Эволюция любовной лирики XVIII века
Россия-мать! Любезный свет!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мне мало сто гласов иметь,
Ни тысячею не воспеть.
В этом отношении особенно интересны его патриотические «Стихи похвальные России», тогда же положенные на музыку и широко распространившиеся в рукописи. Эти стихи были очень популярны, потому что в них звучит неподдельное чувство любви к родине:
Начну на флейте стихи печальны,
Зря на Россию чрез страны дальны,
Россия-мати! Свет мой любезный!
О благородстве твоем высоком
Кто бы не ведал в свете широком!
Образы любви, возникающие в поэзии Тредиаковского («горячей страсти любовь», «первой любви долгое коварство», «богини любве сладость», «сладку огня... наглость») оказали влияние на всю последующую за ним русскую любовную лирику.
Но в лирике Тредиаковского большую роль играет форма, а не содержание. Это еще не личное переживание, а, скорее, то, что привнесено автором извне, из сферы мыслимого. Тредиаковский воспринял все то внешнее, что присуще классицизму, весь его антураж: жанры, образы и так далее.
Тредиаковский воспринял такой жанр классицизма, как песня. «Канты Тредиаковского занимают центральное место в рукописных песенниках 1730-50-х годов, а его опыт оказал сильнейшее влияние на других безымянных авторов, усвоивших в песенном творчестве реформу русского поэта. Именно в области песнетворчества Тредиаковский, этот неудачник, не понятый многими современниками, ставший предметом насмешек последующих поэтов и критиков, приобрел завидную популярность»1. Тредиаковский ввел в русскую поэзию такие образы, как образ любви-страсти, страсти сладостно мучительной, иногда смертельной, эта страсть всегда привносится извне, чаще всего с помощью стрел Купидона:
Стрел к любви уж не надо:
Воля всех любить рада.
Ах, любовь дорогая!
Любовь язвит едину,
Другой ранен грезину.
Буди ненависть злая
После В. К. Тредиаковского появляется целая плеяда талантливейших поэтов, которые продолжали разработку поэтического языка и новых форм лирики.
Одним из поэтов — младших современников В. К. Тредиаковского — был гениальный русский ученый и поэт М. В. Ломоносов.
В «Письме о правилах русского стихотворства» М. В. Ломоносов изложил принципы, завершавшие реформу русского стихосложения, начатую Тредиаковским. Он также разрабатывал вопросы поэтического языка и стиля, указал на практическую необходимость выделения трех главных штилей: «высокого», наиболее насыщенного элементами старинной книжности, «среднего», составлявшегося из «речений больше в российском языке употребительных», и «низкого», куда принимаются слова и выражения, которых вовсе нет в церковнославянском языке, а также допускаются «простонародные низкие слова».
Главнейшие особенности поэтического стиля М. В. Ломоносова, такие, как торжественный тон, яркие метафоры и сравнения, четкий ритм, символы и аллегории, — все это убедительно доказывает то, что Ломоносова всегда интересовали монументальные, величественные картины жизни. Он запечатлевал в своем творчестве только то, что , по его мнению, остается на века: государственные события (например, победы русского оружия), величественные явления природы и так далее. «Сила и мощь ломоносовского поэтического «я» в его уверенности, что он вправе говорить от имени нации и выражать ее чувства»1. И поэтому Ломоносов считал свою поэзию выражением общих, а не индивидуальных чувств:
Творец и царь небес безмерных,
Источник лет, веков отец,
Услышь глас россиян верных
И чисту искренность сердец.
Ломоносов не считал возможным перейти от общего к частному и индивидуальному, от голоса народа, нации — к выражению индивидуального чувства, так как это значило бы, по мнению Ломоносова, «из мира вечных ценностей перейти в сферу эгоистических интересов сословий и людей, это значило превратить поэзию из силы, равновеликой государству, религии, истории, в забаву, игрушку, прихоть»2. Именно поэтому он так непримирим к лирике любви:
Мне струны поневоле
Звучат геройский шум.
Не возмущайте боле
Любовны мысли ум,
Хоть нежности сердечной
В любви я не лишен,
Героев славой вечной
Я больше восхищен.
В «Разговоре с Анакреонтом» Ломоносов, отвечая на оду Анакреонта, в которой тот умоляет нарисовать портрет своей возлюбленной, просит нарисовать портрет своей Матери-России:
Изобрази Россию мне,
Изобрази ей возраст зрелой
И вид в довольствии веселый,
Отрады ясность по челу
И вознесенную главу.
В своем стихотворении «Ночною темнотою» (1747) автор обращается к теме любви. Любовь здесь чувство, которое внезапно привносится извне, которое мучит и от которого невозможно освободиться:
Мой лук еще годится,
И цел и с тетивой,
Ты будешь век крушиться
Отнынь, хозяин мой.
Теория страстей также занимает значительное место в «Риторике», где в числе прочих рассматривается и природа любви. Чувства, вызываемые прекрасным (в отличие от возвышенного), Ломоносов сближает с любовью. Он называет эту страсть матерью всех других. Таким образом, прекрасное — основа, источник, критерий эмоций, в том числе и любви.
Но все-таки главную роль в творчестве Ломоносова играет тема любви к Родине как чувства всеобщего, а не просто индивидуального чувства, лишенного высот духа. Но это чувство достаточно личное, в поэтической же форме оно предстает перед нами как сверхличное, как обобщение всех чувств, испытываемых по отношению к Родине — России!
Итак, собственно любовной лирике М. В. Ломоносов уделял немного внимания, но его работы в области теории литературы помогли дальнейшему развитию лирики. а его торжественные стихотворения, посвященные любви к Родине, долгие годы оставались примером для подражания.
Принципы классицизма и, в особенности, классицистической лирики вслед за В.К. Тредиаковским и М.В. Ломоносовым продолжал развивать А.П. Сумароков. Свои мысли о творчестве А.П. Сумароков изложил в своей «Эпистоле о стихотворстве», являющейся вольным переводом «Поэтического искусства» Буало. Хотя Сумароков неоднократно заявлял, что у него не было никаких руководителей в поэзии, однако несомненно то, что в начале своей поэтической деятельности, во вторую половину 1730-х годов, он был убежденным последователем Тредиаковского. Появление новаторской поэзии Ломоносова Сумароков, по словам последнего, встретил недружелюбными эпиграммами. Однако вскоре Сумароков, как, впрочем, и Тредиаковский, усвоил новые принципы версификации и литературного языка, введенные Ломоносовым.
М.М. Херасков придумал такую надпись к портрету А.П. Сумарокова, помещенному в полном собрании всех сочинений А.П. Сумарокова (1781):
Изображается потомству Сумароков,
Парящий, пламенный и нежный сей творец,
Который сам собой достиг Пермесских токов,
Ему Расин поднес и Лафонтен венец.
Но, кроме трагедий, басен и од, Сумароков писал и любовные стихотворения. А.П. Сумароков творил в русле классицизма и, следовательно, строго придерживался определенной жанровой организации. Именно поэтому его стихотворения о любви часто написаны в чисто классицистических жанрах — идиллии, эклоги, элегии. А.С. Пушкин называл поэзию Сумарокова «цинической свирелью». «Свирель» в 18 веке служила для обозначения так называемых пастушеских жанров — идиллии и эклоги. «Цинической» она названа потому, что любовные стихотворения действительно отличаются некоторой фривольностью, что полностью отвечало запросам придворной жизни того времени. Его любовные песенки писались от лица как мужчины, так и женщины, в них выражались оттенки любовных чувств, в особенности ревность, томление, любовная досада, тоска.
Белинский, характеризуя эклоги и указав на их достаточную откровенность, все же отметил: «и несмотря на это, Сумароков и не думал быть соблазнительным или непримиримым, а, напротив он хлопотал о нравственности»1.
В доказательство своей точки зрения Белинский полностью привел посвящение из «Эклог» Сумарокова; основная идея этого посвящения сформулирована Сумароковым в следующих словах: «В эклогах моих возвещается нежность и верность, а не элопристойное сластолюбие и нет таковых речей, кои бы слуху были противны». Сумароков, конечно же, понимая относительность подобных слов: в одной своей, почти неприличной басне он иронически заметил: «Я скромности всегда был крайний почитатель».
Сумароковым написано множество эклог, но все они более или менее однообразны. П.А. Берков во вступительной статье к книге А.П. Сумарокова отмечает, что почти каждая эклога начинается «большим «пейзажным» введением, изображающим условную пастушескую, счастливую страну»1. Пейзаж в сумароковских эклогах обычно тихий, безоблачный, чаще всего залитый солнцем, иногда посеребренный луной:
К раскрытию очей и к услажденью взора
Выходит из-за гор прекрасная Аврора,
Сияет на лугах прекрасная весна...
После описания пейзажа либо герой, либо героиня сообщают своим друзьям или поверяют источнику свою тайну — любовь к пастушке или пастуху. Дальнейшая часть эклоги содержит борьбу между страстью и стыдом, всегда завершающая «цитерскими утехами», о которых хотя и коротко, но всегда с несомненным удовольствием говорит Сумароков в последних стихах:
И лишь коснулися они дубравы той,
В минуту овладел он всею красотой,
Лип были ветвия наместо им покрова,
А что там делалось, то знает та дуброва.
(«Цения»)
Как, например, в эклоге «Флориза»:
О, вы, страдания, дошедшие к концу!
Касайтеся, горя, любовному венцу,
Насытьтеся теперь цитерскою забавой
И наслаждайтеся победою и славой.
Сумароков в своих эклогах воспевает любовную страсть. Герой эклоги «Целимена», пастух Оронт, произносит ей целый панегирик:
...нет такия силы
Минуты описать, которы столько милы,
В которы человек не помнит сам себя...
А в эклоге «Ликориса» Сумароков так отзывается о любви:
Вкусив дражайший плод, любовник говорит:
Ах, мало человек судьбу благодарит,
Имея таковы во младости забавы,
Важнейшие стократ величия и славы!
В эклоге «Целимена» любовь оказывается самой важной составляющей человеческой жизни:
Природа таковых плодов не извела,
Которы бы превзошли любовные дела,
И что бы быть могло во самом лучшем цвете
Любовной нежности прелестнее на свете.
В эклоге «Дориза» любовь приходит и во сне:
То видит и во сне: ей, кажется, милует,
Кто въяве в оный час, горя, ее целует.
Любовь оказывается тем чувством, которое хотят пережить все люди, как, например, в эклоге «Клариса»:
Подружкина любовь Милизу заражает,
Милиза дней чрез пять Кларисе подражает.
Любимая женщина становится самой красивой женщиной, как это происходит с героиней эклоги «Калиста»:
Зефиры во власы твои пристрастно дуют,
Где пляшешь ты когда, там грации ликуют.
Сравненна может быть лишь тень твоя с тобой.
Когда ты где сидишь в день ясный над водой.
Для Сумарокова изображаемый им мир пастухов и пастушек — это сладостный вымысел, это золотой век, это та пасторальная утопия, в которую автор уводит читателей от мрачных реалий окружающего мира. В идиллиях Сумароков изображает мирную, добродетельную жизнь, в которой пастухи и пастушки влюбляются на фоне великолепных пейзажей и признаются в этой любви:
Но, ах! драгая жизнь, доколе буду жить
В прекрасной сей пустыне,
Все буду унывать, как унываю ныне.
Они страдают в разлуке, переживают ее с трудом:
Без Филины очи сиры,
Сиры все сии места;
Отлетайте вы, зефиры,
Без нея страна пуста;
Наступайте вы, морозы,
Увядайте, нежны розы!
Но, если условный мир утех, предусмотренный поэтикой классицизма, воспроизводился им в традиционных жанрах идиллии и эклоги, то мир искренних душевных переживаний раскрылся в его песенном творчестве. В лучших песнях Сумарокова представлена целая гамма человеческих переживаний, которая становится шире, чем в творчестве его предшественников (например, Тредиаковского).
Появляются такие мотивы, как неразделенная, «незаконная» и торжествующая любовь, тоска, разлука. Мотив ревности, присутствующий в творчестве Сумарокова, существовал и в литературной песне Тредиаковского, но Сумароков придает ему новые оттенки. Так, безответная любовь женщины заставляет ее с горечью произнести: «Ты ко мне, как камень, я к тебе, как пламень».
Любовь в стихотворениях Сумарокова находится в постоянном конфликте с разумом, это область постоянной внутренней борьбы. Любовь у Сумарокова оказывается сильнее рассудка («Вся кровь бунтуется, ум страсти отступает. Рассудок мой погиб»). Она захватывает всего человека, и он уже не властен над ней даже тогда, когда кроме страсти она ничего не приносит, когда дорогая изменила («Ты хотя меня забыла, Мне нельзя тебя забыть, Я изменой за измену не могу тебе платить»). Любовь, а точнее — страсть, в человеке так же борется и со стыдом, что приводит в полное замешательство разум:
Стыд из сердца выгнать страсть мою стремится,
А любовь стремится выгнать стыд.
В сей жестокой брани мой рассудок томится,
Сердце рвется, страждет и горит1.
Лишившись любви любимого человека, любящее сердце не может забыть о нем:
Мне забыть его не можно
Так, как он меня забыл:
Хоть любить его не должно,
Он, однако, все мне мил.
Уж покою томну сердцу
Не имею никогда;
Мне прошедшее веселье вображается всегда.
И, оставшись один, герой страдает от разлуки, но до сих пор любит неверную:
Несчастен стал тем, что я с тобой спознался,
Началом было то, что муки я терплю,
Несчастнее еще, что я тобой прельщался,
Несчастнее всего, что я тебя люблю.
Или в другой песне:
Терплю болезни моты,
Любовь мою храня;
Сладчайшие минуты
Сокрылись от меня.
Не буду больше числить я радости себе,
Хотя и буду мыслить
Я вечно о тебе.
Любовь не останавливается в песнях Сумарокова ни перед какими препятствиями, например, старым мужем:
Сокрушил злодей всю молодость мою;
Но поверь, что в мыслях крепко я стою;
Хотя бы он и пуще стал губить,
Я тебя, мой свет, вовек буду любить.
В песнях Сумарокова психологическое состояние героя передается в целом статично, его рисунок несложен: любовь — игрушка в руках рока («ударил нас злой рок», «жизнь мою приятну применил рок в злую», «рок лютый, умягчись...»), любовные чувства — пожар, пламень («День и ночь тобой горю», «Я день и ночь горю, я мучуся любя»). Лирический герой, тоскуя по любимой, «мечется» в рамках антитезы: «И с нетерпением желаю темной нощи,... И, осязая мрак, желаю, чтоб был день»... Любовь может быть страданием и радостью, легким увлечением («Я нрав такой имею, чтоб долго не вздыхать, хороших в свете много, другую льзя сыскать»).
Но иногда Сумароков говорит о любви в достаточно шутливой форме, как, например, в эпиграмме о супружеской неверности и семейных неурядицах:
«Не раз ты мне, жена, неверность учиняла.
Скажи мне, сколько раз ты мужу изменяла?» —
Рогатый говорил. В ответ на то жена:
«Я арифметике, ей-ей, не учена».
А в другой своей эпиграмме поэт, вообще, сомневается в женской верности:
Ты очень ей любим, она в твоей вся воле,
Да только тридцать есть, которых любят боле.
Таким образом, в истории развития русской любовной лирики А.П. Сумароков останется как поэт, продолживший развитие русской любовной песни, а также начал использовать в лирике новые для русской литературы жанры, такие, как идиллия и эклога. Он также развил в лирике такие образы, как образ любви-страсти, который ввел в русскую лирику еще В.К. Тредиаковский.
А.П. Сумароков, создавая новый поэтический стиль, конечно же, имел своих последователей. Одним из поэтов сумароковской плеяды был А.А. Ржевский.
Но А.А. Ржевский пошел дальше шаблонной лирики А.П. Сумарокова, который все-таки оставался в рамках классицистических жанров. И его лирические произведения не выходили из сферы мыслимого, автобиографического элемента в них очень мало. Лирика же Ржевского автобиографична. Это своеобразный лирический дневник в стихах. Но речь идет не столько о биографии в полном смысле слова, сколько о биографии души. Отдельные, казалось бы, разрозненные элегии, сонеты, стансы слагаются в единую книгу-исповедь, главный герой которой — ее автор. В русскую поэзию, быть может, впервые пришел конкретный живой человек со своим сложным духовным миром. Из потока любовных виршей 60-х годов, полного упреков в неверности и патетических угроз, выпадают полные теплоты, нежности, заботы о любимой женщине стихи Ржевского (элегия «Прошли драгие дни...»):
Я твой покой всему, что есть, предпочитаю,
Утехи все свои в твоих я полагаю:
Мне легче смерть вкусить, чем зреть тебя в слезах.
Без вдохов вображай меня в своих глазах.
Пусть дни твои текут из радости сплетенны,
Пусть мучат одного меня случаи гневны.
Лучшие стихи Ржевского предвосхищают пушкинские строки «Как дай Вам Бог любимой быть другим...», стихи поэта 18 века — залог их появления, ибо это проявление искреннего чувства. Мучительный порыв и прорыв человека к себе, к сущности своей души — это лирика Алексея Ржевского.
Ржевский писал свои элегии на протяжении всего лишь четырех лет, но за это время он создал большое количество лирических произведений. Переживания отвергнутого любовника поэт передает такими словами:
Я презрен от нее, любим соперник мой!
О гневная судьба! О рок! О час презлой!
В который с ним она к мученью мне спозналась
И ласкою его, забыв меня, пленялась!
Для любящего человека нет ничего страшнее минуты разлуки:
С чем вас сравнять могу, жестокие минуты,
В которых должен я сказать: «Прости, мой свет».
На свете ничего мучительней вас нет.
Без любимого человека нет жизни для страдающего человека:
Противно все, когда возлюбленной не вижу,
Без ней ничто меня не может веселить,
Ничто моей тоски не может утолить.
Как только разлука прекращается, влюбленный человек возвращается к жизни:
Но только взор лишь мой опять тебя узрел,
Огнь, крывшийся во мне, опять жар произвел:
Сугубей прежнего опять в тебя влюбился, —
Я для тебя на свет, любезная, родился.
И, даже если нет ответа на любовь, все равно любящий не может отречься от своих чувств:
Хоть нет надежды мне любить,
Хоть я вотще тобой прельщаюсь,
Но страсть не можно истребить,
Хоть истребляти я стараюсь.
Ах, нет на то довольно сил!
Твой взор мне больше жизни мил.
И в своей оде Ржевский подводит итог, говорит о всеохватной любви:
Любовной в свете страсти
Нельзя приятней быть,
И в свете нет напасти
Жесточей, как любить.
Любовь — это и радость, и горе, и сладость, и боль, это самое интимное переживание человека. Именно такой предстает любовь в художественном мире А.А. Ржевского, который сумел в своих лирических произведениях показать глубины человеческой души, тонкие чувства любви и дружбы.
Но литература не стояла на месте, она продолжала развиваться. Она получила свое развитие в произведении других поэтов. Одним из таких поэтов, также творивших в русле классицизма, был Г.Р. Державин.
С начала 1780-х годов в творчестве Г.Р. Державина появляются анакреонтические мотивы. Это мотивы наслаждения чувственными радостями бытия. Одним из главных удовольствий в жизни человека анакреонтика считала любовь. Гаврила Романович Державин, вслед за Н.А. Львовым с его переводами анакреонтики, также обращается к этому жанру легкой поэзии. Державин выпустил в 1804 году свои «Анакреонтические песни». К анакреонтике Державина привлекли такие ее достоинства, как необычайная простота и естественность стиха, глубина поэтического самораскрытия.
Именно поэтому в «Анакреонтических песнях» Державин обращается к самому глубокому из человеческих чувств — любви. «Огонь, и меч, и щит красавица сражает», — говорит Державин в своем стихотворении «К женщинам», тем самым утверждая торжество красоты в мире. Красота всегда соседствует с любовью, и в большинстве анакреонтических стихотворений Г.Р. Державина любовь — не жизнь сердца, а любование красотой. Например, в стихотворении «К Анжелике Кауфман» Милена любима, потому что мила:
Напиши мою Милену,
Белокурую лицом,
Стройну станом, возвышенну,
С гордым несколько челом,
Чтоб похожа на Минерву
С голубых была очей...
Любить — значит пленяться красотой. Поэт в своих «Анакреонтических песнях» воспевает «всех жен прекрасных». Красота у Державина — чувственная, осязаемая, теплая.
Любовь в «Анакреонтических песнях» — это также предмет поклонения, воспевания, как, например, в стихотворении «Лира»:
Так не надо звучных строев,
Переладим струны вновь;
Петь откажемся героев
И начнем мы петь любовь.
Во многих песнях этого сборника любовь предстает перед нами как самоцель. Она для лирического героя является главной жизненной задачей, без нее он просто перестает быть цельной личностью. Это понимание любви мы находим, например, в стихотворении «На разлуку», где автор такими словами описывает, как он скучает по жене: «Когда ж назад ты возвратишься, Весельем мой наполнишь дом». А в стихотворении «Соловей во сне», герой, размышляя о грядущей смерти, решает для себя:
Стану ж жизнью наслаждаться,
Чаще с милой целоваться,
Слушать трели соловья.
А в стихотворении «Желание» перед нами конкретная жизненная программа:
К богам земным сближаться
Ничуть я не ищу,
И больше возвышаться
Ничуть я не хощу.
Души моей покою
Желаю только я:
Лишь будь всегда со мною
Ты, Дашенька моя.
То есть для Державина любовь — это домашний уют, тепло, любящие тебя люди, в первую очередь жена. И те же требования к жизни и к любви предъявляет поэт в стихотворении «К самому себе». Размышляя о самом себе и о своей жизни, о людях ему встречающихся, он приходит к выводу, что «лучше, лучше мне ленится, чем злодеев наживать», и собирается построить свою жизнь по определенному плану, где любовь является, после Музы, самым главным компонентом:
Утром раза три в неделю
С милой музой порезвлюсь;
Там опять пойду в постелю
И с женою обоймусь.
Но любовь у Державина — это не только тихое, домашнее чувство. Любовь может быть и битвой, сражением между двумя любящими сердцами. О победе любви и красоты в жаркой любовной битве поэт с помощью аллегорических образов говорит в стихотворении «Победа красоты»:
Вздыхал и пал к ногам лев сильный,
Прелестну руку лобызал,
И чувства кроткие, умильны
В сверкающих очах являл.
Сопоставляя красавицу и чудовищное животное, автор показывает победу красоты и любви над силой. Любовь — сама по себе громадная сила, об этом говорится в том же стихотворении «Победа красоты»:
Не раз потом уже случалось,
Что ум смирял и ярость львов,
Красою мужество сражалось,
И побеждала все любовь.
Тема любви-сражения развивается также и в стихотворении «Бой», но здесь она приобретает несколько другой аспект:
Ах, тщетна защита друга,
Ежели уж в сердце враг.
То есть сражение происходит не столько с любовью как с внешней силой, а как с чем-то, что поражает изнутри.
В стихотворении «Стрелок» в ярких образах стрелка и лебеди мы опять наблюдаем взаимное противостояние и притяжение влюбленных:
Но вечор вдруг повстречалась
Лебедь белая со мной.
Хвать в колчан, ан стрел уж нету,
Лук опущен; стал я в пень.
Ах! Беречь было монету
Белую на черный день.
И в этой борьбе опять побеждает взаимная любовь, из двух любящих ни один не остается в проигрыше, эта борьба — без проигравших.
Та же мысль прослеживается в финальном четверостишии стихотворения «Геркулес»:
Не могла не улыбнуться
Красота, как шлем сняла:
Не успел он оглянуться —
В шлеме страсть гнездо свила.
Также в «Анакреонтических песнях» мы встречаем понятие любви как сладостного плена. В стихотворении «Цепи» впервые в русской лирике появляется образ любовных цепей, обвивающих человека:
А если и тебе под бремя чьих оков
Подвергнуться велит когда-либо природа,
Смотри, чтоб их плела любовь,
Приятней этот плен, чем самая свобода.
В стихотворении «Песнь баярда» лирический герой воспевает любовь: «Как твое нам вдохновенье Восхитительно, Любовь!» Для героя этого стихотворения любовь — это сладкий плен, из которого никто и не думает освобождаться:
Нет блаженнее той части,
Как быть в плене милой власти,
Как взаимну цепь носить,
Быть любиму и любить.
Герои Державина всегда носят «взаимну цепь», все чувства их никогда не остаются без ответа. На празднике жизни, каким является анакреонтическая поэзия, нет места неразделенной любви.
Так же взаимна и сладострастная любовь, описание которой встречается в таких стихотворениях, как «Пеночка», «Пчела» и другие. В стихотворении «Пеночка» через образ пеночки показывается сладость любви:
...Как сладка, сладка любовь!
Как приятно восхищенье
Быть любиму и любить.
Это совершенно новый тип образности, введенный Державиным в русскую любовную лирику. Сладострастная любовь в стихотворении «Пчела» появляется в образе пчелы. Любовь в этом стихотворении сладка, как мед: «К меду прилипнув, С ним и умру», от нее невозможно оторваться. Красавица сравнивается с цветком, на который летит пчела:
Соты ль душисты
В желтых власах,
Розы ль огнисты
В алых устах,
Сахар ли белый
Грудь у нее...
Наслаждение жизнью, земные радости бытия воспеваются Державиным в «Анакреонтических песнях». Им свойственен и эротический элемент — то, что Пушкин называл эротикой «невинного, великого Державина». Вот как, например, поэт рисует вакхическое сладострастие цыганской пляски:
Неистово, роскошно чувство,
Нерв трепет, мление любви,
Волшебное зараз искусство
Бакханок древних оживи.
Жги души, огнь бросай в сердца
От смуглого лица.
В стихотворении «Праздник воспитанниц Девичьего монастыря» любовь Державин понимает как «сладострастную заразу».
В стихотворении «Возвращение Весны» приход Весны символизирует начало любви. И когда «Вся природа торжествует, празднует весны приход», то вместе с Весной возвращается и любовь:
С нею жить летят эроты:
Без любви нельзя и вам
Немного трансформируется этот образ в стихотворении «Мечта», в нем любовь тоже символизирует начало, но не начало цветения, а начало дня. Центральный образ этого стихотворения — заря, но эта заря идет не с неба, она исходит от человека:
Рекою искры упадали
Из рук его, во тьме горя,
И розы по лицу блистали,
Как утрення заря.
И огонь этой зари поражает сердце любовью:
Одна тут искра отделилась
И на мою упала грудь,
Мне в сердце, в душу заронилась —
Не смела я дохнуть.
Любовь в этом стихотворении — это что-то инородное, проникающее в душу извне и зажигающее ее «пламенем мечты».
Такое же понимание любви, как силы, поражающей извне, присутствует еще в некоторых стихотворениях Державина. Поражение любовью чаще всего происходит с помощью стрел Купидона — бога любви. Рядом с античным божеством любви появляется и славянское божество — Лель.
Стрелы Купидона вносят яд любви, который становится неотделимым от души человека. Очень ярко об этом говорится в стихотворении «Анакреон в собрании»:
Он у той блистал во взглядах,
У иной блистал в улыбке
И пускал оттуда жалы,
Как лучи пускает солнце.
Но любовь, проникшая со стрелами Купидона, не только радует, но и жалит, и мучает: «И душа б твоя томилась, Уязвленная любовью». И все-таки любовь и радость рядом, что подтверждается стихотворением «Спящий Эрот», героини которого, Грации, привязывают к себе Эрота, и, вследствие этого: «Неразлучны с тех пор стали, — Где приятность, там любовь».
Герой стихотворения «Анакреон у печки», видя, как «острейшими стрелами» бог любви разит сердца, заметил так:
«Как бабочка от свечки,
Сгорю, — сказал, — и я»,
утверждая тем самым, что чаша сия не минует никого, что и происходит с лирическим героем стихотворения «Купидон»:
...Ранил