилось в связи с понятием "наготы" (ср. у свт. Иоанна Златоуста: "Под одеждою разумеются дела жизни … Войти в нечистой одежде - означает, имея нечистую жизнь, лишиться благодати"). "Жизнетворчество" "не помещающегося в себе" Фомы Опискина - дурная бесконечность попыток скрыть болезненно ощущаемую "наготу", попыток, еще более ее усугубляющих. "Едва только произнес Фома последнее слово, как дядя схватил его за плечи, поверну, как соломинку, и с силою бросил его на стеклянную дверь, ведущую из кабинета во двор дома. Удар был так силен, что притворенные двери растворились настежь и Фома, слетев кубарем по семи каменным ступенькам, растянулся на дворе … в эту минуту разразилась сильная гроза; удары грома слышались чаще и чаще, и крупный дождь застучал в окно" (3; 139). Фома оказывается выброшенным "во тьму внешнюю" разразившейся стихии (гроза здесь становится атрибутом "дня гнева Божия"), в соответствии с концовкой евангельской притчи: "Царь, войдя посмотреть возлежащих, увидел там человека, одетого не в брачную одежду, и говорит ему: друг! как ты вошел сюда не в брачной одежде? Он же молчал. Тогда сказал царь слугам: связав ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов; ибо много званых, а мало избранных" (Мф. 22, 11 - 14).
В "Селе Степанчикове" закон греховного отстаивания-возвеличения "маленьким человеком" своего ego раскрывается Достоевским с акцентированной ироничностью и некоторой карикатурностью. Трагически-заостренно и из глубины внутреннего мира героя изображается его действие в "Записках из подполья" и "Кроткой". В первом из них подпольный парадоксалист вопрошает в отчаянии: "Скажите мне вот что: отчего так бывало, что, как нарочно, в те самые, да, в те же самые минуты, в которые я наиболее способен был сознавать все тонкости "всего прекрасного и высокого", как говорили у нас когда-то, мне случалось уже не сознавать, а делать такие неприглядные деяния, которые … ну да, одним словом, которые хоть и все, пожалуй, делают, но которые, как нарочно, приходились у меня именно тогда, когда я наиболее сознавал, что их совсем бы не надо делать? Чем больше я сознавал о добре и о всем этом "прекрасном и высоком", тем глубже я опускался в мою тину и тем способнее был совершенно завязнуть в ней" (5; 102).
Вопрошание недоумевающего героя, напрямую связанное с центральным событием произведения, вызвано действием того духовного механизма, который срабатывает в описываемом "неприглядном деянии" и смысл которого выражался апостолом Павлом: "Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр, а потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе: потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу Доброго, которого хочу, не делаю, а злое. Которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Итак я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое. Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием; но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих. Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти?" (Рим. 7, 15 - 24).
Будучи "пленником закона греховного", герой "Записок из подполья" неизбывно несет в себе внутреннюю установку на уничтожение "другого". Но даже в уничтожении "другого" его незамечанием "подпольный" парадоксалист всецело зависит от этого "другого", что видно как из напряженного философского монолога, постоянно реагирующего на незримое присутствие "другого", так и из повествования о жизненных событиях героя, особенно в сцене проводов школьного товарища Зверкова: "Всеми силами я хотел показать, что могу и без них обойтись; а между тем нарочно стучал сапогами, становясь на каблуки. Но все было напрасно. Они-то и не обращали внимания … они … молча наблюдали минуты две, серьезно, не смеясь, как я хожу по стенке, от стола до печки, и как я не обращаю на них никакого внимания. Но ничего не вышло: они не заговорили и через две минуты опять меня бросили" (5; 147). Герой нуждается в "другом", чтобы победить его, а победив - "простить", как, например, в мечтаниях о "мщении" Зверкову: "Я скажу: "Смотри, изверг, смотри на мои ввалившиеся щеки и на мое рубище! Я потерял все … и все из-за тебя. Вот пистолеты. Я пришел разрядить свой пистолет и… и прощаю тебя" (5; 150). "Прощать" же необходимо человеку "из подполья" для того, чтобы заставить, вынудить любить себя как "победителя": "Мне мечталось одержать верх, победить, увлечь, заставить их полюбить себя" (5; 141).
Выраженный апостолом Павлом закон улавливает существенную основу неудачи "воскрешения блудницы" - "спасения Лизы. Художественные детали двух главных сцен второй части "Записок из подполья" ("По поводу мокрого снега") непосредственно вводят их восприятие к евангельскому эпизоду о прощенной Христом грешнице (Ин. 8, 3 - 11). Герой рисует Лизе "картинки", с помощью которых "справляется" с ее душой ("Да и как с молодой такой душой не справиться … Давно уже предчувствовал я, что перевернул всю ее душу и разбил ее сердце, и, чем больше я удостоверялся в том, тем больше желал поскорее и как можно сильнее достигнуть цели … И как мало, мало, - думал я мимоходом, - нужно было слов … чтоб тотчас же и повернуть всю человеческую душу по-своему. То-то девственность-то! То-то свежесть-то почвы!" - 5; 156, 162, 166). Эти "картинки" воссоздают ситуацию притчи о "блудном сыне" в тот момент ее развития, когда блудный сын "придя же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода; встану, пойду к отцу моему" (Лк. 15, 17 - 18). Человек "из подполья" говорит Лизе: "Доберешься наконец до Сенной … Я вон раз видел там на Новый год одну, у дверей. Ее вытолкали в насмешку свои же поморозить маленько … Села она на каменной лесенке, в руках у ней какая-то соленая рыба была; она ревела, что-то причитала про свою "учась", а рыбой колотила по лестничным ступеням … Ты не веришь, что и ты такая же будешь? … И что, если в ту самую минуту, когда она колотила этой рыбой о грязные ступени, пьяная да растрепанная, что, если в ту минуту ей припомнились все ее прежние, чистые годы в отцовском доме" (5; 160 - 161).
Развитие ситуации во второй сцене с Лизой в доме "подпольного" парадоксалиста осуществляется в ключевых категориях "спасать", "воскреситель" (5; 173 - 174). Восприятие первого поступка героя с Лизой как направленного на воскрешающее действие (это восприятие проходит и через его собственное сознание: "Воскреситель-то, бывший-то герой" - 5; 174) подкрепляется произошедши следствием: "- Я оттуда… хочу… совсем выйти, - начала было она … она пришла вовсе не для того, чтоб жалкие слова слушать, а чтоб любить меня, потому что для женщины в любви-то и заключается все воскресение, все спасение от какой бы то ни было гибели и все возрождение, да иначе и проявиться не может, как в этом" (5; 173, 176).
Но одновременно человек "из подполья" передает свое внутреннее ощущение: "Точно как будто на душе моей лежало какое-то преступление" (5; 165). До этого образ действий героя выражен им фразой "грубо и навязчиво лезут в душу" "стыдливых и целомудренных сердцем людей" (5; 159), выносящей на поверхность смысл стыдного "обнажения". Наконец, в самый приход Лизы он "прорывается" в истерике: "так знай же, знай, что я тогда смеялся над тобой. И теперь смеюсь … Меня унизили, так и я хотел унизить; меня в тряпку растерли, так и власть захотел показать … Вот что было, а ты уж думала, что я тебя спасать нарочно тогда приезжал, да? … Власти, власти мне надо было тогда, игры было надо, слез твоих надо было добиться, унижения, истерики твоей - вот чего надо мне было тогда!" (5; 173). Т. е. обнаруживается построение уже знакомой узловой ситуации ("прощающий" герой - "умный человек").
Данная ситуация, как и в предшествующих произведениях, приводит к перемене "ролей": "Пришло мне тоже в взбудораженную мою голову, что роли ведь теперь окончательно переменились, что героиня теперь она, а я точно такое же униженное и раздавленное создание, каким она была передо мной в ту ночь, - четыре дня назад" (5; 175). Перемена совершается в милующем, покрывающем "наготу" действии