Тема бала в русской класической литературе
«Подошедшие к ним три дамы с вопросами – oubli или regret (забвение или сожаление) - прервали разговор. Дама выбранная Томским, была сама княжна Она успела с ним объясниться, обежав лишили круг»
А.С. Пушкин "Пиковая дама".
Или, например, кавалер подводит к другому кавалеру двух дам и называет ему условные понятия, загаданные дамами: цветы, драгоценные камни, птиц и т.п., например: <роза> или <фиалка>, После выбора с выбирающим идет танцевать та дама, чьё загаданное слово было выбрано. С оставшейся дамой идет танцевать тот кавалер, кто привёл дам.
Подобную же игру может провести дама с двумя кавалерами.
Дама может решить спор нескольких пригласивших её кавалеров, подбросив свой платок с узелком на одном из углов. Танцевать с ней идет кавалер, поймавший угол платка с узелком.
В перерывах между танцами можно вести беседу, ухаживать за дамами, решать любовные споры и т.п., но помнить о главном предназначении бала, о танцах.
Дамы с 26-28 лет, а мужчины примерно с 35 постепенно переходили в разряд нетанцующих. Они продолжали ездить на балы, участвовали в полонезе (танце-шествии), но в основном смотрели, как танцуют другие.
Пожилые люди или те, кто не любил танцевать, проводили время на балах за карточной игрой. Для этого несколько гостиных в доме отводили специально для игроков в карты. В этих комнатах ставили специальные раскладные ломберные столы для игры.
II. Тема бала в русской классической литературе:
Грибоедов "Горе от ума".
В сонную тишину фамусовского дома Чацкий ворвался, как ветер. Но его порывистое дыхание, бурные радости, громкий и неудержимый смех, искренняя нежность и пылкое негодование неуместны здесь.
В доме, где всё построено на притворстве и обмане, где дочь прячет свою влюбленность в Молчалина от отца, а отец свои «шалости» с Лизой от дочери, искренность Чацкого - «незваная гостья». Здесь откровенность под запретом и пылкие признания Чацкого кажутся странными. В доме, где смеренное безмолвие Молчалина почитается добродетелью, красноречие Чацкого выглядит дерзким. В доме, где всё расписано по календарю, порывистость Чацкого сулит лишь неприятные неожиданности.
В обществе, «где тот и славился, чья гнулась шея», независимость Чацкого делает его «опасным человекам». Раболепие не уживается с вольностью, а Чацкий «властей не признает» - так же как не признает чинов и богатства «копиров отечества», которые «грабительством богаты», и права их суда над ним.
И потому в доме Фамусова Чацкий встречен холодно и неприязненно, потому его «дичатся, как чужого». Но зачем он здесь? Зачем он терпит холодность и колкость Софьи, поучения и сожаления Фамусова, спесь и остроты Скалозуба? Ведь Чацкий знает, что «к свободной жизни их вражда непримиримая». Он почти предсказывает свою судьбу в монологе II действия:
«Теперь пускай ну один из молодых людей, найдется - враг исканий, не требуя ни места, ни повышенья в чин. В науки он вперит ум, алчущий познаний; или в душе его сам бог возбудит жар к искусствам творческим, высоким и прекрасным, они тотчас: разбой, пожар! И прослывет у них мечтателем! опасным!!» Чацкий превосходно понимает свою несовместимость с миром Фамусовых и Молчалиных. Его афоризмы реже и тверды:«Служить бы рад, прислуживаться тошно»,«Года новы, но предрассудки стары. Порадуйтесь, не истребят ни годы их, ни моды ни пожары».
Эти отточенные реплики Чацкого как бы проводят границы между ним и «веком минувшим», но не отжившим, еще не умершим. Что же заставляет Чацкого самого переступить эту границу, посещать дом, где ему не рады? Любовь к Софьи. Чацкий - человек пылких, но не быстротечных чувств. Уехав влюбленным, он возвращается с чувствами, усиленными разлукой. Его признанья трепетны и стремительны. И он пытается отбросить все очевидные возражения, преграды его любви:
«И день, и ночь по снеговой пустыне спешу к тебе, голову сломя, И как вас нахожу? в каком-то строгом чине! Вот полчаса холодности терплю!... И все-таки я вас без памяти люблю.
(Минутное молчание)
Пожалуйте, ужли слова мои все колки?
И клонятся к чьему-нибудь вреду?
По если так: ум с сердцем не в ладу.»
И здесь Чацкий прав; ум подсказывает ему необходимость разрыва с домом Фамусова, сердце требует любви Софьи.
И потому Чацкий, уже зная, какие требования предъявляет Фамусов к женихам, уже слыша, как Софья защищает Молчалина, уже видя, как волнует Софью падение Молчалина с лошади, все-таки хочет убедиться в обратном.
Однако не только чувства, которые «надежду подают», но и благородный ум Чацкого не может смириться с привязанностью Софьи к Молчалину. Чацкий не может понять, как можно любить ничтожество. Он расспрашипает Софью, стараясь открыть для себя Молчалина заново. А может быть, Молчалин имеет достоинства? Эти последние встречи, продиктованные надеждой, последняя попытка увидеть в людях отвергнутое. И потому эти два диалога так драматичны, так волнующи. Но как трудно Чацкому «осветить лицо» своих собеседников! Так и кажется, что Чацкий пытается, втянуть, их в полосу света, тянувшегося от одной из раскрытых дверей - может быть из дверей Софьи? (ведь она всегда озарена для Чацкого светом воспоминаний). Где уже зажжены свечи, чтобы осветить зеркало, в которое она будет рассматривать себя перед балом. Но Софья, а потом Молчалин ускользают из этой полосы цвета и отступают в сероватую тень сумерек.
Искренняя, грустная и взволнованная интонация Чацкого в диалоге с Софьей сталкивается с ее ироническими холодными словами (и в самой односложности ее ответов холодность, желание уйти от разговора).
Софья:
Я не искала нас.
Ах! боже мой! весь свет.
Есть многие, родные...
Иные.
Чацкий:
Конечно, не меня искали? Дознаться мне
нельм ли, Хоть и некстати, нужды нет:
Кого вы любите? Кто более вам мил?
Все более меня?
Но почему же Софья от этого резкого отталкивания переходит к откровенности, пусть очень осторожной, но искренней? Ее, вероятно, вынуждает к этому горестный порыв Чацкого:
«И я чего хочу, когда все решено?
Мне в петлю лезть, а ей смешно.»
Тогда-то Софья и отважилась сказать «истины два слова» (не более чем два), сказать, что отталкивает ее от Чацкого, и оказывается, что, прежде всего ей мешает в нем «особенностей бездна», его непохожесть на других. Это признание удивило Чацкого настолько, что он забыл об осторожности:
«Я странен, а не странен кто же? Тот, кто на всех глупцов похож; Молчалин, например...»
И стоило прозвучать, этому имени в устах Чацкого, Софья опять замкнулась, спряталась в сумерки, прервала разговор. Чацкий «держит ее», но чтобы удержать, чтобы узнать истину, ему приходится скрыть свое отношение к Молчалину, сказать себе:
«Раз в жизни притворюсь». И все несуществующие достоинства готов приписать Молчалину Чацкий, всё, кроме одного - искренности и самоотверженной силы чувств:
«Но есть ли в нем там стать,
Те чувства, пылкость та,
Чтоб кроме вас ему мир целый
Казался прах и суета? Чтоб сердца каждое биенье
Любовью ускорялось к вам?»
Чацкий не требует от Софьи ответных чувств, ведь невозможно требовать пылкости любви, он хочет только одного - узнать логику ее поступков, он хочет знать те достоинства, которые заставили ее выбрать Молчалина. И если она сделает это, он откажется, как он говорит, от всего, что теперь в нем заставит замолчать любовь,
Чацкий чувствует пропасть между своими чувствами и понятиями и происходящими на его глазах сближением ничтожного Молчалина с Софьей, И эта пропасть раскалывает его прежний мир, сдвигает и переворачивает все его представления, поэтому он чувствует себя на грани катастрофы. Чацкий первый произносит слова о сумасшествии!
«Но вас он стоит ли? вот вам один вопрос. Чтоб равнодушнее мне понести утрату... Мне дайте убедиться в том...»
Потом
«От сумасшествия могу я остеречься; Пущусь подалее простыть, охолодеть, Не думать о любви...»
Итак, любовь к Софье приводит Чацкого на грань безумия, так как нельзя сохранить одновременно это чувство и весь строй своих представлений о жизни, о человеке. Софья «про себя» в ответ на это искреннее признание Чацкого замечает: «Вот нехотя с ума свела» Однако, желая образумить Чацкого она перечисляет такие достоинства Молчалина, которые заставляют Чацкого сказать: «Шалит, она не лю6ит». И в самом деле, как Чацкий может в добродетелях числить то, что Молчалин «безмолвием обезоружить Фамусова, «от старичков не ступит за порог.., с ними целый день засядет, рад не рад, играет...»
И в конце разговора поэтому любовь Софьи к Молчалину остается для Чацкого «загадкой», хотя он понимает, что близость к ней потеряна навсегда и только «воспоминания об том, что невозвратно», его «согреют, оживят... отдохнуть дадут.»
Появление Молчалина заставляет Чацкого раздумывать о том, «какою ворожбою умел к ней в сердце влезть», этот услужливый человек, который всегда «на цыпочках и не богат словами». Однако под напором вопросов Чацкого Молчалин разговорился настолько, что обнаружил свои принципы жизни («умеренность и аккуратность, «ведь надобно ж зависеть от других»).
Грустную иронию Чацкого Молчалин принимает за досаду неудачника и начинает поучать его, открывать ему «пути спасения», Чацкого раздражает этот снисходительный тон его собеседника, он становится резким («Слыхал что вздорная», «Пустейший человек из самых бестолковых») и противопоставляет рабскому смирению Молчалина, самый удобной в барской Москве форме продвижения к «почестям и знатности», свою программу независимости, свободы и искренности («Зачем же мне мнения чужие только святы?», «Я глупость и не чтец», «Когда в делах – я от веселья прячусь, когда дурачаться – дурачусь»).
В этом столкновении с Молчалиным слышится уже предвестия расхождения Чацкого со своей Фамусовской Москвой, её идолами – Татьяной Юрьевной, Фомой Фомичём…
Но Чацкий пока озабочен загадками любви, и откровенность Молчалина заставляет его сделать вывод, обратный реальному:
«С такими чувствами, с такой душой
Любим!... Обманщица смеялась надо мной!»
Чацкий ищет оправдания чувствам Софьи и обманывается, потому что всё то, что презримо им в барской Москве Фамусовского мира возвышает человека со всей очевидностью.
Вот после суеты приготовлений начинают появляться гости. Первыми появляются Горичи. Наталья Дмитриевна полна оживления и кокетства. Войдя в залу, она с удовольствием оглядывает себя, прихорашивается, а потом ищет глазами того, кто мог бы полюбоваться ею, и замечает Чацкого, рассказывает ему о своём «приобритении» - муже. И говорит она о Платоне Михайловиче как о своём новом туалете (совсем как потом в разговоре с княжнами Тугоуховскими: «Нет, если б видели мой тюрлюрлю атласный!»). Интонации её почти буквально совпадают с репликой Молчалина, восторгавшегося собачонкой старухи Хлестаковой.
МОЛЧАЛИН:
Ваш шпиц – прелестный шпиц, не более напёрстка…
НАТАЛЬЯ ДМИТРИЕВНА:
Мой муж – прелестный муж вот он сейчас войдёт…
Шпиц, тюрлюрлю, муж – всё это предметы тщеславия, всё демонстрируется, «сокровища» выставляется для обозрения. Но вот появляется и Платон Михайлович. Чацкий едва узнает в этом располневшем, вялом человеке с потухшими глазами и ленивыми движениями прежнего резвого его товарища. Наталья Дмитриевна сменила в муже всё: не только военный костюм, но и привычки, движения, взгляды и её тщеславие утешано неосуществлённых успехов мужа:
«И утверждают все, кто прежде знал,
Что с храбростью его, с талантом,
Когда б он службу продолжал,
Конечно, был бы он московским комендантом.»
Но гораздо больше устраивает Наталью Дмитриевну собственная роль главнокомандующего; она повелевает мужем безусловно, придумывая ему болезни («все рюматизм и головные боли»). Занятия, которых он не любит, образ жизни, который ему чужд («Платон Михайлович город любит»). С какой неуклюжестью Наталья Дмитриевна осуществляет свою заботу, похожую на дрессировку, как при всех нежных словах крепчает ее повелительный голос:
«Ах! мой дружочек!
Здесь так свежо, что мочи нет,
Ты распахнулся весь и расстегнул жилет.
Послушай разочек, мой милый, застегнись скорей. Да отойди подальше от дверей,
Сквозной там ветер дует сзади!
Мой ангел, бога ради,
От двери дальше отойди.»
От этих забот Платон Михайлович увял. Чацкому уже не о чем с ним говорить.А вот появляются князья Тугоуховские, влекомые шестью щебечущими дочерьми. Их восторженные восклицания, и всплески рук, и взгляды, высматривающие новые фасоны платьев, особенно подчеркивают дряхлую неповоротливость глухого князя со слуховой трубкой и скрипуче-растянутый голос княгини, с трудом выговаривающей слова: «От - ставной?»; «И хо-лостои?; «Бо-гат?», Но какая цепкость в этих дряхлых стариках! Едва появившись на балу, княгиня ищет женихов для своих дочерей, Заметив Чацкого, узнав, что он не женат, тут же посылает за ним князя:
«К нам на вечер, в четверг, проси скорее Натальи Дмитриевны знакомого: вон он!»
Это прямо-таки охотничье преследование, способность, столь неожиданная в этих дряхлых стариках! Но Тугоуходские, действительно, глухи ко всему, кроме званий и богатства. Узнав, что Чацкий не камер-юнкер и не богат, княгиня «громко, что есть мочи», кричит мужу:
«Князь, князь! Назад!»
Язвительная и высокомерная графиня Хрюмина, гордящаяся своей знатностью и французским языком, «отъявленный мошенник» Загорецкий, рекламирующий свою способность заполучить то, чего «никто достать не мог», властная Хлестакова, привезшая арапку, Скалозуб, важно преподающий всем устав и знакомящий с «форменными отпличками» («В мундирах, выпушки, погончики, петлички») - каждый из гостей воодушевлен самоутверждением, и потому они не очень нежны друг к другу. Графиня - внучка при Тугоуховских, как бы не замечая их, роняет:
«Ах, grand’ maman! Ну, кто так рано приезжает?
Мы первые.»
Княгиня Тугоуховская не остается в долгу:
«Вот нас честит!
Вот первая, и нас за никого считает!
Зла, в девках целый век…»
Самоуверенная Хлестакова с трудом переносит самоуверенного Скалозуба и при уходе говорит:
«Ух! Я точнехонько избавилась от петли;
Ведь полоумный твой отец:
Дался ему трех сажень удалец,-
Знакомит, не спросят, приятно ли нам, нет ли?»
Дух общей вражды поддерживается и соревнованием в тщеславии, и поисками женихов. И здесь почти каждый из гостей - угроза другому. Вслед за княгиней Тугоуховской графиня Хрюмина повторяет ее фразу, уж прямо обращаясь к Чацкому: «Вернулись холостые?» И это первый ее вопрос к собеседнику. Фамусов упорно ищет жениха для Софьи:
«Где Сказолуб Сергей Сергеевич? а?
Нет, кажется, что нет. - Он человек заметный –
Сергей Сергеевич Скалозуб,»
Последние слова Фамусов произносит так громко, с таким упоением, что Хлестакова одергивает хозяина дома:
«Творец мой! Оглушил звончее всяких труб!»
Так разноликие гости и устроитель бала сходятся в целях этого вечера, первое упоминание о котором уже звучало лицемерием:
«Съедутся домашние друзья,
Потанцевать под фортепьяно-
Мы в трауре, так балу дать нельзя.»
«Домашние друзья» оказываются соревнующимися в показывании своих достоинств, поисках «танцовщиков» и расположения друг к другу не обнаруживают. Молчалин действительно здесь необходим, «как шумовой отвод»:
«Кто другой так мирно все уладит!
Там моську вовремя погладит!
Тут впору карточку вотрет!»
И как единодушное признание Молчалина, так же всеобще раздражение, которые все испытывают при встрече с Чацким. Чем Чацкий успел досадить каждому? Наталья Дмитриевна испугалась за мужа: присутствие Чацкого слишком «свежо» для Платона Михайловича, и «сквозняк» воспоминаний может вернуть его к прежней вольности. Графине-внучку Чацкий успел заметить, что ее высокомерие неосновательно: она всего лишь одна из «подражательниц модисткам». Хлестакову возмутил непочтительный смех Чацкого. Молчалину он (.отсоветовал в Мосте служить в Архивах». Фамусов при Чацком не чувствует возможности свободного проявления себя:
«Чуть низко поклонись, согнись-ка кто кольцом,
Хоть пред монаршиим лицом,
Так назовет он подлецом!»
Оскорблены их лучшие порывы, сами основания их жизни Чацкий отверг - как-то мимоходом, не то чтобы нападая на них, просто не признавая. Раздражение общества ищет выхода и наконец прорывается слухом о сумасшествии Чацкого.
Почему именно Софья оказывается источником этого слуха? Софья раздражена: Чацкий в мимолетной встрече с ней на балу успел оскорбить Молчалина, сказав даже: «В нем Загорецкий не умрёт!» Софья пыталась остановить эту ироническую тираду, боясь, как бы слова Чацкого не были услышаны и разнесены любопытствующими и скучающими гостями. Чацкого остановить нельзя. Теперь, после разговора с Молчалиным, после того как он увидел «громоотвод» в действии, Чацкий знает, как сильно отличается истинное лицо Молчалина от героя Софьиных мечтаний. И Чацкий пытается ей об этом сказать, хотя она не хочет истины, страшится ее. Гнев Софьи обращаемая на Чацкого:
«Ах! Этот человек всегда
Причиной мне ужасного расстройства!
Унизить рад, кольнуть; завистлив, горд и зол!»
И в разговоре с господином N она невольно роняет:
Он не в своем уме.»
Ей так легче, ей приятнее объяснить язвительность Чацкого безумием любви, о которой он сам говорил ей. Обмолвившись случайно, Софья сначала испугалась своего признания. «не то чтобы совсем...» - «помолчавши», говорит она потрясенному скандальной новостью N. Но видя, что «готов он верить»., Софья «смотрит на него пристально» и подтверждает свои как будто случайно вырвавшиеся слова. Ее предательство - обдуманная месть:
«А, Чацкий! Любите вы всех в шуты рядить,
Угодно ль на себя примерить?»
И слух о сумасшествии Чацкого начинает распространяться с поразительной быстротой. Один повторяет: «С ума сошел...» - для того, чтобы убедиться, так ли думают другие (ведь общественное мнение» - закон для людей этого круга). А эти другие, у которых спрашивают, не хотят выглядеть неосведомленными. Загорецкий, которого ценят именно за то, что с ним «не надобно газет», не хочет ударить в грязь лицом и тут же, мгновенно придумывает историю сумасшествия Чацкого, которого он в лицо-то с трудом признает:
«С ума сошел!»
ЗАГОРЕЦКИЙ:
«А! Знаю, помню, слышал.
Как мне не знать? Примерный случай вышел;
Его в безумную упрятал дядя-плут...»
Графиня-внучка, услышав уже от Загорецкого, что Чацкий сошел с ума, не преминула подчеркнуть свою проницательность:
«Представьте, я заметила сама.»
Но радостнее всех воспринимает эту весть Фамусов:
«О чем? О Чацком, что ли?
Чего сомнительно? Я первый, я открыл! Давно дивлюсь я, как никто его не свяжет!»
От скучающей надменности не осталось и следа. Все возбуждены, оживлены. То и дело мелькают реплики: «Пойду-ка я, расправлю крылья», «пойду, осведомлюсь». Мужчины потирают от удовольствия руки, дамы стремительно скользят по гостиной. Забыта нехватка танцовщиков, взаимные распри, зависть друг к другу. Любопытство к скандалу и желание преследовать жертву объединили всех.
Слух растёт и ширится, Начавшись с осторожного перешептывания г. N. и г.Д, он все смелеет, голоса гостей звучат все громче и переходят в крик двух стариков: графини-бабушки и княэя Тугоуховского, Графине «уши заложило», и она, негодуя, что все оставили ее, выговаривает князю:
«Князь, князь! Ох, этот князь, он по палам, сам чуть тышит!
Князь, слышали?
Он ничего не слышит!
Что? Глух, мой отец; достаньте свой рошок.
Ох! Глухота польшой порок.»
Этот разговор глухих очень смешон, но он - зеркало отношений всех гостей. Каждый из них занят собой, каждый - почти не слышит другого, бросает и убегает, чтобы прокричать следующему.
Но вот уже о сумасшествии Чацкого всем известно. Сообщить больше некому, удивить этим уже нельзя, да и все убеждены твердо: «Безумный по всему». Тогда начинается обсуждение того, почему Чацкий «в его лета с ума спрыгнул». Фамусов с его животным объяснением всего происходящего (вспомним его календарь) указует на наследственность:
«По матери пошел, по Анне Алексеевне; Покойница с ума сходила восемь раз.»
Хлестакова начинает мотив, отдавшийся близким всем:
«Чай, пил не по летам. Шампанское стаканами тянул».
Ее поддерживают:
«Бутылками - с, и пребольшими.
Нет-с, бочками сороковыми».
Но очень скоро такая причина показалась слишком невинной. И вслед за смешными пересудами в гостях появилось что-то зловещее.
«Ученье - вот чума, ученость - вот причина
Что нынче пуще, чем когда,
Безумных развелось людей, и дел, и мнений,» -
Так Фамусов доводит раздражение, которое томило всех, до откровенной позиции воителей «века минувшего». И тут у каждого из гостей оказывается враг, который как-то объединился в их представлении с Чацким; лицеи и гимназии, педагогический институт и князь Федор, химии и басни, профессора и, главное, книги. Многочисленность этих врагов вызывает уже не раздражение, а злость, не опасение, а страх.
Дело, оказывается, не только в Чацком, которого лицемерно можно и пожалеть («Был острый человек, имел душ сотни три» - это последнее вызывает сочувствие Хлестаковой), Тревожит новое и непонятное направление жизни, и уже рождаются проекты пресечения зла. Скалозуб спешит обрадовать всех: в школах «будут учить по-нашему: раз, два». Фамусов мечтает о большем; «Забрать все книги бы, да сжечь».Появление Чацкого приводит всех в трепет. Клеветники сами испугались своей выдумки. Это особенно нелепо потому, что Чацкий подавлен всем, что он видел и слышал:
«Да, мочи нет: мильон терзаний
Груди от дружеских тисков,
Ногам от шарканья, ушам от восклицаний,
А пуще голове от всяких пустяков,
Душа здесь у меня каким-то горем сжата,
И в многолюдстве я потерян, сам не свой.»
Чацкий возмущен духом «пустого, рабского, слепого, подражанья, он оскорблен поклонением ничтожеству (дело не только в том, что барышень пленил французик из Бордо; пустота всегда ищет кумиров: отсутствие собственной жизни, полноты ее, ведет к рабскому копированию чужой, к уподоблению). И этот монолог его - единственная во время бала речь, где говорится о вещах высоких и значительных. Чацкий занят этими серьезными вещами настолько, что не знает, что его объявили сумасшедшим. Но одиночество свое он чувствует все время до того, как вес оставили его из страха, что «затеет драться он». Гнев Чацкого для фамусовских гостей непонятен, они пугают этот высокий гнев со скандальностью и в страхе разбегаются.
В конце III действия Грибоедов ремаркой подчеркивает, как сценически откровенно стало одиночество Чацкого: «Оглядывается, все в вальсе кружатся с величайшим усердием. Старики разбрелись по карточным столам». Это уже итог. Чацкий еще долго в сенях фамусовского дома будет прощаться с прошлым, слушать вздор Репетилова, отрезвится позором Софьи, но путь «Вон из Москвы!» указан ему уже здесь.
Ничтожество не терпит в своей среде высокого. Это высокое озлобляет, смущает, дразнит людей низких. И они объявляют благородное безумным, чтобы избавиться от опасности, самоутвердиться. Высокие порывы кажутся неестественными в этом обществе, нелепыми, даже смешными. Ведь Чацкий им смешон, хотя они боятся его. Смесь страха и желания потешиться, утвердить свое превосходство и заставляет их с таким упоением твердить: «С ума сошел!» Этот поединок не новый, но и не стареющий. Безумным в Эльсиноре казался Гамлет. В 1833 году Пушкин написал стихотворение «Не дай мне бог сойти с ума», чувствуя что желание воли и непокорности вот-вот будут объявлены преступлением безумца. И в дальнейшем русская литература не раз возвращалась к теме благородного, трагического безумия. В «Красном цветке» Гаршина и сумасшедшем доме оказываемая человек, решившийся на подвиг, на самоотречение в борьбе со злом. В «Палате №6» Чехова жажда справедливости была заперта и доме для умалишённых.
Ничтожество всегда стремилось сделать благородство своей жертвой. Но поединок не прекращается. Ведь человека нельзя освободить от человечности.
2. «Евгений Онегин»
В замечательном романе А. С. Пушкина «Евгений Онегин» сцены бала являются ключевыми. И так же, как все географическое пространство романа можно разделить на три основные части: Петербург, Москва и провинция, так и сцены бала можно распределить условно по трем группам:
1). Петербургский бал (описанный в 1 главе) и светский раут, на котором Онегин снова встречает Татьяну (гл,8) ;
2). Московский бал в Благородном собрании (гл.7) ;
3). Бал на именинах Татьяны в деревне (гл.5).
Описание бала, на который приезжает молодой Онегин, завершает картину петербургской жизни героя, быт, одежда, времяпроведение которого раскрывают читателю его интеллектуальный облик.
На балу у Лариных танцует уже совсем другой Онегин. Разочарованный, уставший от светских развлечений и охладелый душой, он решает вновь прибегнуть к хорошо знакомой ему «науке страсти нежной», чтобы «позлить» Ленского, результатом чего становится дуэль и смерть юного поэта и отъезд Онегина из деревни.
У колонны бальной залы московского Дворянского собрания Татьяну замечает «какой-то важный генерал» - этот бал определяет ее судьбу.
И, наконец, попавший «с корабля на бал» (но бал - только в переносном значении, поскольку раут - это «вечернее собрание без танцев», как поясняет сам Пушкин в примечаниях) Онегин, окончивший свои странствия, встречает Татьяну - уже «неприступною богиней роскошной, царственной Невы» - и вдруг делается безнадежно влюбленным.
Так, на паркете бальной залы происходят важнейшие события в жизни героев романа. Не случайно у Пушкина появляется сравнение танец жизни:
«Однообразный и безумный
Как вихорь жизни молодой,
Кружится вальса вихорь шумный...»
Бал становится в один ряд со словами «блеск», «шум», «вихрь», «говор», «младость», «радость». Бал - это движение, а значит молодость - яркость красок и звуков.
И не случайно в отрывке 1835 года «В мои осенние досуги», с иронией отзываясь на настойчивые пожелания продолжить роман, Пушкин пишет: